Жанр: Философия
Античная Философия
...ак существует мир, сколько вопрос о том,
как надо жить в этом мире, чтобы избежать угрожающих со всех
сторон бедствий и опасностей. Философ, который был ученым,
исследователем, "созерцателем", становится теперь мудрецом, добытчиком
не столько знания, сколько счастья, умельцем жизни. В
философии он видит деятельность и строй мысли, освобождающей
человека от бедствий, опасностей, от ненадежности, обманчивости,
от страха и волнений, которыми так полна и испорчена жизнь.
По-видимому, именно Пиррону принадлежит характерная для
всего последующего античного скептицизма формулировка философской
проблемы. Философ, утверждал Пиррон, -тот, кто стремится
к счастью. Но счастье состоит только в невозмутимости и в
отсутствии страданий (осяосЭеих). Кто желает достигнуть понятого
таким образом счастья, должен ответить на три вопроса: 1) из чего
состоят вещи? 2) как должны мы относиться к этим вещам? 3) какой
результат, какую выгоду получим мы из этого нашего к ним
отношения? На первый вопрос мы, по Пиррону, не можем получить
никакого ответа: всякая вещь, утверждал он, "есть это не в большей
степени, чем то". Поэтому ничто не должно быть называемо ни
прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым.
Ни о чем нельзя сказать, что оно существует по истине, и
никакой способ познания не может быть характеризуем ни как
истинный, ни как ложный. Всякому нашему утверждению о любом
предмете может быть с равным правом, с равной силой противопоставлено
противоречащее ему утверждение.
Из невозможности никаких утверждений ни о каких предметах
Пиррон выводил ответ на второй вопрос: единственный подобающий
философу способ отношения к вещам может состоять только
в воздержании (^тю^л) от каких бы то ни было суждений о них. Это
303
воздержание, впрочем, не значит, будто для нас не существует
ничего достоверного. Скептицизм Пиррона не есть совершенный
агностицизм: безусловно достоверными являются для нас, по Пиррону,
наши чувственные восприятия или впечатления, поскольку
мы рассматриваем их лишь как явления. Если, например, нечто
кажется мне горьким или сладким, то мое суждение "Это кажется
мне горьким или сладким" будет истинным. Заблуждение возникает
лишь там, где высказывающий суждение пытается от кажущегося
заключать к тому, что существует по истине, от явления - к его
подлинной основе. Ошибку совершает лишь тот, кто утверждает,
будто данная вещь не только кажется ему горькой (или сладкой),
но что она и по истине такова, какой она ему кажется.
Этим ответом на второй вопрос философии определяется, по
Пиррону, и ответ на третий ее вопрос: результатом, или выгодой из
обязательного для скептика воздержания от всяких суждений об
истинной природе вещей будет та самая невозмутимость (или
безмятежность), в которой скептицизм видит высшую степень
доступного философу счастья.
Однако воздержание от догматических суждений вовсе не означает
полной практической бездеятельности философа: кто живет,
тот должен действовать, и философ так же, как все. Но от всех
прочих людей философ-скептик отличается тем, что, приняв к
руководству образ жизни, согласующийся с обычаями и нравами
страны, в которой он живет, он не придает своему образу мыслей
и действиям значения безусловно истинных. Последующая античная
литература сохранила немало рассказов и легенд о моральном
облике Пиррона, о его глубокой убежденности в своей правоте, о
поразительной стойкости характера и невозмутимости, проявленных
им не раз в минуты опасностей и испытаний.
Из учеников и последователей Пиррона, обT°"
разевавших вокруг него небольшой круг, или
общину, выделился Тимон, младший его современник (320-230).
Тимон был первым по времени писателем скептической школы,
автором многочисленных поэтических и прозаических сочинений.
В памяти потомства Тимон сохранился как автор трех книг сатирических
стихотворений - пародий особой формы - так называемых
"силл", а также как автор многочисленных трагедий и
комедий. Есть данные предполагать, что Тимон был связан с
кругами ученых-медиков и что он сам был не только писателем, но
и врачом, обучавшим своего сына медицине. Во всяком случае
несомненно, что если не в лице Тимона, то по крайней мере в лице
поздних деятелей пирроновской школы скептицизм становится философским
учением, тесно связанным с медицинской наукой, с
научным исследованием чувственных восприятий, чувственных состояний
и обнаруживающихся в них противоположностей. Впоследствии
Тимону приписывали сочинение "О чувственных
восприятиях", а также сочинение "Против физиков". В "силлах"
Тимон осмеял споры всех философских школ, - кроме Пиррона,
выведенного в качестве авторитетнейшего судьи, Ксенофана, материалиста
Демокрита и софиста Протагора.
Подобно Пиррону, и для Тимона наиболее животрепещущим,
главным и высшим вопросом философии был вопрос практический
- о поведении человека и о высшем доступном ддя него
блаженстве. Уступая Пиррону в величии характера и мощи духа, не
будучи чужд некоторого практического цинизма и грубости, Тимон
вошел в историю пирронизма как первый пропагандист его основ
и, быть может, как один из первых его логиков, критиковавший
правомерность гипотез и допущение делимости времени. В теории
познания он развивал положения Пиррона, проводя различие между
вещью, как она существует сама по себе, и способом, посредством
которого она открывается чувствам человека. Достоверную основу
познания и деятельности Тимон видел только в непосредственной
кажимости чувственного восприятия. Так же как и Пиррон, он
признавал равносильность всех возможных суждений относительно
вещей и их истинной природы, как бы эти суждения ни были
противоположны. И так же как и Пиррон, он выводил из этой
равносильности противоречащих высказываний о вещах заповедь
"воздержания" от суждений о внутренней природе вещей и идеал
совершенной невозмутимости.
После смерти Тимона и прекращения деятельности его учеников
развитие школы скептицизма прерывается. Возможно, как думает,
например, Гааз, что в течение этого столетия традиция скептицизма
продолжала развиваться в Александрии. Но явным образом она
возобновляется в деятельности учеников Птолемея - Сарпедона и
Гераклита. Последний, быть может, был тот самый врач-эмпирик,
свидетельство о котором прочно сохранилось у Галена.
Учеником этого загадочного Гераклита был
"^"^" крупный теоретик античного скептицизма
Энесидем. Вопрос о времени жизни и деятельности Энесидема -
один из неясных вопросов античной историографии. Противоречия
в сообщениях античных и византийских авторов - Аристокла,
Цицерона, Секста Эмпирика, патриарха Фотия и др. - приводят к
еще большим противоречиям опирающихся на них новейших
исследователей. Часть авторов относят время деятельности Энесидема
к 1 в. до н.э., другая - к началу нашей эры. Заслуживающее
некоторого внимания сообщение Фотия, согласно которому свой
главный труд Энесидем посвятил другу Цицерона, римскому академику
Туберону, плохо вяжется не только с полным умолчанием
Цицерона об Энесидеме, но и с сохранившимися достаточно многочисленными
суждениями Цицерона о пирронизме, который в его
глазах есть учение уже мертвое, прекратившее свое развитие.
Энесидем происходил из Кносса на основе Крит, деятельность
его протекала в Александрии. Кроме главного сочинения "Восемь
книг пирроновых речей", известного нам по изложению в "Энцик305
лопедии Фотия", источники называют сочинения Энесидема "О
мудрости", "Об исследовании", а также "Пирроновские очерки".
Замечательной чертой учения Энесидема и его последователей
было то, что все они, как указывает Секст, видели в скептицизме
путь, ведущий к материалистической физике Гераклита. И действительно,
положению Гераклита, будто противоположное существует
в отношении того же самого, должно, согласно Сексту, предшествовать
утверждение, что противоположное прежде всего кажется
противоположным в отношении одного и того же. Именно такой
способ мышления является, по Сексту, предпосылкой, общей всем
людям, - общей "материей", которой пользуются не только скептики,
но и другие философы и даже все неученые люди. Согласно
Сексту, Энесидем примыкал к Гераклиту не только в этой общей
предпосылке, но и в учении о природе души, об истине как о том,
что является всем одинаково, о тождестве и различии целого и части,
о видах движения, о сущности тел и делимости времени, о воздухе
как о первичной стихии души.
Свидетельство Секста, сближающего учение Энесидема с физикой
Гераклита, породило много попыток истолкования близости
двух мыслителей. В попытках этих отражается тенденциозность
буржуазных идеалистических исследователей. Так, Пауль Наторп,
с одной стороны, извращает философию Гераклита, преувеличивая
близость учения Гераклита к скептицизму; с другой же стороны, не
желая согласиться с мыслью о тяготении Энесидема к материалистическим
тезисам физики Гераклита, он утверждает, будто, выставляя
эти тезисы, Энесидем предлагал их не в качестве
достоверной истины, а в качестве всего лишь вероятной гипотезы,
наподобие того как прославленный Парменид в учении о "мнении"
изложил как наиболее правдоподобную свою гипотезу о происхождении
вещей.
Другие исследователи пытаются объяснить связь Энесидема с
гераклитизмом стадиальностью в развитии учения Энесидема. В
качестве стадии, соответствующей этой связи, они предлагают либо
переход Энесидема от гераклитизма к скепсису (Сессэ), либо,
напротив, переход от пирроновского скепсиса к гераклитизму (Брошар
и Гааз). Идеалистическая тенденциозность этих гипотез состоит
в том, что они основываются, особенно гипотеза Сессэ, на характерном
для идеалистов и неверном утверждении, будто всякий
сенсуализм влечет за собой, как следствие из принципа, скептицизм.
Наконец, Герман Дильс и Эдуард Целлер попросту отвергают
свидетельство Секста, как ошибочное, а Рауль Рихтер, не отрицая
достоверности самого свидетельства, признает невозможным дать
удовлетворительный ответ на возбуждаемые им вопросы.
Ко времени деятельности Энесидема скептицизм пресекается в
прямой традиции пирронизма, но начинает господствовать в так
называемой Новой Академии. Здесь он, опираясь на гносеологическое
учение Платона о текучести и противоречивости чувственного
познания, нашел влиятельных продолжателей в лице Аркесилая и
Карнеада. Поэтому в первой книге "Пирроновых речей" Энесидем
рассматривает различие между той формой, которую скептицизм
принял в Академии, и пирронизмом в собственном смысле этого
понятия. То же различие исследует и анализирует поздний античный
историк и теоретик скептицизма Секст, прозванный Секстом
Эмпириком. Когда академические скептики обсуждают противоречащие
друг другу оценки предметов, они высказывают эти оценки
с убеждением, что, по всей вероятности, то, что они называют,
например, хорошим или дурным, скорее является именно таким,
чем противоположным. Напротив, скептики, говоря о вещи как о
доброй или дурной, не стремятся подчеркнуть, какую из противоположных
оценок они считают более вероятной, но, не высказывая
своего мнения, "следуют жизни", чтобы не быть бездеятельными.
В то время как академики признают что-нибудь в согласии с обычаем
и обыкновенно в согласии с собственной сильной склонностью и
желанием, скептики говорят лишь о простом "следовании", "без
решительной склонности" и "без горячего отношения".
Вторая книга Энесидема посвящена выяснению известных уже
элеатам противоречий, таящихся в понятиях движения, изменения,
рождения и гибели. Третья книга рассматривает чувственное восприятие
и мышление. Четвертая доказывает невозможность познания
богов, познания природы, а также равносильность противоположных
суждений, говорящих о восприятиях, которые означают нечто
такое, вместе с чем они не воспринимаются никогда в одном и том
же представлении. Пятая книга содержит критику понятия причинности.
Под причиной обычно понимают то, благодаря чему, когда
оно действует, происходит еще некоторое действие. Так, Солнце
называют причиной растапливация или расплавления воска. Причины
бывают: 1) "содержащие в себе", т. е. те, при наличии или
при существовании которых действие налицо и с уничтожением
которых действие уничтожается. Так, затягивание веревкой есть
причина задушения; 2) "сопричинные", т. е. те, что вносят для
выполнения действия равную с другим сопричинением силу. Например,
каждый из влекущих плуг быков есть в равной мере причина
движения плуга; 3) "содействующие", т. е. те, что вносят с собой
силу, слегка облегчающую осуществление действия. Так, облегчает
его, например, третий человек, присоединивший свои усилия к
усилиям двух, которые тащат вместе ношу.
Анализируя понятие причины во всех его видах, Энесидем
приходит к скептическому выводу, согласно которому одинаково
вероятно как то, что причина существует, так и то, что она не
существует. Причина существует, так как если бы ее не было, то
все могло бы происходить из всего, и притом как попало: лошади
могли бы рождаться от мышей, слоны от муравьев, в египетских
Фивах мог бы идти обильный снег и дождь, а южные области были
бы лишены дождя и т. д. Если бы причины не существовали, то
невозможно было бы понять, каким образом происходило бы
увеличение, уменьшение, рождение и гибель, вообще движение,
каждое из физических и душевных действий, управление всем
объемлющим нас миром и все остальное.
Тем не менее вероятным в такой же степени следует признать
и то, что причина не существует. Понятие причины заключает в
себе явное противоречие, которое делает невозможной самую попытку
мыслить причину. Чтобы мыслить причину, необходимо
прежде воспринять ее действие как действие именно этой причины:
мы тогда узнаем, что она - причина действия, когда будем воспринимать
действие как действие. Но в то же время мы не можем
воспринять действие причины как ее действие, если не воспринимаем
причины действия как его причины. Таким образом, чтобы
мыслить причину, нужно раньше познать действие, а чтобы познать
действие, нужно познать причину. Из невозможности мыслить
причину как причину и действие как действие следует немыслимость
этих понятий. Но даже если бы кто-либо признал, что понятие
причины может быть мыслимо, неизбежность разногласий при
любой попытке его мыслить доказывает его неосуществимость. Если
бы причина могла существовать, то она должна была бы либо
сосуществовать со своим действием, либо существовать раньше
своего действия, либо существовать после него. Но ни один из этих
мыслимых случаев невозможен, ибо каждый заключает в себе
противоречие по отношению к понятию причины. Итак, если
вероятны аргументы, по которым приходится признать существование
причины, то столь же вероятны и те, по которым выходит,
что причина невозможна. Поэтому философ должен воздерживаться
от всякого суждения о существовании причины, одинаково признавая
как то, что есть причина, так и то, что ее нет. Последние три
книги "Пирроновых речей" -шестая, седьмая и восьмая - анализируют
противоречия в основных понятиях и учениях этики.
По-видимому, Энесидему принадлежит формулировка первых
десяти так называемых "тропов", т. е. "поворотов", или аргументов,
направленных против всех суждений о реальности, которые основываются
на непосредственных впечатлениях. Первый "троп" состоит
в указании на разнообразие существ, на различия в их
происхождении и в их телесном строении. В силу этих различий
одинаковые вещи вызывают у них неодинаковые образы. Различия
в главнейших частях тела и особенно в тех, которые даны природой
для ощущения и суждения, могут производить сильную борьбу
представлений. Не могут, например, получать одинаковые осязательные
впечатления и черепахообразные животные, и животные,
имеющие обнаженное мясо; и снабженные иглами, и оперенные,
и чешуйчатые. Приятное для одних кажется неприятным и даже
губительным для других. Муравьи, проглоченные человеком, причиняют
ему боль и резь, а медведи, заболевши, лечатся тем, что
проглатывают их. Но если одни и те же предметы кажутся неодинаковыми
в зависимости от различия между живыми существами,
которые их воспринимают, то мы можем говорить только о том,
каким нам кажется предмет, и должны воздерживаться от суждений
о том, каков он по своей природе. Второй "троп" основывается на
различиях между людьми. Даже признав, что суждения людей
достойны большего доверия, чем суждения неразумных животных,
должно признать, что телесные и моральные различия, несомненно
существующие между людьми, требуют и в этом случае воздержания
от суждений о природе самих вещей. Одна и та же пища, принимаемая
различными людьми, оказывает на них различное действие.
В области психической главным доказательством всестороннего и
даже безграничного различия в мыслительных способностях людей
оказываются разногласия и споры, происходящие между философами,
как вообще о вещах, так и особенно о том, что следует
выбирать и что отклонять.
Третий "троп" основывается на различном -даже для одного
и того же человека - устройстве органов чувственного восприятия.
Есть люди, которые, соглашаясь с ненадежностью суждений других
лиц, считают предпочтительными и достоверными свои собственные
суждения о вещах. Однако даже собственные впечатления,
происходящие от различных органов чувств, говорят различное об
одной и той же вещи. Так, картина живописца порождает впечатление
глубины и рельефа для глаза, но не для осязания, которому
она представляется плоской и гладкой. Мед, сладкий на вкус, может
быть неприятен своим видом и т. д. Поэтому даже собственные
наши впечатления дают нам право говорить не о том, какова по
своей природе каждая из воспринятых нами вещей, а лишь о том,
какой она в каждом отдельном случае нам кажется. Четвертый
"троп" исходит из различий в "распределении состояний". Одни и
те же предметы воспринимаются по-разному - в зависимости от
бодрствования и сна, от возраста, от движения или покоя, от
ненависти или любви, от недоедания или сытости, от опьянения
или трезвости, от храбрости или трусости. В зависимости от
предшествующего состояния одно и то же вино кажется кислым
тому, кто перед тем поел фиников или фиг, и сладким тому, кто
ранее наелся орехов. Тепловатая передняя согревает тех, кто входит
в дом с улицы, и кажется холодной тому, кто замедлил бы шаг,
выходя через нее из дому. А так как каждый высказывающий
суждение по всем этим вопросам непременно должен находиться в
одном из этих или подобных состояний, то он сам необходимо будет
"частью" разногласия и отнюдь не надежным судьей по вопросу о
вне лежащих предметах. Кто предпочитает одно представление или
впечатление другому, должен представить доказательство, которое
оправдало бы оказанное предпочтение. Но такое доказательство
невозможно, так как оно предполагает правильный критерий, на
котором оно может быть обосновано; критерий же в свою очередь
нуждается в доказательстве для того, чтобы он мог почитаться
правильным критерием.
Впоследствии, классифицируя "тропы" ранних скептиков,
Секст Эмпирик объединил четыре "тропа" как аргументирующие
от субъекта суждения, ибо субъект этот есть либо животное, либо
человек, либо восприятие, и притом в известной окружающей
обстановке.
Пятый "троп" исходит из зависимости суждений от положения,
от расстояния и места. И здесь предпочитающий одно суждение
другому не может обосновать это свое предпочтение, так как всякое
явление созерцается на известном расстоянии, в известной среде и
в известном положении, каждое из которых производит большие
перемены в представлениях. Так, одно и то же весло кажется
надломленным, если рассматривать его в воде, и кажется прямым,
если рассматривать его на суше.
Шестой "троп" указывает на зависимость суждений от "примесей":
если из предметов, подлежащих суждению, ни один не воспринимается
обособленно, сам по себе, а всегда лишь в соединении
с каким-нибудь другим, то даже при условии, если бы судящий мог
сказать, какова будет смесь, составленная из этих предметов, он не
будет вправе судить о том, каким окажется в "чистом" виде предмет,
входящий в эту смесь.
Седьмой "троп" рассматривает зависимость суждений от соотношений
величин и от устройства предметов, подлежащих определению.
Так, говоря о предметах, составленных из маленьких
частиц, например о куче песка, чемерицы, вине и пище, мы можем
обсуждать соотношение их с чем-нибудь, но никак не природу их
саму по себе: песчинки, рассматриваемые каждая в отдельности,
кажутся жесткими, собранные же в большую песчаную кучу, они
производят впечатление мягкости и т. д.
Восьмой "троп" базируется на относительности всех явлений.
Невозможность суждения выводится в нем из того, что каждая вещь
существует всегда по отношению к чему-нибудь и потому скорее
кажется такою-то, нежели по природе есть такова, какой она нам
представляется.
Девятый "троп" указывает на зависимость суждения от того,
постоянно или редко встречается рассматриваемое явление. Одна
и та же вещь признается ценной или не имеющей цены не на
основании учета ее действительной природы, а в зависимости от
своей распространенности. Так, Солнце по своей природе должно
было бы поражать нас гораздо больше, чем, например, комета. Но
редкость появления комет делает то, что комете приписывается
значение небесного знамения. Солнце же никого не удивляет, кроме
как в случае, когда происходит затмение.
Десятый "троп" устанавливает зависимость суждения от поведения,
обычаев, законов, баснословных верований и догматических
предрассудков. "Троп" этот указывает на такой огромный разнобой
в суждениях, определяемых нравственными и теоретическими различиями,
что ввиду этого разнобоя очевидной становится наша
обязанность ограничиваться в наших суждениях лишь указанием
на то, каким является обсуждаемое представление по отношению
к данному образу поведения, к данному закону, к данному обычаю
и т. д. Суждение же о том, какова действительная природа обсуждаемых
вещей, не должно быть высказываемо.
В позднейшей классификации Секста Эмпирика седьмой и
десятый "тропы" Энесидема были объединены в одну, вторую по
порядку, рубрику, как аргументирующие от предмета, "подлежащего
суждению", и, наконец, пятый, шестой, восьмой и девятый -
также в одну, третью по порядку, рубрику, как аргументирующие
"от того и другого", или, по выражению Гегеля, имеющие предметом
и то, что содержит в себе отношение между субъектом и объектом.
После Энесидема одним из наиболее значиАгриппа
тельных представителей античного скептициз -
ма был Агриппа. Ни даты его жизни, ни обстоятельства его
деятельности не известны. Диоген сообщает только, что Агриппа
присоединил к десяти энесидемовским "тропам" пять новых. Но
эти позднейшие "тропы" очень важны, и впоследствии они всегда
привлекали особое внимание историков скептицизма. Так, Гегель
находил, что, в отличие от ранних энесидемовских, "тропы" Агриппы
"обозначают совершенно другую точку зрения и ступень культуры
философской мысли", ибо они больше уже не являются,
подобно энесидемовским, продуктом мыслящей рефлексии, а "содержат
в себе ту диалектику, которую определенное понятие имеет
в самом себе".
Первый из добавленных Агриппой "тропов" выводит необходимость
воздержания из понятия о противоречии. Согласно этому
тропу мы признаем существование неразрешимого спора о каждой
обсуждаемой вещи как в жизни, так и среди философов, а следовательно,
и возможность выбрать или отвергнуть какое-нибудь одно
из противоречащих суждений.
Второй "троп" Агриппы доказывает, что попытка суждения о
природе вещей необходимо ведет к бесконечному регрессу. Посредством
этого "тропа" Агриппа выводит, что все приводимое в доказательство
обсуждаемой вещи требует другого доказательства, это
второе -в свою очередь другого и так до бесконечности.
Третий "троп" Агриппы заново выдвигает относительность всех
представлений. В силу этой относительности вещь, подлежащая
суждению, всегда лишь кажется той или иной - отчасти в зависимости
от отношения ее к субъекту, отчасти от отношения ее к
другим вещам, отсюда Агриппа выводит необходимость воздержания
от суждения об ее безотносительной природе.
Четвертый "троп" Агриппы посвящен критике "предположения".
Под "предположением" Агриппа разумеет предпосылку, принимаемую
без всяких доказательств, на веру, в тех случаях, когда
попытки доказательства суждения приводят к явному регрессу в
бесконечность. Такое "предположение" не может быть основанием
для достоверного вывода: если автор "предположения" заслуживает
доверия, то не в меньшей степени заслуживает его и скептик,
предполагающий обратное. Даже в случае, если предполагающий
предполагает нечто истинное, он делает это истинное подозрительным,
поскольку высказывает его лишь в виде "предположения".
Наконец, пятый "троп" Агриппы исходит из взаимной доказуемости,
т. е. из тех случаев, когда положение, которое должно было
бы служить подтверждением исследуемого утверждения, нуждается
во взаимном от него подкреплении и когда - ввиду этой взаимности
доказательств - остается только признать, что ни одно из них
не может быть взято для обоснования другого и что и здесь надо
воздержаться от суждения.
В лице позднейших руководителей скептицизма
- Менодота, Феода, Секста и Сатурнина -
школа философского скепсиса сливается со школой врачей-эмпириков.
По-видимому, первым мыслителем, объединившим оба течения,
был Менодот. Его эмпирические исследования использовал
Гален в своем изложении принципов эмпирической медицинской
школы. Однако позднее Секст отрицал тождество учения скептицизма
с учением врачей-эмпириков. Согласно Сексту, медицинская
эмпирическая школа категорически утверждает недоступность для
познания того, что невидимо нашему восприятию, и потому впадает
в несвойственный скептикам догматизм. Однако утверждение Секста
должно быть объясняемо не столько существованием действительно
серьезных различий между скептиками и врачами-эмпириками,
сколько стремлением Секста
...Поділитися у соцмережах
