Жанр: Философия
Сочинения
...вого альманаха остановились на названии
Логос
? Звучное
слово? Хорошая вывеска? Но позволительно ли даже в самой юношеской погоне за
звучным словом заходить так далеко? Что общего между
Логосом
Музагета * и
Логосом, имеющим свою определенную, более чем двухтысячелетнюю историю в
философском сознании человечества? И если ничего общего нет, допустимо ли хотя
бы с точки зрения литературных приличий игнорировать эту более чем
двухтысячелетнюю историю тем, кто считает себя преимущественными носителями
философской культуры и сторонниками не какой-нибудь, а строго-научной философии?
Культурность должна воспитывать уважение к тысячелетним культурным фактам, а
научность требует, чтобы слова и термины, в которых факты эти закрепились, без
всякой нужды, фантастически не употреблялись в качестве простой литературной
маски.
Логос в кавычках исчерпывается без остатка идеями кантианства. Эпигон эпигонов,
он с юношеской порывистостью бегает по старым дорожкам, проложенным гением Канта
и трудолюбием немцев второй половины ХIХ-го века, обращенным в любимые места
философических прогулок для всех, кто философскую одаренность отождествляет с
способностью и наклонностью к ежедневной 10-часовой кабинетной работе.
Кантианство есть завершение рационализма. В некоторых пунктах своего личного
мировоззрения Кант преодолевал рационализм, и этими поворотами в глубине
философии Канта гениально воспользовался Шеллинг, пытавшийся из пустыни сухого и
узкого рационализма вывести философскую мысль Европы
в широкое поле объективной
науки
.
Но кантианство (а не мировоззрение Канта) всецело умещается в рамки
рационализма. Его единый принцип — своеобразно осознанный, самодержавный ratio,
который в новой философии кладется во главу угла и становится единственным
органом философского исследования.
Ratio есть попытка неверного и не всецелого самоопределения мысли. Живая стихия
мысли, обладающей действительной автономией внутреннего, ничем внешним не
обусловленного самоопределения, — в концепции рационализма превращается в
мертвую схему суждения, лишенную всякой активности, всякого внутреннего
начала
движения
.
Рассудок не судит, судит лишь воля
*. — Эта формулировка Мальбранша
ярко вскрывает самую сущность рационалистической концепции мысли. Будучи сам в
себе неподвижен, лишенный внутренней жизни, не совпадающий с действительной
сущностью мысли, ratio ведет лишь призрачную жизнь в сознании новой философии
как некая аберрация, как неосуществленная попытка неудавшегося самоопределения.
Но, будучи сам в себе призрачен, ratio, становясь единственным господином и
нераздельным владыкой философского сознания нового времени, постепенно разрешает
всю совокупность действительности в призрак, в непонятно закономерную иллюзию.
Последовательно развивая начала, заложенные в самой сущности нового европейского
мышления, Беркли принужден признать материальную субстанцию несуществующей.
Последовательно развивая принципы философии Беркли, Юм с неизбежной логичностью
приходит к признанию, что душевная субстанция не существует совершенно так же,
как и материальная. Ratio в своем последовательном завоевании европейской мысли
приводит таким образом к пышному, яркому расцвету универсального меонизма. Этот
расцветший в Беркли и Юме меонизм принципиально и окончательно закрепляется в
трансцендентализме Канта [1].
1 О принципиальном меонизме новой философии я говорю в статье
Беркли как
родоначальник современного имманентизма
. О рационализме подробнее см.
Исходный
пункт теоретической философии
.
78
Итак, составители
Логоса
, примыкая к традициям главного русла европейского
мышления, всецело находятся во власти двух основных принципов всей новой
философии, нашедших в кантианстве свое завершение: первый явный, всепроникающий
принцип — рационализм, второй из него вытекающий, тайный и скрытый, но столь же
всепроникающий принцип — меонизм.
Как же относится к этим двум принципам Логос восточного умозрения, т. е.
единственный подлинный Логос, ибо история философской мысли не знает другого?
Основным тенденциям европейского мышления ### античный и ###
восточнохристианского умозрения можно противопоставить как прямую
противоположность.
Ratio есть результат схематического отвлечения. Рассудок Ивана, Якова и Петра
берется в среднем разрезе. Нивелируется то, что всем присуще, чем рассуждают все
и всегда, и, тщательно избегая индивидуальных отклонений, мы получаем безличную,
отвлеченную, мертвую схему суждения, называемую ratio. Принцип составления этой
схемы — количественный.
К осознанию ###'а приходят совершенно иным путем. Потенциально присущий всем, он
актуален далеко не у всех и далеко не всегда. Чтобы ### Логоса перешло в ### *,
необходима та интенсификация сознания, на которую способны лишь гений и
вдохновение. Но потенция гения и вдохновения присуща каждому человеку, ибо, по
справедливому утверждению Вейнингера, каждый может быть гениальным в отдельных
жизненных проявлениях **. Логос — это не средний разрез — это вершина сознания.
Это не отвлечение, это восхождение по ступеням все большей конкретности. Это —
не начало, в безразличии которого тонут все многообразия личности, это живая
стихия, в которой личность раскрывается и углубляется. Внутренний принцип ###'a
— качественный.
Но эта противоположность между ###'oм и ratio стушевывается перед
противоположностью еще более глубокою.
Существо ###'а состоит в его божественности. Это не субъективно-человеческий
принцип, а объективно-божественный. ### — это предвечное определение Самого
Абсолютного. Бог, непостижимый в своем существе; Бог, возвышающийся над всякой
мыслью и именем; Бог, о Котором можно сказать, что Он есть, но не что Он есть;
Бог, непостижимость Которого даже над новой землей грядущего Царства навеки
раскинется таинством нового неба, Бог христианства изначально был Логосом i\-###
*. Предвечно сущее Слово, Которое Само о Себе говорит: Аз есмь сый**, явилось
тем творческим принципом, в Котором и Которым сотворено все существующее.
Вселенная, космос, есть раскрытие и откровение изначально сущего Слова. Будучи
этим раскрытием и откровением, мир в самых тайных недрах своих
логичен
, т. е.
сообразен и соразмерен Логосу, и каждая деталь и событие этого мира есть скрытая
мысль, тайное движение всепроникающего божественного Слова. Логос как начало
человеческого познания не есть Логос другой, отличный от Логоса существеннобожественного.
Это тот же самый Логос, только в разных степенях осознания.
Человек, поднимающийся к
логическому
сознанию, т. е. приходящий к сознанию в
себе Логоса, уничтожает разрыв между мыслью и сущим (разрыв — фатальный для
ratio), ибо себя сознает как божественно-Сущее. Здесь действительно
осуществляется перипатетическое то ### ***. Отсюда коренной и универсальный
онтологизм в философии Логоса, черта колоссальной важности. Для приверженцев
философии Слова самое понятие Истины онотологично. В противоположность
меоническому рационализму, говорящему о каком-то призрачном соответствии чего-то
с чем-то (как показывает Лосский, доктрина
соответствия
проникает и
трансцендентальную философию Канта), восточное умозрение признает истину —
бытием в Логосе, т. е бытием в Истине, каковое бытие возможно лишь чрез
становление Логосом, чрез благодать существенного усвоения Слова. (Таково
гносеологическое значение религиозного термина ### ****.) Отсюда та совершенно
чуждая и непонятная новому философскому сознанию Запада [1], но глубоко
последовательная в себе динамичеcкая теория познания, по которой степень
познания соответствует степени напряженности воли, степени существенной
устремленности к Истине, и по которой в лестнице Богопознания, т. е. познания
Сущего, далеко всех превышают герои и подвижники духа — святые.
1 Я говорю лишь о новом философском сознании Запада, а не вообще о Западе.
Католичество так же
динамично
и так же
логично
, как и православие. В
православии только начало ###'a более осознано и потому католичество для
философии более сырой материал.
P. S. Вот существенное отличие мое от славянофильства, которое так упорно не
хочет заметить С. Франк. Церковно признавая католицизм, я религиозно признаю
самые основы европейской культуры, ибо культура Европы почти во всех своих
высших моментах теснейшим образом связана с католицизмом. На
Западе
я отрицаю
не жизнь, не историю, не великие культурные достижения — как настойчиво не
понимает меня С. Франк, а лишь рационализм — начало, по моему мнению,
антикультурное. Рационализм связан с механической точкой зрения. Последняя
питает техническую промышленность и все более механизирующийся склад жизни,
отрывающийся от космических условий существования. Истинной культуре грозит
величайшая опасность во всем мире (в том числе и в России). Культура поглощается
прогрессом материальной цивилизации. Западная жизнь, так же как и жизнь России,
не развивается нормально, а ввергается в кризис, с каждым днем растущий, в хаос,
с каждым днем увеличивающийся. Я не верю в окончательную победу хаоса. Но думаю,
что состояние культуры в мире сейчас таково, что не может внушать никаких
иллюзий. Общий механистический темп жизни, обусловленный торжеством
рационализма, глубоко враждебен культуре, и замечателен факт, что последние
гении Запада, напр., — Гюисманс, Ницше, Бодлэр, Ибсен, с величайшей враждой
относятся к современности. Я признаю решительно все титанические и часто
одинокие вершины западной культуры и совершенно отрицаю ту серединную, гниющую и
разлагающуюся цивилизацию (ее так много и в России), которая, по моему глубокому
убеждению, есть законное и необходимое детище рационализма. Меньше чем когданибудь
полуслова, полулозунги могут чему-нибудь сейчас помочь. И я считаю
поэтому, что только
логизм
, понятый в самом глубоком и самом широком смысле,
может быть признан истинным и действенным лозунгом не только в борьбе за
философскую истину, но и в трагической борьбе за культуру.
Онтологизм восточного умозрения свое осуществление находит в прагматике
христианского подвига, а подвиг есть глубочайшее раскрытие и утверждение всех
творческих и существенных сторон личности, этого ядра космической жизни.
Мы видим, что бездной разделены ratio и ###. Их можно только противополагать.
Меонический- рационализм составителей
Логоса
коренным и принципиальным образом
ничего общего не имеет с логизмом и онтологизмом действительной философии ###'а.
И ставить марку ###'а на рационалистическом предприятии — это значит обнаружить
или отсутствие всякого музыкального слуха, или отсутствие сериозной
осведомленности в истории философии.
Я намеренно остановился подольше на
маске
. Это не придирка к неудачному
заглавию. Это раскрытие корня целого ряда недоразумений.
Новому альманаху предпосылается 16 страниц
от редакции
. В этих 16 страницах
редакция
Логоса
, естественно, формулирует свои основные тенденции и старается
дать отчет в мотивах всего издания.
Для того чтобы оправдать немецкий характер журнала, редакция
Логоса
сочла себя
вынужденной наскоро расправиться с прошлым русской философской жизни. В
результате этой расправы получается, что русская мысль никогда не была
свободной, что русская философия — это
постоянное рабство при вечной смене
рабов и владык
, что единственный русский философ Вл. Соловьев был не философ, а
только лишь личность (!) Словом, бедные скифы ничего интересного в области
философии не представляют, и для того чтоб со временем они могли что-нибудь из
себя представить, им необходима школьно-немецкая выучка. Составители
Логоса
проникнуты возвышенным чувством культуртрегерской миссии и готовы без конца
учить, учить и учить.
Обойдем молчанием
тактическую
сторону этого редакционного предисловия. Лучше
молчание, чем гнев и взволнованность.
Будем говорить по существу.
Если б рационализм был единственной формой, а меонизм единственным содержанием
философской мысли, — если б новая европейская философия была единственным типом
философствования, редакция
Логоса
была бы совершенно права. В России
действительно нет оригинальных и крупных представителей меонического
рационализма. Это факт любопытный и замечательный. В России обольщались и
увлекались фосфорическим блеском западной философии — всегда таланты
второстепенные и третьестепенные. В схоластическом меонизме, в путах которого
бьется европейская мысль, интересная именно этой своей борьбой, для русского
сознания есть какая-то непереваримая горечь, есть что-то абсолютно неприемлемое.
С колоссальной жаждой бежал из России на Запад гениальный В. С. Печерин. Он
попадает в
Берлин в самый блестящий период германского умозрения. Он с жадностью и
восторгом впивает в себя мудрость одного из величайших представителей
меонического рационализма — Гегеля.
Мощный дух времени, дух европейской образованности осенил меня своими крылами;
я слышу его повелительный голос... Теперь я могу отдохнуть и после рабочих
ремесленных дней отпраздновать воскресенье науки в богослужении идеям. И сколько
содействует такому развитию дух общественного мнения, обнаруживающийся в книгах
и журналах, и особенно преподавание здешних профессоров, которое основано на
идеях и насквозь проникнуто идеями!
И все эти восторги тонут в безмерности русской тоски. Через два года углубленной
и страстной мысли Печери'Н пишет своим друзьям:
Верьте мне, господа: даже и в философии (к. п.) немцы пошлый народ
[1]*.
Русская философия занимает среднее место между философской мыслью Запада,
находящейся в неустанном течении и порыве, и философской мыслью Востока, парящей
в орлиных высотах и находящейся в неустанной напряженности вдохновенного
созерцания. Русская философская мысль должна раскрыть Западу безмерные сокровища
восточного умозрения.
Россия занимает исключительное положение. Она изнутри существенно православна.
Все тело народное проквашено религией Слова. Наша кровь мистической
наследственностью оплодотворена скрытыми семенами созерцательных и волевых
достижений великих Отцов и подвижников Церкви. Так, Чехов, сознанием живший вне
всякой религии, во внутреннем ### своих художественных созерцаний существенно
православен.
И в то же время Россия существенно культурна [2]. Чтобы держаться в пределах
темы, буду говорить лишь о философии.
1
Пошлый" — здесь слово подходящее. Меонизм родственен врагу всякого бытия —
Мефистофелю. А сущность Мефистофеля, как правильно говорит Паульсен в своем
этюде о Мефистофеле, исчерпывается одним словом: пошлость
**. О В. С. Печерине
см. прекрасную книгу М. О. Гершензона Жизнь В. С. Печерина
. В этой книге М. О.
Гершензон, можно сказать, так же открывает
русской читающей публике Печерина,
как несколько лет тому назад он блестяще открыл Чаадаева.
2 P. S. Говоря это, я имел в виду очень простую истину: народ, который дал
Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Соловьева и т. д., вышел из стадии
стихийного варварского существования и вернуться к нему уже не может. В этом
смысле Россия существенно вкусила культуру и имеет ее уже внутри себя, т. е.
неотъемлемо и необходимо. Тот же самый смысл имеют мои слова о существенной
православности России. Народ, который дал св. Сергия Радонежского, св. Серафима
Саровского и множество великих святых, существенно пронизан религией Слова,
точно так же как отдельный человек, раз уверовав в Христа и имея в жизни своей
несколько ярких и абсолютных проявлений веры, — уже существенно пронизан
христианством, и как бы ни далеко была от христианского идеала его жизнь,
сколько бы ни грешил и ни падал он, — он по существу христианин — христианин,
хотя и грешник. Поэтому нет и тени национальной гордости в моих тезисах о
существенной культурности и существенном православии России. Это просто факты.
С. Франк указывает на непобедимую стихию зла, дикости и темноты, за которую
ответственна та же Россия
, и считает это каким-то аргументом против меня. Не
понимаю. Вo зле лежит весь мир, а не одна Россия, и вопрос о том, где больше
непобедимой стихии зла, дикости и темноты — в культурнейших странах: Англии,
Франции и Германии или в малокультурной России, — по моему глубокому убеждению —
есть вопрос абсолютно не разрешимый для сколько-нибудь критической мысли.
Конечно, картофеля едят в Америке больше, чем в России, в Швейцарии больше
грамотности, чем в России и т. д. Но если мы говорим не о картофеле или более
развитых культурных
привычках, а о непобедимой стихии зла, дикости и темноты,
то, конечно, при полном отсутствии измерительных приборов, при полном отсутствии
самой возможности таковых — критическая мысль никогда не может исходить из
положения, будто в России непобедимой стихии зла
больше, чем в других странах.
Непобедимая стихия зла есть результат универсально космического греха, а не
национально-русского и потому есть общее всем народам. Посему, говоря о русской
философии, я вовсе не обязан был говорить о том, что есть не специфически
русское, а общечеловеческое.
Философий нынче столько же, — говорит о немецкой философии один из авторов
Логоса
, — сколько философов; каждый считает себя руководителем нового
и
притом единственно ценного направления. Друг с другом нынешние немецкие философы
считаются лишь постольку, поскольку находят друг в друге опору, одинаковый образ
мыслей
(стр. 251).
Тот же автор в другой статье говорит: После возвращения к Канту немецкая
философия расщепилась на множество отдельных тенденций, из которых каждая полна
самонадеянности и философского самодовольства
(стр. 199).
Чрезвычайно характерные признания! В какой разительной противоположности с этим
слабым интересом друг к другу — находится напряженное внимание всех русских
философов к западной мысли. Историческая конкретность философии Вл. Соловьева и
величайший интерес его ко всем изгибам европейской мысли, взятой во всем ее
многообразии, — я смело говорю — совершенно беспримерны во всей истории
философии [1]. Соловьев не историк. Историки чистые, конечно, превосходят
Соловьева точностью и детальностью своей исторической осведомленности. Соловьев
— гений философского творчества, создавший обширнейшее и законченное философское
миросозерцание. Кто же из философов Запада, сколько-нибудь равный ему по
величине, может быть поставлен с ним рядом по насыщенности своей мысли всем
прошлым философии? Историки как таковые воспроизводят историю мысли механически,
внешне. У Соловьева с несравненною силой усвоение прошлого становится внутренним
— организуется. Невольно вспоминаются слова Достоевского о Пушкине. Как в
Пушкине поражает исключительная способность перевоплощения, необычайная
отзывчивость ко всем своеобразиям веков и пространств — в этом и состоит
всечеловечность поэзии Пушкина, — так в Соловьеве поражает гениальная легкость,
с которой он понимает почти с полуслова целые мировоззрения, и необычайная
многосторонность мотивов и интересов его философской мысли. Все мышление
Соловьева извнутри проникнуто пламенным стремлением к все-человечности.
1 P. S. С. Франк спрашивает: а Гегель? Отвечаю: в смысле все-человечности своей
философии Гегель уступает В. Соловьеву в двух отношениях.
Во-первых, мысль Гегеля, рационалистическая в своем ### не могли с такой
открытостью, как у В. Соловьева, обогащать себя и умудрять себя вдохновениями
поэтов. Та изумительная легкость, с какой В. Соловьев, все время стоя на почве
своих общих философских концепций, — переходил к блестящему и тонкому
истолкованию поэзии Тютчева, поэзии Пушкина, поэзии Фета, — совершенно чужда
Гегелю.
Во-вторых, — и это самое главное, к чему бы ни подошла мысль Гегеля, к Платону
ли, к греческой ли философии вообще, или к чему-нибудь другому — она оставалась
конкретной, отзывчивой и все-человечной лишь на первых своих ступенях. В подходе
к историческому объекту Гегель гениально-всечеловечен. Но стоило его мысли
подойти плотную к историческому объекту — как начиналась своеобразное окисление:
мысль Гегеля, точно облив живой объект мертвой водой, в дальнейших стадиях
рассуждения возносилась в дурную отвлеченность, забывала все усвоенное в первые
моменты — и в результате никто так не меонизировал конкретной действительности,
как Гегель. В. Соловьев не вполне был свободен от указанного основного порока —
Гегелевой мысли. Но в общем, в целом он его преодолевал. Его мысль и в своих
результатах оставалась верной той живой сложности, которая была ею усмотрена в
начальных стадиях рассуждения. Поэтому историческая конкретность мысли В.
Соловьева много сильнее, чем историческая конкретность мысли Гегеля.
Глубокое внимание к западной мысли, исключительная заинтересованность всеми
продуктами философского творчества Европы и в то же время, можно сказать,
субстанциальная пронизанность религией Слова, роднящей нас с
логизмом
восточнохристианского умозрения, — вот что составляет поистине оригинальную
почву русской философской мысли, почву, которая объясняет и все особенности
русской философии от Сковороды ' до кн. С. Н. Трубецкого и открывает для
дальнейшего философского творчества в России безбрежные перспективы.
Историческое столкновение ratio и ###'а, неминуемое и неизбежное, может
произойти лишь в России. Ибо Россия своей культурностью ввела и продолжает все в
большей степени вводить в себя европейское начало рационализма [2], проникающего
собой всю новую культуру Европы; своей религией существенно и неотъемлемо
внедряла в себя восточное начало божественного ###'а.
1 В первой же строчке редакционного предисловия делается крупная ошибка (весьма
характерная!)
Впервые проснувшись к самостоятельной жизни, русская философская
мысль в лице романтиков-славянофилов
и т. д. Это, конечно, заблуждение. Первым
русским мыслителем был Г. С. Сковорода (1722—1794). Сочинения его изданы, о нем
написано с десяток статей (из которых несколько помещены в
Вопр"осах"
фил"ософии" и псих"ологии"
. кн. 23, 24, 25). Чем же объяснить, что редакция
Логоса
при всей своей научности так плохо представляет себе историю того, над
чем творит суд? Затем до славянофилов созидается мистическое, но очень
законченное мировоззрение М. М. Сперанского, отрывочные, но чрезвычайно важные
Философ"ические" письма
П. Чаадаева к начинается философская
Жизненная драма"
В. С. Печерина.
2 P. S. Странно, что мне противополагают утверждение: Русская философская мысль
развивалась в зависимости от Запада
(А. Белый). Я не думаю этого отрицать. К
этому утверждению, абсолютно мной не отвергаемому,. я прибавляю другое:
развиваясь в зависимости от Запада, русская философская мысль тем не менее имеет
существенно-оригинальный leit-motiv: устремленность к логизму. Чтобы отрицать
эту часть утверждения, действительно мной делаемого, мои противники должны бы
были исторически и конкретно указать отсутствие в русской мысли тех признаков
логизма, которые я выставил. Ведь и западная мысль развивалась в несомненной и
глубокой зависимости от античной. Простой факт этой зависимости означает ли
неоригинальность новой мысли по сравнению с античной? Конечно, нет! Мои критики
непрерывно облегчают себе задачу, и упрощая меня на свой лад, возражают
собственно не мне, а против тех случайных, со мною не связанных мыслей, которые
в них непроизвольно, лишь по законам ассоциаций, вызываются действительными
моими утверждениями.
В мире жить эти две враждебные друг другу стихии не могут. И кто со вниманием
оглянется на наше прошлое, тот увидит, что вся русская философская мысль,
которая захватывает и великих создателей нашего художественного слова,
представляет из себя различные моменты в развитии уже начавшейся борьбы между
ratio и ###'ом. И только с точки зрения этой борьбы может быть осмыслено наше
прошлое и правильно осознаны наши обязанности перед грядущим.
В органическом соответствии с оригинальностью почвы русская философская мысль
характеризуется тремя основными и яркими тенденциями.
1. Форма и содержание мысли нераздельны. Мысль, которая игнорирует свои
содержания, силясь от них отвлечься, и которая в силу самой природы своей
никогда не может этого сделать, впадает в ложную отвлеченность от жизни,
отрешенность от сущего, т. е. состояние мео-низма. Русская философская мысль в
противоположность этому рационалистическому стремлению к дурной отвлеченности
была всегда существенно конкретна, т. е. проникнута онтологизмом, естественно
вытекающим из основного принципа ###'а. Эта онтологическая конкретность русской
мысли проявляется двояким образом:
а) С одной стороны, она достигает мировых всечеловеческих вершин в глубоко
философском творчестве Тютчева, Достоевского, Толстого. Она же обусловливает
любопытную черту: отсутствие систем. Всякая система искусственна, лжива и как
плод кабинетности мео-нична. Меоничность в философии Вл. Соловьева проявляется
именно там, где он, оставляя путь интуиции, обольщается миражем систематичности.
И наиболее меоническим русским философом был Чичерин *, ratio которого,
первенствуя, стремился к универсальной систематичности. Русские мыслители заняты
самой мыслью, а не ее искусственным обрамлением. Вот почему такой громадный ум,
как Хомяков (который при желании мог создать десятки
систем
), раскрывает себя
в размышлениях о сущности православия. Вот почему блестящая, яркая мысль
Чаадаева осуществляет себя в философии истории (русской и всемирной) и молчит о
другом.
б) С др
...Закладка в соц.сетях
