Жанр: Философия
Артур шопенгауэр. философ германского эллинизма
...равовую
терминологию - терминологию, которая столь случайна и специфична, что непригодна
для описания самых скрытых уголков человеческого сердца. И когда он говорит о
внутреннем состоянии, на сцену выступает "весь суд присяжных, включая
обвинителя, судью, истца, адвоката и приговор" (ОМ, 9). Кроме того, Кант
полагает, что мы воспринимаем судью в этом мистическом спектакле - судебной
драме - не просто как обладателя независимого статуса по отношению к нам, но и
как обладателя безграничных знаний и абсолютного права подчинять нас. Тот факт,
что в таких утверждениях Кант не предполагает объективной истины, но только
очерчивает субъективную необходимую форму мысли, не умаляет значимости
используемых им образов.
В заключение Шопенгауэр приходит к выводу, что если учесть все вышесказанное об
идеях Канта, то мы будем вынуждены признать полную несостоятельность теории
Канта; говоря в общем, она не есть руководство для наших действий. И все же в
ней есть один аспект, в области морали, который Кант исследовал. Аспект этот
связан с нашей проблемой и имеет к ней непосредственное отношение. Шопенгауэр
имеет в виду теорию свободы, разработанную Кантом, и проведенное им различие
между двумя взглядами на нас самих. С одной стороны, мы видим себя как явления,
подвергаемые стро334
гой причинной необходимости, а с другой - мы рассматриваем себя как часть
"интеллигибельного мира" вещей в себе. Мы уже подчеркивали значение, которое
Шопенгауэр определил этому различию, когда создавал свою философскую систему,
несмотря на те ошибки, которые, по его мнению, привели к искажению предложенной
Кантом формулировки этой идеи. Это различие можно столь же плодотворно применить
и в данном специфическом контексте, так как, для того чтобы понять мораль, мы
должны понять самих себя, и более того - понять себя не только используя методы
эмпирической психологии, а глубже и шире: другими словами, наше понимание себя
должно быть метафизическим.
Далее, Шопенгауэр разъясняет смысл, который он вкладывает, употребляя это
различие, использованное Кантом для разъяснения статуса людей как моральных
субъектов в мире, и который отличается от того, что имел в виду Кант. В
частности, Шопенгауэр не имеет в виду понятие моральных субъектов как субъектов,
постоянно прислушивающихся к правилам, сформулированным по приказу разумного
правителя, живущего в их собственных сердцах (а возможно, и в сердце самой
реальности), и подчиняющихся им. И это совершенно справедливо, так как теория
Канта создает не только трудности в философии, но и интуитивно поражает нас,
ошибочно полагая, что истинно добродетельны поступки из "намеренной воли,
которая принимает во внимание только закон". Такое предположение аналогично
тому, как если бы он утверждал, что каждое произведение искусства может
создаваться только при условии точного следования эстетическим канонам. Но как в
искусстве, так и в этике истинно как раз обратное: Шопенгауэр считает, что
художественный талант схож с добродетелью.
335
Ответственность и проблема свободы
Анализ проблемы нравственной свободы, предпринятый Шопенгауэром, в сущности,
является повторением его ранних, достаточно категоричных идей относительно
поступков человека и их связи с его волей: в действительности он полагал, что
его этическая доктрина должна рассматриваться как неотъемлемая составная часть
его философской системы в целом. Так, например, он продолжает критиковать
утверждения, что в соответствии с определенными понятиями, которые мы смогли
постичь рационально или интеллектуально, какими мы должны стать, как мы должны
себя вести, мы можем заранее определить наше поведение или исправить какие-либо
черты характера личности или образа жизни. Очевидно, что Шопенгауэр не
намеревается трактовать популярное мнение или "здравый смысл" как окончательный
критерий или считать общепринятые мнения священными, рассматривая понятие и
язык, которыми пользуются для анализа таких убеждений.
Он считает, что при ближайшем рассмотрении может оказаться, что значимость
данных самоанализа, к которым обращались при обсуждении человеческой свободы,
зачастую была неверно истолкована. И уже по этой причине мы не должны исключать
возможность того, что язык, на котором мы привыкли выражать свои мысли, говоря о
намерениях и выборе, может вводить нас в заблуждение или же быть двусмысленным.
Как философское учение теория, утверждающая, что поведение человека в некотором
смысле строго "детерминировано", имеет длинную историю, причем в ее поддержку
приводились самые различные доводы. Например, в одном случае эта доктрина была
доказана на основании чисто научных или предполагаемо научных утверждении; в
другом случае - на основании исторических доказательств; в ряде других случаев
она была доказана с помощью исчерпывающих метафизических объяснений, лежащих в
основе структуры мира и определяющих место человека в нем. И в соответствии с
этими различными видами доказательств можно найти такое же разнообразие среди
видов потребностей, которым подчинены как действия людей, так и все, что
находится во вселенной. Таким образом, кроме понятия причинной
детерминированности, которая рассматривается как нечто, предполагающее действие
неизменных эмпирических законов, также использовались другие понятия, например
логической или квазилогической необходимости.
Но какой бы вид детерминизма не был предложен, обычно (хотя и не всегда)
признавали, что такие теории имели подтекст, наводящий на неприятные
размышления, касающиеся традиционных идей о свободе человека. Если принять за
истину, что выбор, который делают люди, и все их поступки действительно есть
продукт неизбежной необходимости любого вида, то это наверняка означает
невозможность поступать и выбирать по-иному, чем мы поступали на самом деле.
Тогда как мы можем продолжать считать себя свободными, самоопределяющимися
субъектами, кому закономерно приписывается моральная ответственность за свои
поступки?
Далее Шопенгауэр утверждает, что, с одной стороны, положения философского
детерминизма были абсолютно обоснованны. Тем не менее, он предоставил достаточно
необычное объяснение доктрины детерминизма, используя как эмпирические, так и
метафизические идеи таким образом, что стало возможно (как он считал)
согласовать теорию с верой в существование свободы человека и его
ответственности, и, следовательно, подтвердить кантовское понимание того, что,
хотя каждый поступок человека может иметь полное объяснение, мы можем в то же
время оставаться свободными "внутри себя", или "ноуменально".
Объясняя, как возможно такого рода согласование идей, Шопенгауэр, в первую
очередь, старается показать, что различные известные аргументы, которые
использовались при попытке подорвать детерминистскую теорию, совершенно
неприемлемы. Далее мы покажем, что те факты, на которые они опираются, вполне
можно считать понятными в рамках его собственной теории. Рассмотрим, например,
хорошо известные возражения против идеи свободы воли - чувство свободного
воления есть базисная данность самосознания, чего не может объяснить или
прояснить ни одна философская теория: Шопенгауэр критикует Мэн де Бирана, как и
многих других, за использование этого утверждения в качестве доказательства,
поскольку что же оно доказывает на самом деле? Начнем с того, что утверждение не
проясняет, почему мы должны соглашаться с тем, что такие психические или
"внутренние" переживания должны мыслиться как гарантии сами по себе (как
полагают те, кто выдвигает возражение, о котором идет речь). Как известно,
детерминизм, во всяком случае в его наиболее известной форме, утверждает, что
любое действие, совершаемое индивидуумом при любых обстоятельствах, происходит в
строгом соответствии с законом причинности, которому также подчинены все
природные явления; как таковой, он рассматривает исключительно объективные
причинные связи, в соответствии с которыми происходят и взаимодействуют
феноменальные явления и события, или, другими словами, он рассматривает то, что
лежит вне сферы внутреннего самосознания человека и его переживаний. Кажется
вполне вероятным, что мы можем ощутить удовольствие свободы выбора, как об этом
говорят те, кто проповедует идею освобождения, и, тем не менее, что бы мы ни
совершали, все же оставаться в рамках, определенных причинными отношениями, как
было описано выше.
И так же вполне вероятно, что такая идея - одна из тех, которые едва ли
воспринимаются серьезно; мы с трудом можем поверить в то, что данные
самосознания могут вести к заблуждениям или быть обманчивыми, когда мы
рассматриваем нашу истинную природу с объективной точки зрения. Поэтому мы можем
рассмотреть другую возможность, а именно, что данные самоанализа были
неправильно поняты и интерпретированы ошибочно; именно это предположение
Шопенгауэр рассматривает как истинное. Так, во второй части своей работы "О
свободе воли" он проводит анализ, который, как он считает, разъясняет проблему
"внутреннего переживания свободы" в истинном свете.
В самом начале своего рассуждения Шопенгауэр замечает, что он даже не пытается
отрицать, что мы обладаем внутренним (то есть не перцептуальным) сознанием
"актов воли", которые проявляются внешне в видимом поведении: не является ли это
утверждение основой всей его системы? И мы можем, если захотим, ясно выразить
это неосознанное и нечетко данное сознание фразой: "Я могу делать, что я хочу",
при этом всегда помня, что моя воля и поступок или поступки, в которых воля
внешне "объективируется", не связаны друг с другом причинно-следственной связью.
Так же неоспоримо, что в конкретной ситуации мы часто осознаем существование
более чем одной возможности нашего действия, в том смысле, что мы не осознаем
существования внешнего препятствия или помехи, которые не позволят нам совершить
действие х вместо действия у, если бы мы захотели совершить действие х.
Но ни одно из признанных утверждений не следует путать с совершенно другим
утверждением о том, что в каждом конкретном случае мы могли бы желать и,
следовательно, поступать в соответствии с нашим желанием по-другому, чем мы в
действительности пожелали и поступили; поскольку источником либералистского
тезиса является самосознание, то в его основе лежат факты или оценки, которые мы
неправильно понимаем, - то есть иллюзия. Истина состоит в том, что мы зачастую
не знаем, как поступим в том или ином случае, пока этот случай не наступит; как
утверждает Шопенгауэр, направление нашей воли известно, на самом деле не a
priori, a a posteriori, то есть только после "акта воли", как его понимает
Шопенгауэр.
Также очевидно, что мы часто можем представить себе, как выбираем наше возможное
поведение: каждый из вариантов имеет свою привлекательность или свою цель, и, по
мере того как мы проигрываем свои действия в воображении, нам кажется, что мы
можем повлиять на нашу волю, что и позволит совершить желаемое действие.
Так, Шопенгауэр описывает человека, который в конце рабочего дня рассматривает
альтернативы своего дальнейшего поведения: он может пойти прогуляться или зайти
в клуб, также он может пойти в театр или навестить своих друзей и вообще уехать
из города, отправившись в путешествие по миру, и больше никогда не вернуться, но
он не совершит ни одного из этих возможных поступков, он поступит совершенно поиному,
причем исключительно в соответствии со своей волей, - он пойдет домой к
своей жене. Рассмотрев ситуацию с этой
точки зрения и предположив, что каждая возможность по мере появления в
воображении оказывает на человека определенное влияние, он может легко убедить
себя, что поступок, который он совершил, не был неизбежен, что он, несомненно,
мог бы "пожелать" поступить иначе и что действие, которое он совершил, было
определено не чем иным, как его собственным свободным выбором.
Но что он имеет в виду, когда говорит о "свободном выборе"? То, что человек
совершил, сделал ли он это действительно в соответствии со своей волей? Но мы
этого и не отрицали. Или то, что его воля зависит от него и что он один желает
того, чего желает? Это тоже не отрицалось; и вряд ли мы могли отрицать, так как
это просто тавтология. Однако ни один из этих доводов не может ни на шаг
приблизить нас к решению этой проблемы, что человек, являясь индивидуумом, каков
он и есть, и находясь в определенной ситуации, в определенном месте и в
определенное время, имея несколько моделей своего поведения, мог бы поступить
иначе, чем поступил, - таково заключение, к которому мог бы прийти Шопенгауэр,
если бы рассмотрел проблему глубже и не поддался ошибочным доводам.
В определенной мере то, что Шопенгауэр говорит здесь, напоминает возражение Дж.
Э. Мура, которое он предложил, чтобы объяснить высказывание: "В том случае я мог
бы поступить иначе". Мур полагал, что оно могло значить не более чем "я мог бы
поступить иначе, если бы захотел", и предложил, что если это так, то тех, кто
отрицает, что мы имеет свободу воли, можно понять, как если бы они отрицали
следующее: "то, что нам всегда следовало бы делать иначе, даже если бы наше
желание было иным" [1]. В ответ на это можно сказать (как
признал сам Мур), что проблема свободы воли заключается не в вопросе, что нам
следовало бы сделать, если бы мы пожелали или сделали абсолютно другой выбор, а
в вопросе - могли ли мы пожелать или поступить по-другому. Таким же образом
Шопенгауэр доказывает, что в случае с человеком, которого он описал, возможно,
что тот полагал, и полагал правильно, что, если бы он пожелал на самом деле
поступить по-другому, скажем пойти в театр, например, он не смог бы сделать то,
что он сделал. Но этот ответ вряд ли решает проблему свободы человека в пользу
свободы воли человека, и Шопенгауэр считает, что он не относится к данной
проблеме. Говоря о жизненно важной теме, о самой проблеме возможности выбора, он
продолжает доказывать (как было упомянуто ранее), что предложение рассматривать
эту проблему исключительно с точки зрения субъекта, который сталкивается с
выбором из двух или более альтернатив, даже если мы согласимся с этим
предложением, тем не менее не приведет к доказательствам в поддержку сторонников
доктрины о свободе воли; поскольку не является истинным утверждение, что
ощущение возможности выбора или убеждение в его возможности присуще внутренней
природе субъекта и является ее необходимым и неотъемлемым свойством, или, по
крайней мере, в том смысле, который ему придают.
1 Мур Дж. Э. Ethics (Этика). Гл. V.
Можно предположить, что традиционные сторонники доктрины о свободе воли,
рассуждая об основных "переживаниях" или "ощущениях" свободы, использовали
неясные и неудачные термины для выражения своих взглядов. С другой стороны,
попытка Шопенгауэра разрушить их доказательства, показывая, будто они основаны
не на чем ином, как на психологической иллюзии, имеет очень любопытные
особенности, которые связаны с его решимостью показать природу человека и его
сознания со всех сторон в соответствии с той позицией, которая определена в его
общей теории. В этом случае, как и прежде, когда он критиковал понятие человека
как субъекта, подчиненного господству его собственного интеллекта или разума, он
зачастую пытается интерпретировать понятия, относящиеся к рассуждению и принятию
решения, таким образом, что они подчинены, или, скорее, включены, в более важные
(для него) идеи - идеи предсказания и предвидения предопределенных последствий.
И именно такое рассуждение придает тому, что он говорит, дух парадокса, что
затрудняет, говоря в общем, нам увидеть, как мы можем постичь нашу роль в
контексте практического выбора так, как советует нам он. Если мы вспомним, что
Шопенгауэр имеет в виду, рассматривая практическое размышление, то мы также
вспомним, что он иногда говорит о такого рода размышлениях, используя выражения,
которые, возможно, и подходят для тех случаев, когда мы сомневаемся или
стараемся предугадать, но абсолютно неуместны, когда мы принимаем наше
собственное решение. Таким образом, он часто стремится показать, будто наша
неуверенность, как следует поступить в будущем, в том смысле, как представлено
здесь, аналогична неуверенности относительно того, что случится при естественном
ходе событий; это то же самое, если бы мы говорили о бревне, стоящем вертикально
и потерявшем равновесие, что "оно может упасть как вправо, так и влево", при
этом слово "может" констатирует наше неведение фактов. Если бы нам были известны
факты, то мы могли бы с уверенностью предсказать, что в действительности должно
произойти (том I).
Подобным образом он говорит о наших рассуждениях, когда мы взвешиваем
преимущества одного побуждения и возможных решений над другими, которые,
вероятно, будут согласовываться с нашими желаниями, когда придет время
действовать или представится удобный случай для поступка. И на основании этих
"данных" мы можем прогнозировать наше действительное поведение. Он допускает,
что во всех рассуждениях, предшествующих нашему действию, необходимо уяснить для
самих себя и представить "в ясном свете" все возможные факторы, которые могут
иметь отношение к нашему выбору, так что "каждый мотив может оказать влияние на
волю, когда придет время", и если будет допущена "интеллектуальная" ошибка, то,
возможно, воля приведет к совершению чего-либо, что в противном случае могло и
не случиться (том I). Однако помимо этого нет ничего (как может показаться), что
мы можем сделать, чтобы "помочь нашему выбору", и мы можем только пассивно
ожидать результата.
Можно возразить этому странному размышлению, которое может привести к
уничтожению, или, по крайней мере, к неясности решающих различий между
теоретическими проблемами и практическими: в частности, становится неясным
различие между сомнением, связанным с незнанием, что произойдет (поскольку,
скажем, недостаточно информации или свидетельств), и сомнением в связи с
незнанием, что делать (где человек считает себя субъектом, способным вмешиваться
в ход событий и вносить изменения в мир). Возможно, что эти виды неуверенности
связаны друг с другом: например, может вызвать спор, что поскольку, если перед
человеком стоит некая проблема, имеющая подлинную практическую ценность и
требующая решения с его стороны, то с позиции независимых эмпирических оснований
у него нет абсолютной уверенности, что он будет действовать, как задумал, когда
придет время, так как, если бы он был уверен в своих действиях, это означало бы,
что он рассматривает ситуацию в определенной мере как выходящую из-под его
контроля.
Тем не менее, факт остается фактом, что, когда человек говорит, что не знает,
как ему поступить, или размышляет над своими дальнейшими действиями в дальнейшей
ситуации, он, как правило, достаточно уверен в том, как ему поступить в будущем,
в отличие от человека, не обладающего достаточной информацией, чтобы с
уверенностью предсказать, что произойдет при возникновении конкретной ситуации.
Он размышляет по-иному, чем в ситуациях, когда сомневается, уснет ли он, если
примет соответствующее лекарство, или потеряет ли сознание в операционной,
наблюдая за ходом операции. И можно сказать, что эти предположения связаны с еще
одной особенностью теории Шопенгауэра. Пытаясь рассмотреть, как кто-либо будет
действовать в определенной ситуации, мне вполне достаточно проанализировать
факторы, которые, по моему предположению (основываясь на знании его личности),
могут повлиять на него и на его выбор. В то время как мои действия в данной
ситуации, где требуется мое личное решение, могут быть совершенно другими, чем
те, которые я предсказывал со стороны, поскольку, рассуждая, я рассматриваю все
за и против совершения определенного поступка.
Другими словами, вопрос, стоящий передо мной, заключается не в том, какие
факторы скорее всего опреде-лят мое поведение (во всяком случае, не в первую
очередь), а, наоборот, состоит в том, какие возможные решения я одобряю или
принимаю сейчас в качестве определяющих или оправдывающих определенное
поведение. Даже если мой прошлый опыт подсказывает мне, какая из возможностей
наиболее приемлема в данной ситуации, я все равно задам себе вопрос, следует ли
мне сейчас руководствоваться прошлым опытом, чтобы сделать правильный выбор,
причем такие размышления, возможно, образуют важную часть тех рассуждений, о
которых идет речь. Без сомнения, раздумывая, что делать, я сопоставляю различные
возможности, пытаясь оценить их преимущества и недостатки.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Было бы ошибкой рассматривать такую оценку, как если бы она была с моей стороны
не более чем попыткой прийти к окончательному решению о том, как я буду вести
себя, когда придет время.
Главным образом, я отношусь к возможностям как к обоснованию своего выбора, но
не как к прогнозу. И если бы меня попросили сделать прогноз и я смог бы сделать
его, то это лишь потому, что я уже сделал свой выбор. Также далее невозможно
рассматривать, как я поведу себя после обдумывания ситуации, аналогично тому,
как я поступлю в том случае, если предоставлю другому человеку определенные
факторы ситуации и оставлю за ним выбор, а сам просто буду строить догадки по
поводу того, как он поведет себя. Но не противоречит ли такое сравнение самому
понятию о том, каким образом принимают решение?
Если мы проследим ход наших размышлений до конца, то можем прийти к заключению
(которое, возможно, выходит за границы традиционного обращения сторонников
доктрины о свободе воли к самосознанию), что не можем принимать решения
относительно нашего поведения только на основе "предсказания", что кажется
достаточно естественным, когда речь идет о предсказании для кого-либо другого.
Мы также не можем рассматривать особенности собственной личности, наших
наклонностей и мотиваций, как если бы они были нам "даны" неизменными,
определяющими наше поведение в будущем так же неотвратимо, как они определили
наши действия в прошлом.
Однако Шопенгауэр не признает этих подходов к проблеме, хотя на них обращали
особое внимание экзистенциалисты, а Сартр подразумевал также именно эти идеи,
когда говорил о различии между "существованием для себя" и "существованием для
других". Неприятие окрашивает не только его теоретическую философию, касающуюся
человеческой природы, но и практические выводы из его философии. Ключ к своей
позиции он выразил формулой: "Operari sequitur esse".
В чем смысл этой доктрины, если не рассматривать ее схоластически?
Точкой отчета у Шопенгауэра стало понятие характера: он полагает, что в первую
очередь мы должны поразмышлять над этим решающим понятием и над фактами
человеческого существования, благодаря чему станет возможно и даже неизбежно
принять силу детерминистического тезиса применительно как к другим, так и к
самим себе. Например, в течение нашей жизни нам постоянно напоминают, насколько
наше поведение соотносится с общепринятым, а также о том, что наши реакции в
стандартных ситуациях не меняются, а остаются стабильными и последовательными.
Таким образом, если мы будем внимательно и честно рассуждать о себе, мы не
сможем не изучить себя так же, как других. И так же, как мы познаем других
людей, приписывая им различные человеческие качества и характеристики, мы будем
оценивать наши собственные характеры и склонности.
Другими словами, мы подразумеваем под эмпирическим характером человека общую
тенденцию его поведения и его поведение в различных ситуациях, связанных с
действительностью во всех сферах его жизни, при этом не забывая не только то,
что произошло, но также предвидя то, что с ним произойдет. Мы рассматриваем
характер человека, не только объясняя, почему он поступил именно так в
определенной ситуации, но также учитывая, как он поступит или поступил бы в
будущем, если (или когда) представится возможность для осуществления его
действий. В обыденном понимании в таком случае человеческий характер накладывает
значительные ограничения на возможность выбора и поведения, а с философской
позиции - это понятие может значительно расшириться.
С философской точки зрения каждый шаг в поведении человека должен определяться
его характером; если мы будем размышлять последовательно, то придем к выводу,
что коль нам известны "мотивы" (будут ли они в виде действительно существующих
ситуаций или вымышленными возможностями для совершения действия в будущем), то
человек будет действовать в соответствии со своим характером, и его реакция на
ситуацию будет вполне предсказуема, даже если на практике мы не можем
предсказать его поведение (скажем, из-за незнания определенных относящихся к
делу обстоятельств). Мы также соглашаемся с этим выводом, когда рассматриваем
наше поведение; каждый должен понять, что, когда речь идет о нем, всегда и без
исключений происходит такое же взаимодействие мотивов и характера.
Говоря в общем, Шопенгауэр был абсолютно убежден, что характер человека никогда
не меняется, но остается таким же на протяжении всей его жизни; иногда может
показаться, что наш характер подвергается изменениям, но это лишь иллюзия. Без
сомнения, часто случается, что кто-то совершает поступок (отличающийся от его
предыдущего поведения), несвойственный его характеру, когда мы объясняем такие
действия как "нехарактерные" для него. Но такое замечание в действительности
скрывает истинное объяснение, заключающееся в различии обстоятельств, но никогда
- в самом характере. Обратимся к простому примеру: человек может поступить
неожиданным удивительным образом, узнав какую-либо новость, о которой не знают
его друзья и знакомые; таким образом, в то время как цель и общее направление
его поведения остаются неизменными, в данной ситуации он знает более эффективные
и результативные пути достижения своих целей, которые теперь есть в его
распоряжении.
Шопенгауэр не отрицает, что фактическое зн
...Поділитися у соцмережах
