Жанр: Философия
Введение в философию
...безмолвной
скорби как о страсти, которая замыкается в себе самой и сохраняется как
страсть по ту сторону разлагающего воздействия мысли. Но это выражение
если и раскрывает обычный опыт невозможности сохранить чувство через
познание (что проявляется в дискурсе), то является приблизительным и
тенденциозным выражением: оно, будучи взятым буквально, оказалось бы
неточным и, более того, ложным — поскольку эта безмолвная скорбь не
настолько безмолвна, что не говорит в сердце скорбящего, и в глазах его
и лице не замечается лишь тем, кто смотрит на него рассеянно; в формах
выражения, в которых получает проблеск печальное осознание, что оно
также рефлексия и познание, хотя еще и смутное и сжатое.
Итак, несомненно, что чувство и мысль — непримиримые враги, словно
тьма и свет. Где возникает последняя, там первого нет больше и не может
быть. И, поскольку чувство может вновь входить в духовный опыт лишь как 8. КРИТИКА ТЕОРИИ ПРЕОДОЛЕНИЯ
Но если такова истина классического учения о преодолении страсти, не
нужно закрывать глаза на трудности, которые ей препятствуют и ее
ограничивают. Последние все можно видеть соединенными в опыте, на
который слишком легко закрывают глаза все стоические философы и
теоретики апатии как конечной цели развития духа, стремящегося к
свободе: опытом я называю чувство, всегда живое в мысли, которая
считает, что уничтожила его; страсть, пылающую в сердце человека,
который кичится, что посредством рефлексии, анализа,
беспристрастного
исследования истины — одним словом, посредством мысли — победил в себе и
угасил всякую страсть; и эта страсть более мощная, чем всякая другая, и
более непреодолимая, беспрерывное чередование радости и тревоги —
страсть, любовь к истине. Вспомним в качестве примера Спинозу, чья
Этика
как раз и является учением о свободе, обретенной посредством
познания, которое якобы имеет свойство изгонять из души все страсти,
возникшие из неадекватного познания вещей и, стало быть, из двух
величайших страстей — ненависти и любви. Но что находится в конце
духовного пути? Совершенное, унифицированное в простой интуиции Абсолюта
познание является для Спинозы новой любовью — более высокой и более
чистой любовью, но любовью — amor Dei intellectualis*. He холодное
познание, каковым оно является и будто бы не может не быть, — но
познание, которое существует, поскольку его желают и хотят, чтобы оно
было, и имеют к нему тонкий вкус и упорную и ненасытную жажду. И в самом
деле: человек, который посредством размышления, подвергая изучению и
критике богатое чувственное содержание обыденной жизни, движимой
порывами неудовлетворенных желаний, наслаждений и страданий, иссушает
его и разлагает и, видя универсальную необходимость и понимая ее, не
находит в реальности, объекте своего размышления, больше никакой причины
для радости или скорби — такой человек не освобождается от побуждения
желания, которое, будучи неудовлетворенным, заставляет печалиться, а
будучи удовлетворенным, утоляет жажду души и наполняет ее нежностью;
пуще того: он восходит к тем более высокой и интенсивной, чем труднее
она, жизни, где вся его деятельнрсть направляется и управляется,
побуждается и оказывается пропитанной самой глубокой страстью —
страстью, которая, быть может, создает созерцателей вечного и мучит их
посредством неистощимого беспокойства опыта в его постоянном обновлении.
Буддист, оградивший себя от скорби выкорчевыванием пяти корней желания,
из-за которого человек рискует порой устремиться вниз по наклонной
печали, не может удержаться в неприступной цитадели своей мудрости без
непрерывного усилия вновь и вновь побеждать постоянно бьющее через край
желание, пусть даже без сдержанной и меланхоличной радости победы, вновь
и вновь одерживаемой посредством силы воли и отрицающей мысли. Ларошфуко
был абсолютно прав:
Il у a dans le coeur humain une generation
per-petuelle des passions, en sorte que la ruine de 1'une est presque
toujours l'etablissement d'une autre
*. Одним словом, чувство, когда оно
кажется уже мертвым, убитым мыслью, является более живым, чем прежде; и
оно — как бы тайная жизнь той самой мысли, которая его убила.
9. НЕПРЕОДОЛИМАЯ ДИАЛЕКТИЧНОСТЬ ЧУВСТВА
Если чувство диалектично (радость существует только вместе с печалью,
которая заканчивается или которая начинается, сменяется своей
противоположностью и смешивается с ней, детерминирует ее и поэтому
заставляет ее почувствовать), не следует говорить, что оно под
умиротворяющим и разлагающим воздействием мысли утрачивает, по крайней
мере, свою диалектичность. Стоическая апатия, эпикуровская indolentia*
или атараксия, блаженная жизнь фихтеанского мудреца, радость художника,
который даже, прославляя вселенскую скорбь, осуществляет самый блестящий
триумф творческого и, стало быть, свободного, а значит, бесконечного
духа и поэтому освобождается от всякой оппозиции или противоположности,
— не просто позитивное чувство без негативности. Наслаждение без
страдания, блаженство, очищенное от всякой примеси горечи, как оно
предстает во многих религиозных протологи-ческих или эсхатологических
мифах, — абсурд. Чувство, лишенное своей негативности, было бы чем-то
статичным, неподвижным, лишенным всякой черты духовной жизни.
Чувство — не состояние, но процесс, движение. Оно существует,
поскольку раньше не существовало; оно формируется и обретается.
Устойчивость в состоянии чувств фактически распадается на непрерывный
ритм падений и новых взлетов относительного чувства, которое
утрачивается, едва душа приостанавливается и расслабляется, прекращая
акт, — вот почему нужно, чтобы раз за разом она вновь приобретала этот
свой неоспоримый способ существования.
Диалектично чувство, которое снимает мысль; диалектично чувство,
которое остается жить в мысли.
10. РАСПРОСТРАНЕНИЕ СНЯТИЯ НА КАЖДЫЙ МОМЕНТ ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ ОБЪЕКТА
СОЗНАНИЯ
Но, как было указано, нужно углубить понятие, которое лежит в основе
учения о снятии чувства. Ведь это понятие может, пожалуй, раскрыть свой
истинный смысл, если взять его во всем объеме. И действительно: то
снятие, которому подчиняется чувство при опосредовании познания,
является также снятием, которому подчинен духовный акт, поскольку он сам
становится объектом познания и низводится от акта к факту, о котором
имеется знание. Одно дело — воля в акте, другое — акт мысли, который
принимает в рассмотрение волю и рефлексирует над ней. Рефлексия эта, как
все знают, является смертью воления, деятельности, энергии характера и
побуждает человека к той форме духовной жизни, которая называется просто
созерцательной. Однако не только воля, но и сама познавательная
деятельность вырождается и заменяется последующей деятельностью, которая
ее уничтожает, поскольку, в свою очередь, с помощью рефлексии она
становится сама объектом познания. Есть знание — и есть знание о знании:
одно дело — воочию видеть зрелище красоты, когда творческая фантазия
развертывает его перед нами; а другое — давать определение этому
видению, анализировать его, познавать его. Искусство с его
непосредственностью — не то, что критика с ее осознанием, даже если и
первое, и вторая относятся к тому же самому содержанию. Корень
исторического подхода духа находится в этом различии между духовным
актом, даже теоретическим, и познанием этого акта, превратившегося в
факт.
Итак, человек, благодаря рефлексирующей мысли, которая превращает в
свой объект любой момент жизни духа, становится зрителем — но уже не
своего чувства, освобождаясь от него и отчуждаясь от соответствующего
состояния души: он становится также зрителем своих действий, которые как
бы ему уже не принадлежат, поскольку они принадлежат ему собственно как
субъекту, каким он был, а не каков он есть; он и впрямь может быть
судимым актуальным субъектом с помощью сознания, не являющегося больше
сознанием, которым освещалось уже свершенное действие. Одним словом,
всегда существует возможность сделать различие между жизнью духа и
осознанием этой жизни; и когда желают жизни, содержащейся в сознании,
существует не жизнь, а ее сознание. Мысль идеализирует все, к чему она
прикасается, — как во внешнем мире, так и во внутреннем. И, мысля,
всегда имеют лишь реальность, являющуюся реальностью мысли, благодаря
которой мыслят.
11. СНЯТИЕ КАК ОПОСРЕДОВАНИЕ ВСЯКОЙ НЕПОСРЕДСТВЕННОСТИ
Однако в этом месте закон снятия чувства превращается в закон не
только более содержательный, но, пожалуй, также и более значимый — в
закон снятия непосредственной жизни духа, которое осуществляет мысль.
Чувство является непосредственным по сравнению с рефлексией над
чувством; и равным образом непосредственной является воля или познание
как духовная жизнь, над которой рефлексирует сознание. В любом случае
мысль там, где снимается непосредственность, является опосредованием; но
в любом случае само это опосредование не освобождается от
непосредственности духовной жизни, которая опосредуется в мысли.
Действительно: как было отмечено, не только страсть продолжает жить в
той самой философии, посредством которой предполагают освободиться от
страсти, а все познавательное исследование питается и поддерживается
силой чувства того, кто этим исследованием занимается всю свою жизнь, —
но сама рефлексия, посредством которой, как считается, останавливают и
уничтожают воление, не была бы возможна, если бы через рефлексию не
развертывалось воление, которое, дабы много раз утверждать себя,
нуждается в усилии, не меньшем, чем стоило бы самое упорное напряжение
наиболее явного действия, изменяющего реальное. Именно мысля — только
мысля! — трудятся над преобразованием реального, т.е. над созданием
новой реальности. Таким образом, становится ясно: если мысль как акт
мышления снимается мыслью, которая ее мыслит, то эта мысль не в меньшей
степени мысль, чем та, которую она снимает, — и, более того, в еще
большей. Так что непосредственность внутренне присуща тому самому
опосредованию, которое ее снимает; и снятие — это не что иное, как связь
непосредственного с опосредованием.
12. ИММАНЕНТНОСТЬ НЕПОСРЕДСТВЕННОГО В ОПОСРЕДОВАНИИ
Давайте остановимся здесь ненадолго. Абстрагирующая и аналитическая
мысль отвлекается от этой связи и противопоставляет непосредственное
опосредованию, отрывая их друг от друга. Так, говорят о чувстве, которое
является чувством, еще не тронутым мыслью, и о мысли, которая растворила
чувство и освободилась в чистом субъективном безразличии простой теории.
Все это абстракции. Подобно тому как в опосредовании продолжает жить
непосредственное, так и непосредственность всегда является
относительной; и то чувство, которое оказывается слепой страстью по
сравнению с более высокой ступенью рефлексии, когда оно не совпадает с
этой ступенью (должной еще наступить и поэтому не существующей, но
взятой в своей актуальности), имеет уже свое собственное осознание, т.е.
является содержанием какой-то мысли. Последняя, конечно же, развивается
и постепенно восходит вверх; но дух никогда не отстает от этой мысли,
как если бы он должен был еще возвыситься до нее.
Кто говорит:
непосредственное
— говорит, стало быть,
опосредование
, и наоборот. И если опосредование — мысль, то кто
говорит
чувство
, говорит
мысль
, а кто говорит
мысль
, говорит
чувство
. Мысль не выходит, не может никогда выйти из себя; но внутри
себя она встречает чувство; она — чувство. И мысль не могла бы
существовать, не будучи чувством.
Мысль в самой себе встречает чувство, встречает волю как
непосредственное воление и встречает также самое себя как
непосредственную мысль. И это можно назвать природой связи, о которой
идет речь, т.е. можно сказать, каково на самом деле различие между
непосредственным и опосредованием. Поскольку это
самое себя
, которое
мысль находит внутри себя как найденное и увиденное (и, стало быть, как
опосредованное) — не мысль (природа которой состоит в том, чтобы быть
опосредованием), но то самое, что в своей непосредственности и следующей
за ней неразличимости и нераспознаваемости является столь же мыслью, как
и воление, как и чувство. Она — чистое и самое что ни на есть
непосредственное: чувство как чувство, начало духовной жизни, еще не
развитое и не дошедшее до самосознания; не ощущение как отнесение
(которое еще может быть) к объекту, но ощущение как еще замкнутое в
себе, — чистая субъективность, которая, опосредуясь и приобретая
самосознание, становится мыслью или познанием.
13. ЧУВСТВО КАК ЧИСТАЯ СУБЪЕКТИВНОСТЬ
И в самом деле, мысль — не чистый субъект, но субъект, который
отражается в объекте: связь субъекта и объекта (одновременно познание и
воление) как автоктизис, или самосотворение. Но этот автоктизис, вводя
связь субъекта с объектом, вводит прежде всего полагание субъекта — и,
стало быть, отрицание его абстрактного полагания; вот почему отрицание
опосредуется, полагая себя как субъект, объект и как их взаимную и
необходимую связь. Таков процесс развития духовного акта, которому
поэтому имманентен субъект как положенный и как подвергнутый отрицанию.
Так вот: не тот ли это субъект, который не может не быть положен в
мысли, но который не может быть положен, не подвергнувшись отрицанию; не
тот ли это субъект, который является творческим началом как действия,
становящегося миром, волением, так и понятия, оказывающегося
самопонятием; не тот ли это внутренний и глубокий порыв, который влечет
нас к бытию, но к бытию в свете мысли; не та ли это любовь, как ее
изображает Платон, которая является не бытием, но жаждой бытия; не то ли
это вечное беспокойство, которое трепещет, пылает и сияет в мире,
являющемся его творением; не то ли это, что вечно находится в начале
жизни и, пробуждаясь, заставляет нас почувствовать внутреннее естество,
которым является каждый из нас и в силу которого каждый отличается от
целого — и делает себя центром универсума, и относит все к этому центру,
и в нем находит свою основу и меру всего, что для него существует, а
потому всегда ищет различающее основание — дабы отличить то, что
существует (и в силу этого для него имеет значение), от того, что
является чистой идеей или грезой и не существует (и поэтому он может о
нем не беспокоиться); не та ли это основа, на которой для каждого
зиждется от рождения и до смерти мир — и которая, стало быть, является
носительницей всех интересов; не этот ли неуничтожимый субъект всей
духовной жизни является постоянным пробным камнем всего, что внутри
духовной жизни постепенно возникает и приводится в мировую систему; не
тот ли это субъект, который называется чувством, неуловимым — и все же
всегда живым и присутствующим, возрождающимся время от времени из всех
умерщвляющих философий, вновь утверждая себя как нечто реальное и
позитивное, победоносное в самом акте наиболее энергичных
пессимистических отрицаний, которые им осуществляются? [1] И не это ли
то его удовольствие, которым он наслаждается в самих муках страдания,
воспринятого и остающегося живым во всей его непомерной резкости —
потому, что оно и есть та самая воспринимающая сила, которая, даже
отрицая себя, утверждается?
1 Чувство, которым человек непосредственно связан с самим собой,
является также узами, которыми человек чувствует себя неразрывно
связанным со всеми вещами, называемыми особенными, и с существующим
миром (с этим миром) и чувствует связанным мир (со всеми его отдельно
взятыми вещами) с самим собой. Существующий мир, этот мир существует и
отличается от всякого другого возможного, потому что hie et nunc* я имею
его в опыте, ощущаю его в себе и посредством себя: он почти я сам — и,
более того, именно я сам, поскольку я есмь не как я могу себя мыслить, а
именно как я есмь и как я есмь непосредственно.
14. ЧУВСТВО ХАРАКТЕРА
Но если как чувство, так и воление, в их отличии от опосредования
мысли, являются тем непосредственным субъектом, основой всей духовной
жизни, понятно, почему чувство и воля вновь предстают как сущностные для
акта мысли и как будто бы составляют его энергию и внутреннее ядро.
Понятно, почему более живым и подвижным чувство предстает всякий раз,
когда субъект вкладывает больше себя, своей внутренней энергии в акт
своего мышления, в поиск и в определение истины, и почему сила и
упорство характера необходимы как в действии, так и в умозрении, в
котором даже больше, чем в обычной практике, требуется вся деятельность
и, так сказать, наличие субъекта.
15. СУБЪЕКТ В НЕРАЗАИЧЕННОЙ НЕПОСРЕДСТВЕННОСТИ
Непосредственный субъект в своей неразличенности не является, между
прочим, волением, как он не является мыслью. Воление отличается от
чувства как акт, который опосредует субъект, как автоктизис. По эту
сторону от опосредования находится чистое чувство — страстность,
субъективность, предстающая перед коррелятивной рефлексией, по отношению
к которой является чем-то непосредственным любое самое рефлексивное и
опосредованное воление. Ведь в свете осуществляемой некоторое время
спустя рефлексии практическое действие — всего лишь форма жизни
субъекта, непосредственно (т.е. естественно и необходимо)
детерминированная. Свобода заключена в волении, поскольку оно волит, а
не поскольку оно волело. Факт необходим, акт свободен; и воление, объект
рефлексии — не акт, но факт; и акт присутствует в рефлексии, которая его
теоретически осмысливает, констатируя его и определяя.
Верно, что воление как акт — не то воление, которое мысль имеет перед
собой, когда отличает его от себя и противопоставляет себе, а то
воление, которое составляет одно целое с мыслью. Одним словом: или
воление является опосредованным — и тогда оно мысль; или
непосредственным, и тогда оно — чувство. Субъект в своем
непосредственном полагании есть чувство — то чувство, которое мысль
отрицает и впитывает в самое себя.
16. ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ
Эта субъективность чувства и страстности, лежащая в основе духовной
жизни, подверженной негативности духовного акта (из-за которой, можно
сказать, она находится в имманентном кризисе), помогает объяснить
сущностные черты наиболее элементарной формы жизни духа — искусства,
понятие которого было недавно, и прежде всего благодаря заслугам
итальянской философии, живо освещено с разных сторон (но оно все еще
ждет, что проникнут в его сущность).
Бесспорно, что искусство — это интуиция. Но также неоспоримо и то,
что мысль тоже является интуицией. Отсюда следует: даже если допустить
все-таки, что существует интуиция без мысли, то у нас не могло бы быть
мысли без интуиции; и художественный характер не следовало бы поэтому
отрицать за понятием и за всяким — логическим, научным или философским —
произведением, когда из интуитивного характера искусства хотят вывести
неэстетичность всякого творения мысли.
Был также достаточно прояснен лирический характер искусства,
поскольку интуиция является формой, адекватной чувству, страсти,
субъективному элементу духа. Но, с другой стороны, коль скоро субъект
оказался отчужденным от самого себя посредством мысли и перенес себя на
познание реальности, предполагают, что лиризм должен сойти на нет; и
снова там, где есть мысль, нет будто бы больше чувства — и,
следовательно, искусства. И несомненно, что искусству свойственна та
наивность духа, каковой является жизнь без рефлексии, сон, который не
познается в качестве такового, предоставление внутренних сил самим себе,
свободных от контроля и от связей с исторической реальностью. Это не
отменяет утверждения, что даже Гомер не должен почивать на лаврах и что
в этой наивной жизни искусства, как грезящего духа, самому что ни на
есть внимательному сознанию следовало бы все же быть бдительным и
постоянно обуздывать искусство.
Но когда дали себе отчет о природе чувства, эти черты интуитивности и
лиричности искусства оказались не только объяснены, но и очерчены в
рамках наиболее им подобающих границ.
Интуиция — не что иное, как непосредственное полагание духа в его
субъективности: то неуловимое и все же всегда присутствующее, что, как
мы видели, может быть названо сущностью чувства. Ведь тот, кто хотел бы
постичь интуицию как актуальность духа, обрек бы себя, согласно
известному образу, на тщетное усилие собаки, которая стремится укусить
свой хвост. Ничего вне мысли, ничего ниже мысли. Все, что является
реальным, можно увидеть таковым, познавая себя; и ничто не познается
иначе, как только через универсализирующее и идеализирующее
опосредование мысли. То особенное, та индивидуальность, о которой одно
время разглагольствовали как о подлинном предмете эстетической интуиции,
— миф: особенное или остается во тьме, и его не видят; или его видят, но
оно уже находится в свете универсального. И не существует
индивидуальности вне самосознания — вот почему универсальное
индивидуализируется как сознание, идеализирующее мыслящий субъект. Итак,
попробуй постичь себя интуитивно — и ты сразу же окажешься перед
мышлением.
Но мысль, как опосредование непосредственного, сама интуитивна — т.е.
содержит в себе интуицию. Она и есть субъективность, которая
развертывается, утверждается и заявляет о себе в мысли. Развертывается
как тот особенный субъект, который как раз и универсализируется
через мысль (и который поэтому вначале, по сю сторону от мысли,
является особенным). Утверждается как та индивидуальность, которая
начинает существовать, поскольку через мысль особенное соединяется
неразрывно с универсальным. Интуиция, когда она осуществляется, есть
мысль; а когда она не стала мыслью, она находится по сю сторону от
всякой реальной актуальности, и о ней нельзя говорить ни под каким
предлогом.
18. НЕАКТУАЛЬНОСТЬ ЧИСТОГО ИСКУССТВА
Нужно сказать, что искусство как форма интуиции — не реальность, но
точка зрения: оно — не исторически удостоверяемая ступень, а идеальная
форма, абстрактно различаемая в исторической реальности духа. Ибо в
любом духовном акте, в любом талантливом произведении существует
интуитивный элемент — но всегда растворенный в мысли; существует субъект
— но опосредованный в необходимой связи субъекта и объекта. Нет
искусства без критики, без истории, без философии; нет абсолютной
наивности без рефлексии. Но нет и абстрактного опосредования, при
котором не билось бы сердце человека, при котором не зажигалась бы
страсть, при котором не было бы страдающего и радующегося субъекта; он
со своим пылом, со своей потребностью, со своей любовью или стремлением
быть утверждается, развертывается в мысли — вот почему человек
увековечивает себя.
Между искусством и мыслью нет тождества; и тот, кто поспешил бы
считать логистической или панлогистической эту концепцию искусства, дал
бы доказательство тому, что может различать не идеи, а только вещи
(поскольку именно вещи различаются, чтобы быть одна вне другой, — тогда
как идеи пребывают все одна внутри другой, хотя они абсолютно все
различаются). Искусство и мысль, хотя они, между прочим, и исключают
тождество, не находятся в том отношении противоположности, в котором их
представляет так называемое учение об автономии искусства, — если только
их противоположность не хотят понимать диалектически и, стало быть, как
противоположность, которая одновременно является единством.
19. ИСКУССТВО, РЕЛИГИЯ И ИХ СИНТЕЗ
И все же не существует в подлинном смысле противоположности между
непосредственным и опосредованием (искусством и философией).
Опосредование — это связь, или синтез; а элемент, логически
противоположный первому непосредственному, — второе непосредственное:
объект напротив субъекта и связанный с последним благодаря синтезу.
Мысль, или философия, и есть этот синтез, являющийся отрицанием как
абстрактного субъекта (искусство), так и абстрактного объекта, в
полагании которого состоит религия. Поэтому в опосредовании мысли
растворяется не только непосредственность искусства, но и
непосредственность его противоположности, религии. И благодаря обоим
противоположным моментам, как и благодаря их имманентному синтезу,
вечная непосредственность — вечное опосредование. Борются одно против
другого два непосредственных, противоположных именно пот
...Поділитися у соцмережах
