Жанр: Философия
Сочинения
...tradictio in se
**. Вунд называет родовое
я
Шуппе платоновской идеей (несправедливо, ибо идея
Платона онтологична, а родовое
я
Шуппе — меонично). Непоследовательность в
признании родового
я
— скорее напоминает великую непоследовательность
Аристотеля, основоположение которого о нераздельности материи и формы нарушалось
признанием чистой формы — Божества. Правда, родовое
я
Шуппе признано не всей
школой. Шуберт-Золь-дерн энергически его отвергает. Но ведь и Бог Беркли
признавался лишь самим Беркли, и берклеянцем Юмом был совершенно отвергнут.
54
Мы могли бы продолжать параллели дальше. Имман-нентная философия с той же
трогательною уверенностью, как и Беркли, гордится своей близостью к наивному
мировоззрению
естественного
человека [1]. В имманентной философии существуют
те же самые внутренно обусловленные наклоны в сторону солипсизма, как и в
философии Беркли [2]. Даже любопытное повышенное квалифицирование себя как
научной имманентная философия в значительной степени разделяет с Беркли, который
чувствовал себя очень
научным
, а свою философию чрезвычайно благоприятной для
развития и процветания отдельных наук.
Но сказанного уже достаточно, чтобы стала ясной наша общая мысль. Если, внимая
завету Лейбница, мы поостережемся
prendre la paille des termes pour le grain
des choses
* — мы увидим, что имманентная философия в существенных чертах
повторяет философию Беркли. Ее новизна и значение заключаются в том, что она в
новой терминологической редакции попробовала рассказать тот самый меонический
миф о природе, который был начат Бэконом и Декартом, развит в целую систему
Беркли, дополнен Юмом и с необыкновенной силой по-новому пересказан Кантом.
Вундт в своей критической статье говорит про имманентную философию глубокое и
меткое слово:
По существу дела, это возобновление онтологизма
.
Это старый
онтологизм навыворот
[3].
1 Schuppe. Die Bestatigung d"es" naivep Realismus**.
2 Schuppe. Der Solipsismus. Zeitschrift fur immanente Philosophie, 313, HI
Heft***.
3
О наивном и критич"еском" реализме
, стр. 23****.
Но ведь онтологизм навыворот и есть меонизм. Имманентная философия имеет
тенденцию довести скрытый меонизм новой философии до такой законченности,
которая формально почти совпадает уже со старым как мир онтологизмом. Для того
чтобы совпадение стало и материальным, достаточно изнанку перевернуть на лицо. В
надежде на возможность такого переворота мы считаем, что всякие досказывания
меонического мифа до конца должны быть желательны, и потому как Беркли в большей
степени, так и представители имманентной философии в меньшей своей прямолинейной
логичностью оказали большие услуги развитию человеческой мысли.
ПРИРОДА ФИЛОСОФСКОГО СОМНЕНИЯ [1]
1 Читано pro venia legendi в Моск. Университете 10 мая 1910 г. Напечатано в
Вопр"осах" фил"ософии" и псих"ологии"
, кн. 105.
Пасомы Целями родимыми
К ним е трепетом влечемся мы
И как под солнцами незримыми
Навстречу им цветем из тьмы.
Вяч. Иванов. Кормчие Звезды *.
Какова природа философского сомнения? В чем его сущность, в чем живой нерв?
Философское сомнение не может быть понимаемо как чистый аффект. Но в то же время
оно не есть чисто умственное явление. Оно есть нечто такое, что не укладывается
в обычные схемы психологического наименования и требует специального анализа.
Философское сомнение — это тот скрытый двигатель, которым созидаются все
философские построения, это тот таинственный деятель, который творит подобно
невидимым силам природы. Он всюду и нигде в отдельности. Каждая деталь мысли у
каждого истинного философа проникнута изнутри философским сомнением, каждый
изгиб мировоззрения им вызван, архитектурный рисунок всего построения им
вдохновлен. И в то же время у наиболее великих представителей философского
сомнения нет сомнения как внешнего метода, как сознательно принятого шаблона.
Они не скептики, они искатели. Они не обладатели мнимо неподвижной и мнимо
устойчивой позиции скептической атараксии **, они посреди всеобщего движения
Вселенной тревожно ищут, стараясь расслышать таинственный ритм мирового
становления, разгадать скрытое Слово природы вещей. Опасно смешивать философское
сомнение с теми различными видами скептических систем, которые нам известны из
истории философии. Между ними такое же отношение, как между Бэконом, который
любил
открывать
новые методы и не знал, что с ними делать, и Ньютоном, который методов не
открывал
и гениально умел оперировать с ними в реальном процессе исследования.
В ком больше философского сомнения: в
скептике
Юме или в
догматике
Платоне?
В
скептике
Бейле или
догматике
Эригене*? У знающих историю мысли вряд ли
может быть на это два ответа. Сомнение как внутренняя пламенеющая сила
философского испытывания вещей и скепсис как внешний остывший результат
сомнительных рассуждений — общего почти ничего не имеют.
Чтобы определить природу философского сомнения, необходимо в цельном, едином и
слитном переживании, осуществляющем философское сомнение, хотя бы мысленно
различить две стороны:
что
и
как
сомнения, его содержание и его внутреннюю
живую, движущую силу. Сомневаются всегда в чем-нибудь и почему-нибудь, т. е. у
сомнения всегда есть то или иное содержание, и в то же время от всех других
переживаний, всегда тоже имеющих какое-нибудь содержание, оно отличается как
переживание sui generis**, именно как сомнение, а не что-нибудь иное. Это
определенное качество сомнения, конституирующее его сущность, и есть его чистое
как
. Нечего говорить, что обе стороны, и
что
и
как
, сомнения реально
неразделимы; они только мысленно различимы, и не может быть сомнения ни как
чистого аффекта, ни как чистого механического счисления. В сомнении всегда в
живом единстве и нераздельно слиты обе стороны: и
что
и
как
.
He-философское сомнение, которым проникнуты все системы древнего и нового
скептицизма [1] (я не говорю уже о сомнении патологическом), стремится
представить дело в таком свете, что сомнение в целом, и обе стороны его в
частности, имеют лишь отрицательную сущность, т. е., в сущности, не имеют
никакой сущности.
Что
сомнения признается лишь за отрицание всяких
положительных утверждений (т. е. утвердительных суждений), а
как
сомнения
признается за воздержание [2] от совершения каких-нибудь положительных
утверждений. Таким образом, и
что
и
как
сомнения признаются в существе своем
отрицательными.
1 См. остроумные рассуждения о скептицизме Вл. Соловьева в
Кр"итике"
отвл"еченных" нач"ал"
, прим. 5 к стр. 184. Собр. соч., т. II, стр. 314***. О
различении философского сомнения от патологического см. Л. Лопатин
Положит"ельные" зад"ачи" философии
, ч. II, ст. 27—30****.
2 Этим самым представители не-философского сомнения разделяют по существу
неотделимые друг от друга
что
и
как
сомнения, ибо воздержание от суждений
есть уже волевое настроение, которое к акту суждения становится во внешнее
отношение. Тут опять, как в картезианстве, измышляется искусственная схема:
рассудок не судит
,
суждения производит лишь воля
. И когда воля решит, что
нужно воздерживаться от суждений, рассудок повинуется и получается блаженное
состояние скептической акаталепсии *, Говорить о надуманной искусственности
такого представления и судящей мысли нечего. Отметим только в высшей степени
важное родство не-философского сомнения с догматом о чистом ratio, пассивном и
стоящем во внешнем отношении к воле. Скептицизм, как это ни странно, является
лишь оборотной стороной, как бы изнанкою рационализма. Подобно тому как
рационализм предполагает возможным застывшее, неподвижное и статическое
мировоззрение, так и скептицизм предполагает возможным застывшее, неподвижное и
статическое отсутствие мировоззрения.
Так ли это? Действительно ли сомнению может быть приписан такой характер?
Что
сомнения есть известное содержание мысли. Всякая мысль осуществляет себя в
суждениях. Для того чтобы
что
сомнения можно было считать состоящим лишь из
отрицания, нужно допустить возможность чисто отрицательных суждений. Возможны ли
они?
Логика со времен Аристотеля делит суждения по качеству на утвердительные и
отрицательные [1].
1 ###. De Interpr"etatione", с. 5. Zeller. Philosophie d"er" Griechen, 3 Auf. II
B. 2, SS. 219—220 **.
Абсолютно ли это деление? Другими словами, возможно ли суждение, в котором
ничего бы не утверждалось и которое поэтому в каком-нибудь смысле не было
утвердительным? Стоит только задать этот вопрос, чтобы ясно увидеть, что такие
суждения, по существу самого акта суждения, — невозможны. Суждение, которое
ничего не утверждает, есть ничего не значащий набор слов. Когда мы говорим: А не
есть В, мы вносим только поправку в наши общие представления об А. Если мы
раньше думали или были наклонны думать, что А есть В, то своим суждением А не
есть В мы только грамматически нечто отрицаем, по существу же мы утверждаем
новое
положение, которое полно можно выразить так: но А, о котором мы думали, что оно
есть В, на самом деле обладает такими свойствами, которые несовместимы с В. Это
полное суждение, по существу утвердительное, остается скрытым только потому, что
при каждом отрицательном суждении оно логически подразумевается. Наша речь
получила бы невозможно громоздкую форму, если бы мы это всегда подразумеваемое,
само собой долженствовавшее быть ясным, утвердительное содержание каждого
отрицательного суждения облекали бы в слова. Интуитивный характер живой мысли,
прерывно и моментально схватывающий одно содержание за другим, переполняет наше
мышление энтимемами *; и так называемые отрицательные суждения могут быть
приняты за действительно отрицательные только благодаря тому, что положительное
утверждение о чем-нибудь, которое лишь ограничивается или уясняет
отрицательным
суждением, остается у нас ### ** [1].
1 Если только правильно так объяснять происхождение слова ###, которое у
Аристотеля имеет совсем другое значение: ###. Аnаl"itiса" pr"ima", II, 27.
Очевидно, от слова ###. Kappes Arist"oteles" Lexicon, S. 27****.
Всякое отрицание есть отрицание определенное. Отрицается лишь то, что
отрицается. Но всегда поле отрицания уже поля утверждения; сколько бы ни
отрицалось, всегда область утверждения будет шире. Это необходимо потому, что
крайний и предельный случай отрицания может быть мыслим в форме отрицания в Р
всего того, что утверждается в S. Это случай так назыв. в древности ### ***.
Объем отрицания равен всему объему утверждения. Но и в этом случае перевес все
же остается за утверждением. Ибо отрицание, чтобы быть обоснованным, должно на
чем-нибудь базироваться, а эта база уже не может быть отрицательной и необходимо
должна быть положительной, т. е. утвердительной. Констатировать, что мы имеем
случай действительной ###, — можно только путем нового акта суждения. Суждение о
равенстве отрицания утверждением — есть суждение, состоящее вне самой схемы ###,
возвышаясь над ней, и потому всегда утвердительное, ибо есть всегда утверждение
###. Следовательно, отрицание, будучи в состоянии уничтожить тот объем
утверждения, который ему противостоит в качестве субъекта в суждении, способно
сделать это только при
помощи того утверждения, которое служит основанием суждения. И значит, какое бы
суждение ни взять, в нем всегда утверждения больше, чем отрицания, т. е., по
существу, всякое суждение утверждает; всецело и абсолютно отрицательных суждений
не существует [1].
1 Философское сознание, когда оно обращено было на вопрос об отрицании, всегда
решало его в указанном только что смысле. Уже Платон в
Софисте
говорит:
Несуществующего самого по себе нельзя ни правильно произнесть, ни сказать, ни
схватить умом, оно и не мыслимо и не выразимо и не произносимо и бессловесно
,
238 С. Не менее резко говорит Шопенгауэр:
Абсолютное ничто, действительное
nihil negativum, даже и не мыслимо, а каждое nihil этого рода, рассматриваемое с
более высокой точки зрения или подведенное под более общее понятие, всегда
оказывается опять-таки лишь nihil privativum *. Каждое ничто есть ничто лишь
постольку, поскольку оно мыслимо по отношению к чему-нибудь другому
. М"ир"
к"ак" в"оля" и п"редставление", т. I, кн. IV, § 71. В новейшей логической
литературе в вопросе об отрицании царит почти единодушие. Зигварт, посвятивший
отрицательным суждениям отдельную главу и много раз к ним возвращающийся,
говорит:
Не может быть никакого синтеза (а без синтеза нет суждения), никакого
объединения в одно целое, если субъект и предикат остаются раздельными и не
могут даже вступать в единство. Связь, которая разъединяет, — это бессмыслица.
Напротив, как в отрицательном, так и в утвердительном суждении собственно связка
(грамматически глагольное окончание) имеет совершенно один и тот же смысл (к.
п.): она выражает соответствующее суждению положительное отношение субъекта и
предиката, отнесение предиката к субъекту, она должна пробуждать ту мысль, что
предикат принадлежит субъекту (к. п.). — Логика
, т. I, стр. 138, русск. пер.
И. Давыдова. См. также важное примечание 36. Тейхмюллер говорит: Нет таких
представлений, которые бы были отрицательными сами по себе
. — Die Scheinbare
und die wirkliche Welt, S. 152**.
Шуппе говорит: Чистое отрицание не мыслимо
. Его нельзя мыслить вне
предположения какой-нибудь положительной обусловленности
.
Erkenntnisstheoretische Logik, § 72, S. 278. Чистого отрицания, — говорит Шуппе
в другом месте, — т. е. такого, которое не было бы различением одного
положительного от другого, — просто нет
. Grundriss d"er" Erkenntnissth"eorie"
und Logik, S. 41 — 42. Еще решительнее говорит Вундт: Всякое суждение
первоначально и по природе своей утвердительно
(Logik, I. В., S. 201, 3 Aufl. К
указанному примечанию Зигварта Вундт присоединяется ibid. S. 165) ***.
Характерно для этого единодушия и то, что совсем другой ствол новейшей логики в
лице Джевонса (Основы науки
, стр. 43, 44), Де-Моргаяа (Льяр Английские
реформаторы логики в XIX в.
, стр. 86) энергично утверждает положительный
характер всякого суждения ****.
Отсюда получается убийственный вывод для скептицизма как устойчивого
мировоззрения. Любая скептическая система мыслима лишь при допущении, что
возможна такая позиция мысли, при которой объем отрицания равен объему
утверждения, — что возможна такая точка зрения, при которой путем системы
отрицательных суждений снимается равная ей по объему система каких-нибудь
утвердительных суждений, так что, с одной стороны, уже больше утвердительных
суждений не остается, с другой, это
снимание
совершается без всякой помощи
новых утвердительных суждений. Мы видели, что это невозможно, невозможно с такою
же необходимостью, с какой невозможно из двух отрицательных посылок вывести
какое-нибудь заключение.
Не входя в детальный разбор целой массы логических несообразностей, вытекающих
из этой основной нелепости скептицизма, мы вправе теперь сказать, что
философское сомнение, ничего общего не имея с скептическими системами, не может
иметь той противоречивой отрицательной сущности, которую имеют эти последние, и
должно заключать в себе некоторую положительную природу.
Всякая философия, всякая система воззрений (а не чистых аффектов), всякая (не
патологическая) интуиция есть непременно группа высказанных, усмотренных или
иным путем в мысли осуществленных суждений о том
нечто
, которое всем
предстоит, о том X, в котором все находятся, о той неизвестной
действительности
, которая прямо или косвенно является субъектом всех возможных
суждений, ибо все суждения состоят или в предицировании этого X как субъекта,
или в предицировании других субъектов, всегда обусловленных своей
подчиненностью, своим внутренним тождеством с этим X. Но мы только что
установили, что всякое суждение по существу утвердительно, что не может быть
суждения всецело отрицательного. В таком случае не может существовать и группы
суждений, в которой бы отрицания было бы больше, чем утверждения. Другими
словами, всякая точка зрения, всякий тип миросозерцания или мирочувствия в силу
природы самой мысли неизбежно и необходимо что-нибудь утверждает об X, т. е. о
том
нечто
, о той неизвестной действительности, которая, как сказано, прямо или
косвенно предицируется в каждом суждении. Нет двух типов мировоззрений, из
которых одно утверждает, другое отрицает. Это благочестивая выдумка — pia fraus
*, пущенная в оборот скептиками и с удовольствием поддерживаемая так назыв.
критицизмом. Возможен только один тип мировоззрения — утвер61
дительный. Все сначала что-нибудь об X утверждают, и только что-нибудь
утвердивши, получают возможность строить дальше системы мнимого отрицания
истинного знания (скептицизма) или системы мнимофатального ограничения знания
(феноменализм). Конечно, эти первоначальные доскептические (а также
послескептические и докритические), а также послекритические [1] утверждения так
тщательно и заботливо скрываются от посторонних глаз, что сами auctor'ы * их о
них забывают и с полной невинностью неведения сознают себя истинными скептиками
и истинно трансцендентальными философами. Но это после всего вышесказанного не
помешает нам понять коренную неосуществимость всех попыток путем некоторых
скрытых утверждений уничтожать самую идею положительного знания.
1 Примером доскептических утверждений
величайшего из скептиков
— Юма может
служить принятие
напечатления
за безусловное
что
исходного пункта. Примером
послескептических утверждений Юма может служить его энергичное отрицание свободы
(в
Исследовании
). Его скептицизм пришел к выводу, что причинное связывание
явлений — есть дело привычки, и только привычки. Казалось бы, отсюда прямой
вывод: значит, и отрицание свободы есть дело только привычки, покоящейся на
придании слишком большого значения привычки причинности. Но Юм утверждает
детерминизм! Это утверждение тем более замечательно, что в
Диалогах
** он
отрицает значение космологического доказательства именно потому, что закону
причинности, как
привычке
, нельзя признать реально метафизического характера.
Примером докритических утверждений Канта (чтобы не указывать массы других) может
служить принятие существования математики, естествознания и метафизики и
адекватного познания их за безусловное
что
исходного пункта, а примером
послекритических утверждений Канта может служить пресловутая
вещь в себе
,
места которой нет в
Критике чистого разума
и которая тем не менее занимает две
трети мировоззрения Канта. См.
Исходный пункт теоретической философии
.
Если, как мы показали, всякое суждение по природе своей утвердительно, если
всякое мировоззрение, состоящее необходимо из группы суждений, прежде чем начать
отрицать или ограничивать, уже нечто об X утверждает, тогда существенная разница
между положительными системами воззрений и отрицательными, с точки зрения будто
бы большей критичности последних, — совершенно исчезает. Тогда вся разница между
ними сведется лишь к одной внутренней содержательности.
Всем системам приходится что-нибудь утвердить. Субъектом этого утверждения
необходимо является то X, то неизвестное, тот загадочный мир, который и
скептиков, и догматиков, и трансцендентальных философов окружает одинаково
загадочным, одинаково безусловным и непостижимым образом. Всякое утверждение
прямо или косвенно, но всегда всецело относится именно к этому X, и суждение,
которое чего-нибудь об этом X не утверждало, — прямо немыслимо, невозможно —
есть ens rationis, ens imaginationis *.
X мира одинаково перед всеми. От него отвернуться нельзя по самой природе
судящей мысли. Всякое утверждение, для смертных неизбежное, есть та или иная
разгадка этого X; что бы ни утверждал философ, мало ли, много ли, хорошо или
плохо, возвышенно или низменно, глубоко или поверхностно, наконец, явно или
скрыто, — задания у всех одинаковы.
Каковы бы ни были результаты, к чему бы ни пришли философы — все это не может
превысить величины самой задачи, необъятности самого факта наличности Сфинкса
перед сознанием человека, неизбежной данности Х'а.
Размеры загадки — есть безусловное данное, нечто первичное, нечто такое, в чем
находится мысль, чего мысль не может создать уже потому, что сама мысль есть
один из моментов этой загадки. Но если так, тогда всякое утверждение (неизбежно
утверждение), лежащее в основе какой угодно группы суждений об этом X (т. е.
какой угодно философии), — есть не что иное, как разгадка вселенского X, есть не
что иное, как притязание быть тем Словом, тем мудрым постижением, от которого
Сфинкс должен свалиться в бездну небытия. Священные Фивы, около которых залегло
чудовище, требуя или непрерывных человеческих жертв, или разгадки, — это не есть
случайное измышление религиозной фантазии греков — это есть основной и первичный
факт человеческого сознания; это есть нечто, безусловно присущее мысли как
таковой; это есть то темное основание, тот таинственный корень, из которых оно
вырастает и в которых оно себя находит в первый же миг своего зарождения.
Каково бы ни было по характеру первоначальное утверждение и каковы бы ни были те
группы суждений, которые на основе его вырастают, — все они, неизбежно являясь
мировой разгадкой, — одинаково притязательны, ибо все притязают быть решением
той задачи, размеры которой безусловно даны и неизменны. Скептики и крити-цисты
пребывают в жестоком самообмане [1], думая, что
они более скромны и умеренны в своих притязаниях. Дерзновения и притязания у
всех одинаковы. Очевидно, дело не в величине притязаний, никогда не могущей
превысить величину безусловно данной и при всякой мысли неизбежной задачи, а в
том соответствии сил и творческой мощи, которая существует между величиной
задачи, между бесконечным многоразличием отдельных сторон и видов мировой
загадки и теми попытками разрешить задачу, которые в идее должны всесторонне
охватывать и покрывать все ее бесконечные стороны.
1 Самообмане, аналогичном тому самообману, в котором живут воздержные
скромные
—
добросовестные
люди, которые думают, что они непричастны мировому греху, что
они не относятся к тем
всем, которые во всем виноваты
. Чудовище Сфинкса,
подобно мировому греху, тяготеет над всеми, и кто живет в ложно-оптимистическом
мире, в котором не падает даже тень от чудовища, и кто думает поэтому, что
Сфинкса вовсе и нет, и потому считает возможным пробавляться осторожным
скептицизмом, — тот, кроме логической ошибки, указанной нами, впадает еще в
ложное моральное положение с легким оттенком ханжества и лицемерия.
Теперь мы можем подойти ближе к определению положительной природы философского
сомнения. Его истинная задача не в том, чтобы суживать рамки философского
искания, не в том, чтобы уменьшать размеры и величину задачи, стоящей перед
философом. Истинная природа философского сомнения заключается в вечно живом,
искании такой философии, которая соответствовала бы размерам загадки. Корень
такого сомнения в все более глубоком проникании в сущность загадки, в растущем
удивлении [1] перед противоречиями всего данного, а два ствола такого сомнения —
творчество положительных взглядов, созидание все новых постижений — и идущая
рука об руку с этим критика всех существующих мировоззрений как недостаточно
охватывающих мировую загадку, как недостаточно ею проникнутых, как не вполне
адекватных этой загадке. Задача философского сомнения чисто положительная: в
каждом данном вопросе, в каждой детали проблемы — устранять и разбивать
положительные воззрения, свои или чужие, лишь для того, чтобы заменить их
другими, более гибкими, более обширными, более живыми. К негативу вселенской
загадки нужно найти позитив. Ложность того или другого позитива не в том, что он
позитив, а в том, что он не соответствует негативу, недостаточно с ним
считается, искаженно его воспроизводит. Но самая идея позитива есть та идея, без
которой нет философии, и всякая критика позитива какой-нибудь философской
системы есть, в существе, созидание нового позитива, попытка на почве,
расчищенной другими философами, возвести новое здание, создать новое
положительное мировоззрение. И только созидатели новых положительных
мировоззрений суть истинные философы. И только в их руках и в их творчестве
становятся ценными и годными к употреблению те
сомнения
и те
ограничения
,
которые имеются в скептических или критических системах воззрений. В последних
эти сомнения не имеют самостоятельной, безотносительной ценности потому, что
испорчены своей логической зависимостью от тех скверных, скрываемых позитивов,
которые необходимо имеются в философских карманах каждого представителя
архискептической и архикритической системы воззрений.
1 Аристотель вместе с Платоном совершенно справедливо считали началом философии
удивление. ###. Metaph"isica" I, 2 982 6, 12*. To же у Платона. Theat"et". 155D.
Zeller Phil"osophiae" d"er" Gr"iechen" B. II, I, 515 S. и В. II. 2, 162 S. В
изумлении перед миром
— в
изумлении перед обычным и обыденным
видит начало
философии и Шопенгауер (Вступительная лекция
Об изучении философии
), и В.
Соловьев (
Крит"ика" отвл"еченных" нач"ал"
, Собр. соч., т. II, стр. 7 и 337—
338). Любопытно, что Спиноза (Ethic, p. I, приложение к пол. XXXVI)
способности философа постигать все в необходимости противополагае
...Закладка в соц.сетях
