Жанр: Философия
Введение в философию
...нании всякого качества внешних
вещей и всякого особенного, которое было дано обнаружить во всем
физическом универсуме. Последний ощущают, потому что он находится в
связи с нашим телом, являющимся непосредственным и прямым объектом
нашего чувствования; но тело находится в этой связи в своей тотальности,
не имея возможности мыслить себе ничего в физическом мире, что не было
бы коррелятивным всему остальному в этом самом физическом мире. Таким
образом, становится очевидным, что наша голова упала бы на землю, если
бы не поддерживалась туловищем, а последнее — ногами; но столь же
очевидно, что, если уничтожить хотя бы одну песчинку в глубине океана,
были бы повреждены не только смежные песчинки, поддерживаемые ею, но в
действительности разрушилась бы Вселенная. Мы живем на нашей планете; но
эта планета входит в состав системы, вне которой мы не имели бы на Земле
того света и того тепла, благодаря которому мы живем на ней. И все
содержится в универсуме; и наше тело, как мы его действительно ощущаем,
— центр бесконечной окружности, живой элемент живого организма, который
присутствует, и действует, и заставляет ощущать себя в каждом из своих
элементов. Рассматривать в качестве нашего тела ту единственную часть
физической природы, которая находится внутри нашей кожи, — абстракция,
аналогичная той, согласно которой, глядя на кисть своей руки, мы можем
даже зафиксировать ее, полностью абстрагируясь от руки, с которой она с
необходимостью соединена, и поэтому, будучи оторванной от оной, она была
бы лишена не только силы, которую она имеет, но и самого своего
материального соединения.
11. ДУХОВНОСТЬ ПРИРОДЫ
Итак, сказать:
тело
— значит сказать: весь телесный универсум, в
котором рождаются и умирают, из которого возникают и в который вновь
возвращаются все отдельные живые индивиды. Но что такое тело? Где и как
имеют его ощущение и научаются познавать? На что я сказал: в первоначале
нашего чувствования, когда мы еще не ощущаем ничего частного, но ощущаем
потому, что ощущаем себя (мы — ощущение нас самих, та самость, которая
потом будет развиваться, как осознание нас (самосознание)). Там, в
первом и изначальном зародыше нашей духовной жизни, есть уже ощущающее
начало и что-то, что ощущается (и именно тело есть то, что ощущается).
Имеется синтез этих двух элементов, каждый из которых существует
благодаря другому, а вместе они реализуют акт ощущения — тот синтез, вне
которого было бы тщетно искать как ощущающее начало, так и ощущаемый
элемент.
12. ОПЫТ КАК МЕРА РЕАЛЬНОГО
Эта изначальная имманентность сущности тела первозданному ядру духа,
эта изначальная и фундаментальная духовность и идеальность тела и, стало
быть, вообще природы — причина, по которой мысль находит в
непосредственном опыте меру существования, свойственную реальности,
которая не является абстрактным построением мысли.
Не то чтобы мысль имела свою меру вне самой себя, в фантастической
внешней реальности, с которой она вступает в отношение посредством
чувственного опыта. Мера мысли находится в самой мысли. Но мысль как
субъект, самосознание — прежде всего ощущение себя, душа какого-то тела,
т.е. тела вообще, природы. И все, что не связано с этим началом мысли и
поэтому не реализуется как развитие этого начала, является как бы
зданием, которое строится без необходимого фундамента и которое в силу
этого обречено рухнуть.
Мысль — всегда круг, линия которого удаляется от своей начальной
точки лишь для того, чтобы вернуться к ней и замкнуться. Там, где конец
не совпадает с началом, моя мысль — не моя мысль. В ней я себя больше не
обретаю. Она не обладает ценностью. Она — не истина. Точка, в которой
круг мысли замыкается и спаивается, есть Я, которое мыслит и реализуется
в мысли; так что та самая мысль, которую оно производит (понятие),
является конкретным и действительным существованием самого Я
(самопонятия). Поэтому личность каждого человека состоит в его деянии.
13. АКТУАЛЬНОСТЬ ИСТОРИИ КАК САМОСОЗНАНИЯ
Не только природа, когда она рассматривается извне и абстрактно, но и
сама история стекается вся и выливается в актуальность мыслящей мысли.
История — также самопонятие. Она — не сознание, которое человек имеет о
деятельности умов, отличных от того, что он осуществляет в своем
историческом сознании; или о действиях уже не существующих людей; или о
прошлом, являющемся чистой идеальностью, благодаря которой мысль
отличает настоящее (которое существует и одно лишь является реальным,
значимым и вечным) от того, которое не существует, не имеет значения и
поэтому не является настоящим и изгнано из мира вечного (где находится
все, что имеет значение с точки зрения духа). История, как и всякая
мысль, — осознание себя. И поэтому любая история, как было сказано,
является современной историей, поскольку она отражает через
представление прошлых событий и страстей проблемы, интересы, склад ума
историка и его времени.
И так называемые остатки и документы прошлого — элементы культуры,
т.е. настоящей интеллектуальной жизни; и они оживляются благодаря
интересу, который заставляет их искать, критиковать, истолковывать; и
говорят, и стремятся дать знать о себе посредством историографического
труда, являющегося актуальной мыслью, которая развертывается, лишь
обретая все более тонкое и осмотрительное осознание себя. Мертвые были
бы совершенно мертвы и оказались бы вычеркнутыми из картины реальности,
являющейся божественной реальностью, если бы они не были для нас живыми,
которые говорят о себе самих, вызывая воспоминание о них в своем сердце
и воскрешая их в живой атмосфере самого своего духа.
14. КРИТИКА СОЛИПСИЗМА. ГРАНИЦЫ Я И ОТРИЦАНИЕ ЭТИХ ГРАНИЦ
Солипсизм ли это? Нет. Я солипсиста — особенное и негативное Я,
которое в силу этого может ощущать свое одиночество и невозможность
выйти из него. Поэтому солипсист — эгоист. Он отрицает добро, как
отрицает истину. Но его Я является негативным, потому что оно
тождественно самому себе, т.е. оно вещь, а не дух. Его негативность —
негативность атома, который всегда атом, неспособный на какое-то
изменение, могущий исключать из себя абсолютно другие атомы и быть ими
взаимно исключаемым именно потому, что не имеет силы отрицать сам себя и
изменяться. Но диалектика Я, как оно понимается актуализмом, — принцип
постепенной бесконечной универсализации самого Я, которое в этом смысле
бесконечно и ничего не исключает из себя. Любая граница преодолима для
этой внутренней энергии, являющейся самой сущностью мыслящей мысли. Эта
энергия отрицает и преодолевает границу, потому что этой границей
является то, что она полагает самой себе по мере того, как определяется.
Начиная с ощущения себя, благодаря которому, ощущая, Я распадается на
два элемента — субъект и объект ощущения (а субъект начинает
противопоставлять себя объекту и, следовательно, ограничивать себя им),
Я являет свою бесконечную энергию, беспрерывно полагая и отрицая свои
границы.
Это отрицание — не разрушение. Граница, чтобы быть отрицаемой, как
она понимается нами, должна сохраняться; но она должна
интериоризироваться в сознании бесконечности субъекта. Любить
по-христиански ближнего — значит отрицать других как внешнюю границу
нашей личности; однако в силу этого не подавлять личность других, но
понимать ее и ощущать как находящуюся внутри самой нашей личности,
понятой более глубоко. Таков смысл имманентного превращения абстрактного
логоса в конкретный, о котором идет речь в актуалистической Логике.
15. АКТУАЛИЗМ И ХРИСТИАНСТВО
И наконец, является ли эта столь радикальная имманентистская
философия атеистической философией? Это наиболее настойчивое обвинение,
мишенью которого она сделалась со стороны католических мыслителей и
традиционалистов, коим не удается дать себе отчет в различии,
находящемся в единстве духовного акта. Они — истинные атеисты во граде
философии. Потому что если бы действительно было возможно замыслить
абсурдное разделение между божественным бытием и человеческим, то всякое
отношение между двумя этими сторонами стало бы совершенно невозможным. И
я твердо полагаю, что эта позиция данных мыслителей является
атеистической и поэтому антихристианской. И в самом деле, я убежден, что
христианство со своей главной догмой о Человеко-Боге имеет тот
спекулятивный смысл, что в основу необходимого различия между Богом и
человеком должно быть положено единство, кое может быть лишь единством
духа, который будет человеческим духом, поскольку он дух божественный, и
будет божественным духом, поскольку он также дух человеческий. Тот, кто
трепещет и боится принять в душу это сознание бесконечной
ответственности, коей человек обременяет себя, признавая и ощущая Бога в
самом себе, не христианин — если христианство не что иное, как
откровение, т.е. более открытое сознание, которое человек обретает
относительно собственной духовной природы, — и даже не человек. Я имею в
виду: человек, сознающий свою человечность.
И как он сможет чувствовать себя свободным и, в силу этого, способным
признать и принять долг и постичь истину, — одним словом, войти в
царство духа, — если он в глубине своего собственного бытия не
чувствует, как собирается и пульсирует история, универсум, бесконечное,
все? Мог бы он с помощью ограниченных сил, которыми в любой момент
своего существования он фактически обладает, смело идти навстречу, как
он все же делает и должен делать, проблеме жизни и смерти, которая
предстает перед ним ужасной — со своей непреодолимой силой законов
природы? И все же, если он должен жить духовной жизнью, нужно, чтобы он
восторжествовал над этим законом — и в мире искусства, как и в мире
морали, посредством действия и мысли принял участие в жизни бессмертных
вещей, являющихся божественными и вечными. И принял бы участие в них
самостоятельно, свободно, поскольку не существует внешней помощи,
которая могла бы споспешествовать спонтанной способности духа и которая
не была бы желаемой, высокоценимой и поэтому свободно искомой и ставшей
столь дорогой помощью. Одним словом, ничто не приходит к нам извне, что
было бы полезно для здоровья души, мощи ума, силы воли.
И поэтому актуалист не отрицает Бога, но вместе с мистиками и самыми
религиозными умами, которые были в мире, повторяет:
Est Deus in
nobis
*.
1. ПОЗНАНИЕ И ЧУВСТВО В ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
История психологической категории чувства весьма поучительна. Едва
утвержденная при первой систематизации фактов, которые предстают перед
внутренним наблюдением, она уже отрицается. И вся история философии —
непрерывная мука относительно этого смутного понятия, в котором
нуждаются, чтобы дать себе отчет обо всей феноменологии духа, но которое
не удается прояснить, определить, оправдать. Уже Платоном и Аристотелем
ощущается важность чувства, аффекта, страсти для воли и для действия.
Они чувствуют, что без этой пружины, которая подталкивает человека к
действию, он оставался бы безучастным зрителем реальности. Чувствуют,
что человек должен не только познавать эту реальность, чтобы жить, но и
обращать внимание на ее соответствие или несоответствие собственной
природе и собственным нуждам: он должен наслаждаться определенным
способом существования самой реальности и страдать различными способами,
чтобы быть вынужденным действовать и заботиться, насколько от него
зависит, о том соответствии, без которого потребности его собственного
естества остаются неудовлетворенными и со временем делают невозможным
сохранение этого естества. И в самом деле, действие, замечает
Аристотель, не однолинейно: оно то следование за, то бегство от. На
каком основании осуществлять выбор одного или другого пути? Их различие
для действующего субъекта состоит не в самом способе существования
вещей, которые следуют или бегут друг за другом, а в их различном
отношении к субъекту, собственному сохранению которого они
благоприятствуют или препятствуют. Чувство — это тот субъективный
элемент, который присоединяется к познанию вещей, и в самом деле
изменяющихся в зависимости от своеобразия и неповторимости субъектов;
вот почему одна и та же реальность пробуждает в различных душах разные
отзвуки, окрашивается в самые разные цвета и, как следствие, порождает
бесконечное разнообразие желаний, страхов, надежд, радостей, печалей,
которыми человек возбуждается и подталкивается от одного действия к
другому и напряженно трудится всю жизнь, чтобы жить лучше или как можно
менее плохо.
2. НЕВОЗМОЖНОСТЬ ТЕОРИИ ЧУВСТВА В ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
Но в логике греческой философии эта субъективная окраска и оценка
мира могла рассматриваться лишь как нечто вторичное и внешнее и как
совершенно поверхностный аспект самой реальности — как она познана
человеком, и как она должна быть познана, и как она истолкована. Ибо эта
философия была, по сути дела, натуралистической, т.е. допускала нечто,
что было предпосылкой самого духа, который ищет истину и который хочет
дать себе отчет о реальности — и, стало быть, нечто, что придает духу ту
самую оригинальность и несводимость, надлежащую объекту, который он
находит перед собой и познает. Для греческой мысли (и на это уже было
указано) познанный мир — когда он в самом деле познается рационально —
именно тот мир, каков он есть, даже если не познан. Его отношение с
познающим его умом узаконено, корректно, рационально, когда ничего не
отнимает, но и не прибавляет к его бытию. Если бы познанный мир был
иным, чем мир в себе, все познание оказалось бы ложным. Истина достижима
лишь тогда, когда человек освобождается от своей субъективности и
уравнивается в ясной и чистой интуиции реального с самим реальным.
Поэтому по мере того, как греческая философия развивается в силу
своей внутренней логики, она обесценивает все особенные, исторические,
страдающие ограниченностью формы познания и признает ценность лишь за
универсальными понятиями и суждениями — за познанием, в котором согласны
все умы, освобождаясь от всех шлаков отдельно взятых, эмпирических
восприятий (изменяющихся от субъекта к субъекту и от одного момента
субъективного опыта к другому) и придерживаясь той универсальной логики,
которая управляет в глубине всеми умами и делает так, чтобы все
рассуждали одинаково. Мир един; и он един, лишь если его познают с
помощью разума, познают согласно истине, т.е. в его объективном единстве
— благодаря понятиям, которые определяются и остаются замкнутыми в своем
определении и вечно неизменными.
3. АНТИТЕЗА МЕЖДУ ЧУВСТВОМ И РАЗУМОМ
Чувство иррационально, и в силу этого оно не может входить в мир
истины. Не должен ли тот самый практический человек, который действует,
чтобы прожить счастливую жизнь (т.е. жизнь, в которой бы удовлетворялись
его потребности), если он хочет иметь источник света в том мире, в коем
ему надлежит действовать, если не желает продвигаться вперед на ощупь,
рискуя свалиться с минуты на минуту в пропасть, где его естество
распалось бы и уничтожилось, — стремиться познать как можно больше
вещей, которых он должен остерегаться или которыми он должен
пользоваться? Не должен ли он, как философ, полагаться на разум и
посредством его проникать, насколько это для него возможно, в глубь
реальности?
Действие также должно быть разумным — сообразным с предписаниями,
которые рациональное познание подсказывает тому, кто готов освободиться
от обманчивых соблазнов — соблазнов, коим чувство, сопровождая первое
недостоверное и смутное познание вещей, подвергает человеческое сердце,
делая его добычей страстей. И поэтому уже у Аристотеля этически разумным
миром является тот мир, который определяется посредством универсального
умозрения (в последнем не чувство и субъективная оценка порождают
ценность вещей, но внутренняя ценность вещей, производная от их
разумного космического порядка, становится разумом, могущим заменить
собой чувство, чтобы побудить человека к действию в том определенном
мире, где все существа, коль скоро они сообразуются с разумом, не могут
не действовать).
Разум един, как едина человеческая природа, един естественный мир и
един сам моральный мир. В итоге все вместе — мир, который человеку
надлежит не изобретать и творить, но только познавать, как он есть в
себе, — и не нарушать покой, и не вносить беспорядок. Идеал человека
является негативным: он не должен созидать, и, более того, он должен не
созидать. Человеку как духу, который имеет перед собой, как максимум,
природу и противопоставляет себя ей как ум и волю, нечего делать, потому
что в действительности, при внимательном рассмотрении, оказывается, что
этот дух не существует. Существует лишь природа.
Таким образом, постаристотелевская философия, вся движущаяся в круге,
очерченном Платоном и Аристотелем, трудится над тем, чтобы вычеркнуть
чувство из картины мира, которую философия лелеет и вновь и вновь
пытается изобразить. Эпикуровская атараксия аналогична апатии стоиков.
Идеалом философа становятся и останутся на протяжении веков несмеющийся
Демокрит и неплачущий Гераклит: не смеяться и не скорбеть, но понимать.
Разум — враг чувства: вся философия — это преследование наслаждений и
страданий и всех страстей, которые из них вытекают; война без передышки
против страстей. Теория страстей (+++*) — одна из канонических частей
философии, заглавие бесконечного числа трактатов, тема которых
возрождается с возрождением стоицизма и всей античной философии в XV и
XVI веке и вновь появляется как в трактате о
Страстях
Картезия, так и
в третьей части
Этики
Спинозы (где эта теория и вся концепция жизни,
из которой она извлекает свою побудительную причину, достигают
максимальной логической последовательности и наиболее мужественной
систематической строгости, дав точную формулу:
натурализм =
рационализм
).
4. ТРУДНОСТЬ ПОМЕЩЕНИЯ ЧУВСТВА СРЕДИ СПОСОБНОСТЕЙ ДУШИ
Чувство, понимаемое, таким образом, как временный и иррациональный
беспорядок психической жизни, предназначенный пасть и раствориться в
окончательной форме духа и в рациональной структуре мира, не поколебало
— и, более того, подтвердило очевидное различие видов духовной
деятельности (ставшее классическим в аристотелевской философии — и,
стало быть, обреченное судьбой увековечивать себя на протяжении всего
хода развития средневековой философии и философии Нового времени, вплоть
до второй половины XVIII века, в двойной категории теоретического и
практического). Ведь чувство — это не познание и не действие: оно не
ставит нас ни в отношение с истиной или с реальностью, являющейся Фундаментальных, классических способностей духа две: ум (или разум) и
воля. И, по сути дела, при внимательном рассмотрении, мир, являющийся
целью воли, с данной точки зрения, не новый мир, отличный от того,
который является целью ума. Коль скоро главная цель человека, как мы
видели, понимается негативно (скорее не созидать, нежели созидать), то
человек с помощью ума удаляется от мира, в который он возвращается с
помощью воли. Эти два духовных процесса имеют тенденцию ассимилироваться
и унифицироваться; и Спиноза, в конечном счете, открыто говорит, что
понимать и волеть — одно и то же; и что глубокое познание истины и есть
тот самый моральный процесс, где человек освобождается от страстей,
обретает свободу и возвращается к Богу с любовью, которая является
пониманием.
Но, делается или не делается это отождествление, — кроме познания и
действия, объединенных, по крайней мере, и сплавленных в вечный круг, в
человеческом духе нет ничего иного. И если иное, кажется, существует, то
эта видимость зависит или от незрелости духовной жизни, или от
незрелости рефлексии над ней самой. И поэтому эта видимость рассеивается
в глазах философа, стремящегося рассмотреть природу вещей и духа.
5. ВАЖНОСТЬ ЧУВСТВА У ВИКО И В ФИЛОСОФИИ XVIII ВЕКА
Когда вместе с Вико начинают ощущать роль и ценность взбунтовавшейся
и мятежной души, из которой исходит пение, и в этом пении всю сущностную
и вечную форму духа и человеческой цивилизации; когда вместе с немецкими
философами второй половины XVIII века (Мендельсоном, Тетенсом,
Зульцером) начинают замечать несводимость чувства; когда Кант после
Критики чистого разума
и
Критики практического разума
чувствует
потребность в третьей
Критике
, потому что смутно угадывает
необходимость духовной формы, опосредующей понятие жизни, которое можно
извлечь из чистого теоретического разума, и противоположное понятие
жизни, выведенное из природы практического разума, и постулирует ту
способность суждения, которая является оценивающей духовной функцией
(отчего преображается вид не только человеческого мира, но и самого мира
природы, и универсум в глазах человека освещается той телеологией,
которая является сущностью духовности, как это обнаруживается в любом
произведении искусства), — классическая оппозиция теории и практики, ума
и воли начинает рушиться. Психологии и философии стремятся понять
духовную жизнь, учитывая три фундаментальных и несводимых вида
деятельности, и трудятся над укреплением почвы, в которую пускает свои
корни чувство.
6. ПОЗНАНИЕ КАК СНЯТИЕ ЧУВСТВА
И все же против чувства остается непобедимым и непреодолимым одно
возражение, которое, между прочим, заслуживает того, чтобы быть
углубленным — потому, что, может статься, в нем находится ключ к решению
той проблемы, которая на протяжении тысячелетий мучает человеческую
мысль. Это возражение лежало в основе древних учений о преодолении
страстей с помощью философии, которая освобождает человека от страстей
посредством познания. Рефлексия убивает чувство — либо потому, что
показывает иллюзорный характер мотивов, которыми оно питается; либо
потому, что, подтверждая эти мотивы как основательные и объективные
доводы, анализирует их и делает, как говорят, предметом холодного
рассуждения и необходимого доказательства. Ведь чувство — это нечто
непосредственное, о чем не дано рассуждать и чего не может внушить
никакое рассуждение. Философ, который не принимает ничего
непосредственного, над всем рефлексирует и обо всем хочет дать себе
отчет, все разлагая на его элементы, чтобы затем идеально
реконструировать его, в конечном счете оказывается перед объектом,
созданным его мыслью — и поэтому отчужденным от конкретного, реального и
неопровержимого состояния его души, в котором состоит чувство. Поэтому
философия стремилась и все еще, естественно, стремится понимать самое
себя как освобождение от страстей.
Но следует дать себе отчет в логике этого очевидного процесса
преодоления, в котором чувство уступает место мысли, т.е. познанию,
отчего кажется, что если чувство зажигает, стимулирует и укрепляет
действие, то философия и всякое научное и умозрительное занятие гасит
порыв и силу действия — и, стало быть, побуждает к праздной
бездеятельности чистого созерцания. Самые последние теории познания
выявили, что чувство как объект познания — абстрактный объект,
конкретная реальность которого заключена в том самом акте познания, чьим
объектом он является. В силу этого закона или чувство полностью
ускользает от акта познания и не замечается, т.е. остается неосознанным
и таковым, что о нем нельзя даже сказать, что оно является чувством; или
оно познается, и тогда актуальная или действительная реальность или опыт
— не чувство, объект познания, но это познание, которое к нему относится
точно так же, как в другие разы оно относится к камню или к растению,
которые, чтобы быть познаваемыми объектами, не являются духовными
реальностями. Осознанное чувство — не чувство, но осознание. Таким
образом, как говорит поэт,
воспевая скорбь, смягчаются
, и самая
пессимистическая поэзия сможет быть таковой только по отношению к миру,
который поэт представляет себе абстрактно (т.е. отвлекаясь от самого
себя), но не по отношению к творческой деятельности поэта, который,
представляя себе тот мир, осуществляет одну из наиболее полных и
совершенных форм радости, которую дано пережить духу.
7. НЕАКТУАЛЬНОСТЬ ЧУВСТВА
В итоге чувство, как та духовная реальность, которая будто бы
характеризуется своей непосредственностью, полностью ускользает из
области сознания, т.е. из области самого духовного опыта; и чем больше
кто-то стремится постичь эту реальность в ее подлинных чертах, тем
скорее она распадается и рассеивается. Поэтому говорят о
...
Поділитися у соцмережах
