Жанр: Философия
Артур шопенгауэр. философ германского эллинизма
...е для Германии первых десятилетий XIX века. И вряд ли его
привлекли более поздние достижения второй половины столетия, связанные с
развитием более цветистого романтического стиля.
1 Briefe (Письма). Изд. "Grisebach". Стихотворение "Кольцо" ("The Rinq") было
издано лично Вагнером в 1853 году.
Глава 6
ЭТИКА И ИНДИВИДУАЛЬНАЯ ВОЛЯ
До сих пор Шопенгауэр проявлял особый интерес к двум проблемам: первая -
проблема границ человеческой мысли и знания, и вторая - характер эстетического
сознания, которое рассматривается, в некотором смысле, как средство
"преодоления" вышеупомянутых границ. Шопенгауэр трактует каждую из этих проблем,
ссылаясь на ключевое понятие - понятие воли, причем последнее рассматривается
как основополагающее, как для внутренней природы самого человека, так и для
мира, к которому он принадлежит как явление феноменальное. Но прежде чем
приступить к подробному объяснению, Шопенгауэр попытался дать определение
человеческой природы, как она есть и как она проявляет себя в поступках
индивида. Тем не менее, многое остается неясным, и эта проблема требует
обсуждения, так как здесь мы сталкиваемся с двумя вопросами, которые, можно
сказать, "касаются каждого непосредственно и... никого не оставляют равнодушным,
стоящим в стороне": проблема, связанная с пониманием этики и, неотделимая от
нее, проблема человеческой свободы.
Шопенгауэр рассматривает эти проблемы в нескольких своих произведениях как
имеющие исключительную степень "серьезности". Первая работа, в которой он
касается этих вопросов, хотя и поверхностно, "Четвероякий корень" (глава VII);
большая часть четвертой книги "Мир как воля и представление" также посвящена
этой проблеме, которая далее рассматривается в его двух последующих трудах: "О
свободе воли" и "Об основании морали" (1841), а также в собрании очерков
"Parerga и Paralipomena", в котором содержится достаточно длинная глава под
названием "Этика". Таким образом, вряд ли можно обвинить Шопенгауэра в
пренебрежении нравственной темой и в отсутствии ее философского анализа.
Важно отметить, что в начале обсуждения проблемы Шопенгауэр предупреждает
читателей, знакомых с другими трактатами по этике, что его дальнейшие
размышления могут их разочаровать. Мысль о том, что философия может быть
"практичной", то есть что она "учит, как себя вести" или "перевоспитывать
характер", - давно устарела, и от нее, наконец, необходимо отказаться: в
действительности задача философии - проводить исследования, а не предписывать,
что надо делать; она может лишь объяснить и интерпретировать то, что происходит.
Ибо здесь, где ставится вопрос о ценности или ничтожности бытия, "о спасении или
уничтожении", решающий голос имеют не ее "мертвые понятия", а именно
"сокровенная сущность" самого человека.
Шопенгауэр обращается к Шлейермахеру и приводит его в качестве примера философа,
который рассматривает такие абстрактные понятия, встречающиеся в сфере морали,
как, например, долг, добродетель, высшее благо, моральный закон, в качестве
точки отправления, а затем с особой тщательностью анализирует эти понятия, при
этом даже не думая обратиться к их источнику, которым в реальной жизни является
человек, в результате чего все его рассуждения оказываются бесполезными и
скучными (том II).
Шопенгауэр пытается избежать этой ошибки и не берет на себя смелость положить
эти понятия в основу правил и всеобщих законов как раз и навсегда данные, а лишь
представляет каждое из вышеупомянутых понятий как некий обобщенный закон морали.
Из этого, однако, не следует, что Шопенгауэр придерживается модной в то время
линии Гегеля, трактующего эти понятия исключительно с точки зрения истории; не
следует ожидать, что Шопенгауэр расскажет какую-либо поучительную историю и
затем объявит ее философией, как если бы эта проблема заключалась лишь в том,
чтобы попытаться проложить путь между началом и концом мира, а затем определить
наше место на этом пути. Помимо ряда других возражений, которые могут возникнуть
при рассмотрении этого вопроса, предпринимается попытка пофилософствовать в
свете закона достаточного основания, попытка скорее найти ответы на такие
вопросы, как "откуда, каким образом, куда и почему", а не на вопрос "что" (том
I).
По мнению Шопенгауэра, существует еще один аспект, к решению которого он
подходит совершенно иначе и который отличает его подход к проблеме морали от его
предшественников и современников, кратко говоря, это - его отношение к такому
понятию, как "теологическая этика". Большинство философов, занимающихся
проблемами морали и придерживающихся общепринятого понимания этой проблемы,
заявляли, что в основе и в оправдании моральных убеждений должна быть воля и
цели внешнего "трансцендентного" бытия, причем это бытие представлялось в виде
сверхчеловека, или Бога, а иногда (менее определен321
но) это бытие представлялось завуалировано, в виде "свода правил" или
"Заповедей". Такая концепция понимания внешнего бытия была общепризнанна не
только на тех основаниях, что являлась неотъемлемой характеристикой законности
любой моральной системы (так как без нее не было бы смысла полагать, существуют
ли обязанности вообще и действительно ли необходимо подчиняться моральным
правилам); но также эта концепция считалась необходимой для мотивации людей
придерживаться в своей жизни признанных моральных правил, так как перед ними
была перспектива поощрения или наказания (в той или иной форме) за то, что они
совершили в жизни.
Шопенгауэр уверяет, что он не собирается касаться "гипотез" подобного рода. Кант
разрушил спекулятивную теологию, разоблачая пустые, голословные "доказательства"
существования Бога (ОМ, 2), и, таким образом, "отделил теологию от философии".
После этого, когда речь заходила о псевдометафизике, он, по крайней мере, не
поднимал бровей от удивления, говоря о мистических "заповедях", "бесконечности"
и "сверхчувствительности", когда было бы больше к месту говорить о таких
понятиях, как "облако - кукушка - земля", - ни к чему "подавать пустые блюда,
накрытые салфетками" (том I).
Шопенгауэр полагал, что моральная философия - была ли она общепринята или нет -
вступила в период кризиса, и основанием для его предположения были понятия,
аналогичные тем, которые лежали в основе мнений, не так давно выраженных в
эстетическом экзистенциализме Сартра и его последователей. Сартр полагал, что
если мы отбросим идею Бога как создателя человека по своему подобию в
соответствии с предопределенным образцом и с предопределенной ему ролью или
целью, то мы должны внимательно отнестись к логическим следствиям наших
убеждений. Было бы совершенно неверно, например, продолжать придерживаться точки
зрения о существовании некоторых априорных ценностей, представляющих собой нечто
в виде "интеллигибельных небес".
Как раз напротив, если Бог не существует, то и возможность обнаружения
предшествующих ценностей, предписанных свыше, также исчезает [1]. Понятия
ценностей и норм морали, закрепленных и данных свыше и существующих независимо
от выбора человека и его притязаний, являются такими же мифическими, как и идея
о существовании предустановленной "природы" или "сущности", которой каждый из
нас, как индивидуальное человеческое существо, должен соответствовать.
Основываясь на данной концепции, Сартр пришел к следующему заключению:
ответственность за то, какие моральные правила и законы мы признаем, а также за
действия, которые мы совершаем, и за черты характера, которыми мы обладаем,
ложится на нас, и только на нас, так как все это мы выбираем (или должны
выбирать) сами. Но как мы скоро увидим, данная позиция, в общем, отличается от
той, которой придерживается Шопенгауэр.
1 Сартр Ж.-П. Existentialism and Humanism (Экзистенциализм и гуманизм).
Действительно, так же как и Сартр, Шопенгауэр начинает свои размышления,
основываясь на утверждении о том, что теологическая этика в настоящее время
находится в упадке. Как принято полагать, Шопенгауэр не считает возможным
признать, что религиозные догмы могут служить практической цели - удерживать
поведение человека в рамках благоразумного, поскольку только эмпирические
исследования могут решить этот вопрос. Также считается, будто Шопенгауэр был
готов в конце концов признать, что некоторые религиозные док323
трины могут вести к глубокому пониманию различных вещей. Однако, как мы уже
видели, он категорически отрицает, что религиозным утверждениям можно полностью
доверять и принимать их как истинные: интерпретировать их в этом смысле и затем
пытаться объяснить с точки зрения философии кажется Шопенгауэру абсурдным.
Поскольку полагают, что аллегорические доктрины религий представлены так, как
если бы их сообщали и познавали как истинные, "интуитивно", как если бы эти
истины были необходимы для моральной философии, то к истинам такого рода можно
прийти другим независимым путем, например с помощью системы, сходной с системой
Шопенгауэра. Но в такой системе, которая не признает утверждений, лежащих в
основе всей "трансцендентной" метафизики, даже не может возникнуть вопрос о
постулировании благосклонного творческого божества или сверхприродного
законодателя, существующего "вне" или "по ту сторону" мира. А философское
размышление о внутренней природе самого мира показывает, что на самом деле не
существует никакого задуманного этического замысла для мира и что человеческое
существование, вместе с иными феноменальными проявлениями воли, обречено на
вечное противоречие и страдание.
Таким образом, метафизика, в том смысле, как понимал ее Шопенгауэр, не может
быть ни основанием, ни критерием для этики, если мы признаем существование некой
известной цели высшего морального бытия или (в качестве альтернативы) целого
ряда самосуществующих объективных ценностей, которые неким таинственным образом
включены в саму суть реальности.
Но разве из этого следует, что мы должны оставить мысль о поиске основы
моральной философии и этических понятий в метафизике и считать моральные устои,
которые мы принимаем, лишь грубой данностью, которая не поддается дальнейшему
философскому объяснению или оправданию и понятна без ссылки на то, что находится
вне этих данных понятий? Шопенгауэр отвергает данное предположение. Согласившись
с таким предположением, мы вынуждены будем принять чисто "аналитическое"
рассуждение, в результате чего мы будем ограничены сферой эмпирической
психологии. Но это не могло бы удовлетворить того, кто искренне заинтересован в
решении проблем морали. Даже если старые основания оказались более непригодными,
тем не менее остается уверенность в том, что этика никогда не будет уничтожена,
но, с другой стороны, как может она существовать, если мы предполагаем, что она
"парит в воздухе" или является не более чем феноменом человеческого рассудка?
Как заметил Кант, "метафизика должна предшествовать моральной философии и в
любом случае быть абсолютно необходимой для нее"; и именно к Канту мы могли бы
обратиться за решением стоящей перед нами проблемы, поскольку, помимо его
достижений в сфере разоблачения заблуждений, которые делают несостоятельными все
доказательства существования Бога и бессмертия души, он также предпринял попытку
предоставить новые основания для морали взамен тех, которые он сам разрушил. К
сожалению, однако, здесь он был менее успешен, поскольку многими его
"категорический императив" воспринимается как удобная подушка, опираясь на
которую этика впредь может оставаться в комфортабельном и безмятежном вечном
покое.
Поскольку этическая теория Канта была безоговорочно принята большим количеством
людей, включая академических философов, то возникла необходимость тщательно
рассмотреть ее еще раз и выявить ее серьезные недостатки. Поэтому в первой части
своей книги "Об основании нравственности" Шопенгауэр отмечает, что его попытка
критически пересмотреть идеи Канта и дать им новую оценку может быть полезна
обществу. И свой взгляд на проблему он выражает в характерном для него
полемическом стиле: ироничном, язвительном и едком.
Этика Канта
Возражения Шопенгауэра против этики Канта могут быть изложены достаточно кратко.
Прежде всего, Шопенгауэр считает, что некоторым идеям Канта следует отдать
должное: например, он попытался опровергнуть утверждение, согласно которому
необходимо стремиться к добродетели, потому что она является средством для
достижения счастья или тождественна ему. Но в то же время он доказывает, что
человеческое поведение обладает значительно более глубокой внутренней
значимостью, чем простые феноменальные проявления в мире чувственного опыта; эти
особенности его теории приводят к заключению о "моральной чистоте и
превосходстве" и вносят свой вклад в распространение его идеи, ослепившей
читателя, но не имеющей под собой достаточного основания. Это произошло из-за
вольного использования недоказанных и зачастую сомнительных предположений, а
также Кант использует расплывчатые термины, что приводит к полнейшей
бессмыслице.
Таким образом, с самого начала Кант вводит понятие закона как центрального
понятия этики, при этом он не выявляет источник этого утверждения и не исследует
его достоверность. В действительности источник этого утверждения вполне
очевиден: не уходит ли он корнями в концепцию морального долга, как
божественного закона, такого закона? Другими словами, мы возвращаемся к
"теологической морали", хотя она имеет важное отличие, так как полностью
отвергает "легалистический подход" Канта, поскольку он, используя понятие
"морального закона", отделяет понятие от условий, в которых оно первоначально
было оправдано и понятно. Шопенгауэр настаивает не только на том, что
"императивные" идеи, такие, как закон и подчинение, не имеют по своей сути
значимости для этики, которая во все времена считалась (хотя и не всегда явно)
наукой о поведении человека, но и на том, что, когда эти понятия отделяются от
"теологических гипотез", из которых они берут начало, они теряют "свое
значение", и попытки Канта найти им замену, используя понятия "абсолютного
долга" и "безусловной обязанности", вводя их в свою теорию, являются для
читателя всего лишь бессмысленными фразами (ОМ, 4).
Все понятия, которыми оперирует Кант, происходят от понятия "закона" и
предполагают в своей основе и разумении понятие верховной власти, которая
обеспечивает подчинение законам путем поощрения или наказания. Для
убедительности своего заключения Шопенгауэр цитирует Локка, который писал: "Так
как абсолютно бессмысленно полагать, что закон предназначен для того, чтобы
ограничить действия человека, не предполагая некоторого принуждения добра или
зла, обусловливающего его волю; и где бы мы ни говорили о законе, мы всегда
должны иметь в виду, что он всегда предусматривает поощрение или наказание" [1].
Именно это условие
1 Опыт о человеческом разумении. Кн. II. Гл. 33, § 6.
Кант пытался исключить из своих размышлений о моральных законах, вводя различия
между "гипотетическими" императивами, которые предписывают, что нам делать,
когда мы желаем достичь или избежать чего-либо, и "категорическими"
императивами, которые абсолютно ограничивают нас независимо от целей наших
поступков. Это ввергло его в бессмыслицу.
Главный аргумент, лежащий в основе этого возражения, может вызвать сомнения.
Возможно, Шопенгауэр не прав (а возможно и прав), когда утверждает, что понятие
морального закона, которое использует Кант, происходит из религиозных верований
и заповедей, которые провозглашены божественным законодателем и предусматривают
наказание за невыполнение. Но также вполне возможно, что Кант использовал
исключительно правовую или юридическую структуру, в терминах которой составлена
его этика. Но утверждение, что понятие закона целиком, как его использует Кант,
весьма невнятно, поскольку оторвано от своего "первоначального" значения, или
из-за его нетрадиционного применения в отношении тех критериев, которые
определяют его смысл в других контекстах (например, в политическом или
административном), кажется по крайней мере произвольным.
Вполне естественно, что с течением времени термины приобретают новые значения,
отличающиеся от тех, которые они первоначально имели; но недопустимо утверждать,
что новые значения неприемлемы, только на основании того, что они отличаются от
первоначальных. Также не является бесспорным то понимание моральных законов,
которое предложил Кант, хотя оно и не является новым, поскольку он подразумевал
возможность существования моральных законов, основанных на божественной власти
или убеждении. Такого рода понимание морали можно встретить не только у
религиозных скептиков в разные периоды истории, но также среди тех, кто убежден
в том, что заповеди Бога существуют независимо от установленных норм морали.
Однако мы не должны упускать из виду суть Шопенгауэровой оппозиции этике Канта.
Шопенгауэр прежде всего видел в Канте человека, придерживающегося определенного
отношения, - хотя на теоретическом уровне он преодолел его, - которое на
практическом уровне владело им и определяло направление его исследований. Хотя
теоретические идеи и образ мысли, от которых он на первый взгляд, кажется,
отказался, в действительности продолжали оказывать очень сильное влияние на его
разум, постоянно проникая в его этические труды, хотя и в причудливо
завуалированном виде. Но эта маскировка не сделала их менее узнаваемыми. С этой
точки зрения Шопенгауэр сравнивает Канта с человеком на балу, который целый
вечер флиртовал с красавицей в маске в надежде завоевать ее благосклонность, при
этом не подозревая, что в действительности эта красавица была его женой.
Нет сомнения в том, что Кант не подозревал о своей ошибке, в противном случае он
не совершил бы ее, и она не была бы вкладом в его этику: эта ошибка - доктрина
Категорического Императива. Далее рассмотрим эту доктрину более подробно.
Шопенгауэр начинает свою критику с указания на то, что в "Основах метафизики
нравственности" Кант предпринял попытку обеспечить нравственность априорным
основанием; поскольку любой другой способ обоснования нравственности, основанный
на знаниях, связанных с природой человека, с его характером и с его
склонностями, был бы случайным, и, следовательно, опираясь на него, человек не
предстал бы субъектом, и именно субъектом нравственного закона. Таким образом,
недо329
статочно просто показать, что моральный закон есть достоверный факт
человеческого сознания; совсем не это он имел в виду, несмотря на то что его
немецкие интерпретаторы и комментаторы голословно утверждали обратное. И тогда
возникают сразу две трудности. Первая трудность связана с понятием "все
возможные разумные существа". Эта идея была, несомненно, дорога Канту и
неразрывно связана с его убеждением в том, что основные моральные законы должны
основываться не на чувстве, но исключительно на "Разуме". Но в данном контексте
эта идея звучит крайне неестественно; в этике мы имеем дело с отдельным
человеком, а не со странным, малопостижимым созданием, существующим в
воображении философов. Вторая трудность, более важная, заключается в том,
насколько Кант обосновывает априорность, на которой основаны законы морали, и
каким образом он считает, что мы можем быть ее субъектами. Подобно тому как Кант
обосновывает структурные "синтетические априорные" принципы, лежащие в основе
нашего опыта знания о мире, он представляет идею о том, что существует также
практический синтетический априорный принцип, определяющий наши поступки. Из
этого следует, однако, что такой принцип может содержать в себе только
формальные элементы или понятия, это то же самое, что сказать: "форма без
содержания"; этот принцип будет способен служить основанием морали и сдерживать
движение страсти человека и его эгоистическое желание. То, что Кант пришел бы к
этой мысли, считает Шопенгауэр, заслуживает лишь сожаления, однако это вполне
объяснимо, так как он обратил внимание на "разум", но вместе с тем не признал,
что действия, имеющие истинную моральную ценность, могут быть эмпирически
мотивированы. Поскольку если бы он предал своему принципу определенное
эмпирическое содержание, то это было бы равносильно отрицанию априорной
рациональной необходимости, которая, по его мнению, должна быть окончательным и
непоколебимым основанием этики.
Но если признать его принцип формальным, как было сказано выше, то Кант посчитал
бы, что ключом к природе морали должно быть понятие подчинение закону. Но не
следует ли из этого, что вышесказанное понятие происходит из идеи о том, что
является приемлемым для всех в равной мере? Следовательно, суть данного принципа
может быть выведена из абстрактного понятия всеобщей законности и выражена
следующим образом: "Поступай только так, чтобы максима твоей воли могла стать
всеобщим законом для всех разумных существ", причем этот вывод является не чем
иным, как Категорическим Императивом Канта в его первоначальной формулировке.
Рассматриваемый принцип развивался исключительно умозрительно, теоретически,
независимо от так называемого "практического" разума.
Таким образом, Шопенгауэр восстановил (как ему казалось) ход рассуждений Канта,
которые привели его к такому результату, и далее он продолжает критиковать как
сам предложенный им закон, так и тот способ, каким Кант пытается вывести
конкретные следствия, а именно: закон не предполагает никакого руководства,
которое бы определяло, как следует вести себя человеку в конкретной ситуации.
Если предположить, что он предписывал бы, как надо поступать в соответствии со
своей волей и как должны поступать все люди в данной ситуации, то проблема все
равно осталась бы нерешенной, так как в таком случае мы должны задать вопрос,
чего человек должен в действительности желать, и, во всяком случае, в данном
контексте может показаться, что он требует дальнейшего развития закона или
разработки критерия,
который определит, как поступать ему в конкретной ситуации. Как показывает
естественный ход событий, оказывается, что эгоизм, стремящийся к собственной
выгоде, вероятнее всего управляет человеческими решениями; соображение, которое
Кант принимает безоговорочно, поскольку оно является по крайней мере одним из
источников происхождения конкретных человеческих обязательств. Так, он приводит
доказательства, что невозможно согласно максиме своей воли не помочь другим в
беде, что и является всеобщим универсальным законом, поскольку, поступив иначе,
человек "лишает себя надежды на поддержку, которая ему необходима".
Это утверждение достаточно странно для автора, который акцентировал свое
внимание на незаинтересованности морального поведения; но более странно, что
Кант даже не допускал возможности, что человек может быть достаточно уверенным в
своей физической и душевной силе и при этом не осознавать, что ему потребуется
помощь или сочувствие других людей. Таким образом, он будет желать рассматривать
данную максиму как критерии общего поведения. 1 акже ненамного яснее и другие
формулировки Категорического Императива, которые предлагает Кант. Например,
Шопенгауэр рассматривает закон, согласно которому человек должен поступать с
другими людьми так, будто они являются сами по себе целью, а не средством.
Шопенгауэр ищет ошибку в кантовской терминологии: например, что означает понятие
"цель сама по себе" и как это понятие отличается от понятия "просто цель"? Он
настаивает на том, что закон слишком неопределенный и сомнительный, поскольку
нет четкого определения этого закона, то возможны исключения из него или
поправки к нему, и Шопенгауэр задает вопрос, не является ли формулировка закона
чем-либо большим, чем искусственная и окольная попытка по-новому выразить уже
достаточно хорошо известную точку зрения, в соответствии с которой человек
должен уделять должное внимание нуждам и потребностям других людей.
Что касается понятия "человеческого достоинства", которому Кант приписывает
"безусловную, несравнимую ценность", - это лишь блестящее риторическое
высказывание, и ему следовало бы уделять больше внимания словам, которые он
употребляет. Предполагается, что все, что мы желаем оценить, будет сравниваться
с чем-либо еще, понятие "ценность" является одним из сравнений или относительной
оценкой; таким образом, говоря об абсолютной ценности без дальнейших объяснений,
мы подвергаемся опасности выразить то, что не может быть мыслями, то есть то,
что не существует, как, например, в таком случае, когда человек говорит, что
существует некое "конечное число".
Однако Шопенгауэр полагает, что никакая критика не смогла бы заставить Канта
изменить свою точку зрения, поскольку он был безгранично влюблен в теорию,
которую создал, хотя он так и остался в тайном плену теологической морали,
которая преследовала его как привидение, несмотря на все критические выпады в ее
адрес. Все, что написано Кантом на тему морали, пронизано идеей повеления,
почтения и подчинения. Как следствие, Шопенгауэр был готов без устали повторять,
что никакое действие не имеет моральной ценности, если оно совершается по
обязанности или из уважения к закону, и далее утверждать, что сочувствие или
сострадание могут доставить здравомыслящим людям лишь неприятные ощущения, внося
путаницу в их уравновешенные и хорошо обдуманные максимы - вышеназванные идеи
Шопенгауэр считает несовместимыми с истинно моральными чувствами.
В действительности наиболее значимая из теорий Канта - теория законодательного
Разума, который достигает уровня независимого бытия, скрывающегося в глубине
человеческой души и сообщающего данные нам раз и навсегда суждения и заповеди.
Но возможно, именно в столь специфической доктрине сознания наиболее четко
проявляются те тенденции, которые лежат в основе кантовской мысли, поскольку мы
еще раз убеждаемся в том, что в своих объяснениях Кант использует п
...Поділитися у соцмережах
