Жанр: Электронное издание
Somtou02
...билась в ноздри. Я дышал кровью. Я дышу кровью. Никто не кричит. Все
застыли на месте. Нет, это не может быть по-настоящему. Это - часть представления.
Мы же все понимаем. Мы не станем паниковать, как идиоты. Лучше спокойно сидеть
на месте, чтобы не выставить себя дураком.
Ее больше нет. Вместо нее - груда окровавленных частей тела. Руки тянутся,
царапают воздух. Оторванная голова расколота на две части. Глаза вылезли из орбит и
висят на ниточках нервов. Повсюду - алая дымка. Взвесь мелких капелек крови.
Кровавый туман начинает сгущаться, и в его клубящемся мареве проступает фигура.
Туман из крови загустевает человеческими очертаниями.
Это мальчик.
Очень тонкий и очень бледный. Глаза у него - огромные. Напоминают глаза
оленя, которого вспугнули в лесу в охотничий сезон, на горной тропе где-нибудь в
Вопле Висельника. На нем ничего не надето, он совсем голый и похож на те слайды,
которые показывали чуть раньше, - слайды с древними произведениями искусства.
Он весь собран и напряжен, как сжатая пружина. В нем чувствуется сила. Он берет
плащ бабульки-ведьмы - который весь в звездах, и лунах, и каких-то непонятных
значках - и укрывается им. Вентилятор по-прежнему включен, и плащ развевается на
ветру, только на нем это смотрится по-настоящему, как будто это действительно ветер,
а не поток воздуха от лопастей - на нем это смотрится так, как будто он толькотолько
спустился с небес на грозовой туче, и горний ветер все еще дует ему в спину.
Он не улыбается. Он очень серьезно смотрит по сторонам, как будто он только
проснулся от долгого-долгого сна. Он такой бледный, что, кажется, сделан из мрамора
- как те мраморные ангелы, охраняющие покой мертвых на Форест-Лоун. Я даже не
знаю, по-настоящему это все или нет - может быть, это сон. Может быть, я проиграл
конкурс и убежал от всех, провалился в некую страну-фантазию у себя в голове.
В зале по-прежнему тихо. Ни звука. Зрители как будто околдованы. Задержали
дыхание. Все, как один. Он тоже не дышит, но это, наверное, потому, что ему просто
не нужно дышать. Крови уже нет, и разорванной ведьмы - тоже. Он всосал все в себя.
Наверное, он вырвался у нее изнутри, как какой-нибудь монстр из фильма ужасов. А
потом сделал так, чтобы она исчезла.
Он смотрит мне прямо в глаза. Его бескровные губы кривятся в подобии улыбки -
он улыбается мне. Он говорит мне:
- В тебе больше страсти, чем было во мне.
- Ну... я бы так не сказал, ну, то есть... я изучил все твои альбомы, но видео у тебя
было мало, два-три клипа, не больше, потому что ты ушел раньше, чем MTV понастоящему
раскрутилось... - Вот, блин, на фиг! Он - живая легенда, а ты просто
мальчишка из горных штатов, и ты ему вешаешь на уши всякий бред!
- Эйнджел, Эйнджел. Ты так хорошо меня сыграл. Ты бы хотел стать мной, если
бы это было возможно?
- Да, наверное. Мне бы очень хотелось прославиться.
- Если бы ты только знал, Эйнджел, сколько боли пришло с этой славой.
Я вдруг понимаю, что разговор идет лишь между нами. В том смысле, что его
больше никто не слышит, мы разговариваем друг с другом в замкнутом времени,
микроскопической трещинке между двумя расколотыми секундами - во времени, что
внутри, а не снаружи. Потому что снаружи время остановилось, и все застыло.
Буквально все. Крик Ирвина Бернштейна. Щека, которая дергалась, но теперь больше
не дергается. Зрительный зал - как застывший кадр. Панорамная фотография зала.
Время остановилось.
- Выйди на свет, я хочу на тебя посмотреть, - просит он.
Я делаю шаг. Мне слегка боязно, но его взгляд как будто гипнотизирует.
- Ты действительно очень похож на меня, - говорит он. - Но понимаешь, я
должен всегда оставаться тем, кто я есть. Я не свободен, как ты. Однажды я попытался
разорвать этот круг, но меня утащили обратно. Я - архетип. Расти, развиваться,
меняться - это не для меня. Ты можешь стать мной на какое-то время, но потом ты
изменишься. Ты станешь мужчиной. Я - нет.
И вот тогда я расплакался. Стою и реву в три ручья, потому что он заглянул в меня
и увидел все то, что меня так пугает - эту темную вещь, мою мать и Беки Слейк в
сумраке у нее за спиной, этот постыдный секрет, из-за которого я не хочу становиться
взрослым.
- Господи, ты понимаешь. Блин, ты все понимаешь, - говорю я. - Я не хочу
становиться мужчиной. Я не хочу меняться. Мне так страшно, что я скорее убью себя.
Он прикасается к моей щеке. Под его пальцами мои слезы превращаются в лед. Его
рука обжигает... ну, как будто тебе в лицо запустили тяжелым снежком.
- Сейчас я тебе покажу, как это делается, - говорит он. Озорной огонек на
секунду вспыхивает у него в глазах, но потом он опять становится серьезным и
отворачивается от меня, и я чувствую, как время сдвигается с мертвой точки - время
снова пошло, - и зрительный зал оживает, и музыка включается сама по себе, и он
закрывает глаза, и подхватывает мелодию, и поет с середины фразы; он пропевает
всего две-три ноты, и я уже не сомневаюсь, что только что я разговаривал с Тимми
Валентайном.
• решение жюри •
Когда музыка затихает, он говорит. Ему поклонялись, как богу. Перед ним
трепетали. Его обожали. Другого такого, как Тимми Валентайн, не было и не будет.
Ребенок, который сумел вдохнуть в банальную музыку восьмидесятых столько
вечности, столько боли, столько неизбывной тоски.
Он говорит, зная, что все его видят и узнают. Молоденькие девчонки с яркими
лентами в волосах - желтыми, розовыми и зелеными. Повзрослевшие панки, которые
высмеивали его и подражали ему в смысле внешнего вида. Журналисты. Двоих-троих
он даже знает по именам. Они осаждали его дом в холмах, жадные до новостей. И даже
в самом конце один из них был рядом с ним.
Он говорит. Его голос звучит, как музыка - очень серьезная музыка, - даже без
инструментов, без ведущей мелодии.
- Вы знаете, кто я. Я не могу оставаться здесь, с вами, надолго. Когда-то давно я
был с вами во плоти. Вы видите - я нисколечко не изменился. А я так хотел
измениться. Две тысячи лет я искал утраченные кусочки моей души. Многие умерли,
отдавая мне кровь, чтобы я мог продолжать. Это был долгий и медленный поиск. Мне
понадобилось четырнадцать веков, чтобы узнать сострадание, и еще шесть - чтобы
найти Сивиллу и Мага, тех, кто создал меня сексуальной магией в пламени
умирающего города.
Он вспоминает Помпеи. Александрию. Карфаген. Кастилию. Рим. Тиффож. Катай.
Тауберг. Освенцим. Узел.
- Я нашел их, воплотившихся в других людях. Сумасшедший музыкант и
целительница слабоумных. Мы поднялись в горы, чтобы пройти трансформацию в
огне. Мы должны были стать одним существом. Единым целым. Во время этой
метаморфозы сгорел весь город со всеми жителями. Начальная стадия превращения
состоялась. Мы втроем сели на ночной поезд. Мы поехали в черный лес возрождения и
обновления. Но мы были хрупкими и уязвимыми. Мы были подобны тонкому
хрусталю. Любой мог разбить нас вдребезги, пока превращение не совершится. И
такой человек нашелся. Одна женщина захотела себе мою силу - силу творения,
которая копилась во мне, но до поры не выплескивалась наружу. Она сотворила
великий и страшный магический ритуал. Наша триада распалась, и из нас троих только
я один пробудился от темного сна - но пробудился пленником, прибитым к дереву в
сердце черного леса. По-прежнему - в темноте.
В темноте.
В темноте.
- Эта женщина мною пользовалась, как хотела. Она призывала, и я подчинялся.
Но потом появилась другая магия. Когда меня не стало, обо мне стали говорить еще
больше, чем прежде - когда я был. Дети звали меня в своих снах. Мои песни звучали
в эфире. И каждый раз, когда кто-нибудь произносил мое имя, в беззвучной ночи
раздавался едва слышный шепот. И вот сегодня, когда двадцать миллионов
телевизоров были настроены на мой образ, шепот превратился в рев бури. Я не могу
оставаться здесь, с вами, надолго. Я все еще пленник. Эта женщина по-прежнему мной
управляет. Но сегодня ее власть надо мной ослабла.
Две тысячи пар глаз. И еще - миллионы глаз по ту сторону телеэкранов. Он пьет
их внимание. Оно даже теплее, чем кровь. Он думает: "Когда я был среди них, я жил их
кровью. Теперь же я пью их духовную кровь, невидимая сила жизни, которая питает
меня и дает силы жить, хотя я - просто тень, тень от тени, воображаемое существо,
прибитое к дереву в лабиринте разума безумной женщины".
У ног Тимми - лягушка с булавкой в голове. Она бьется в беззвучных ритмичных
конвульсиях. Тимми поднимает лягушку. От нее пахнет секрециями той женщины. Ей
уже даже не больно - она за пределами боли. Мальчик вытаскивает булавку из головы
животного. Ритм конвульсий сбивается. Мальчик ласково гладит лягушку. Она
умирает, захлебнувшись собственной кровью.
- Когда-нибудь, - говорит мальчик, - я вернусь. У кого-то из вас есть ключ от
моей тюрьмы. У кого-то из вас.
Он смотрит в зал. Впитывает напряжение из воздуха. Там есть страх, но там есть и
любовь; именно этот сгущенный поток любви дал ему силы разрушить чары, пусть
даже и ненадолго. Так кто же поможет ему спастись? У кого этот заветный ключ?
Может быть, он поторопился с выводом. Он оборачивается к мальчику с ангельским
именем Эйнджел - который пел последним. Он уже не рыдает. Никто не видел его
слез. Их разговор проходил не во времени, а в расщелине времени, в расколотой
надвое наносекунде, на которую он вырвался из своего плена.
- Теперь я должен назвать победителя, - говорит он. - Я выбираю того, кто -
единственный - увидел меня таким, какой я на самом деле. Того, кто не стал слепо
копировать мою внешность, а попытался проникнуть мне в душу. Я выбираю
Эйнджела.
Он чувствует, как растворяется. Видит, как куски Симоны Арлета собираются
воедино в облаке кровавого пара. Булавка снова вонзается в мозг лягушки, и та опять
начинает дергаться в подобии жизни, и куски человеческой плоти срастаются вокруг
животного. Он чувствует натяжение цепей, которые тянут назад - во тьму. Он не
может остаться здесь. Его всасывает обратно - в сознание этой женщины. Он
оборачивается к Эйнджелу и пытается крикнуть ему, уже растворяясь в ослепительном
свете студийных прожекторов:
- Спаси меня, Эйнджел Тодд! Спаси меня!
• ангел •
...аплодисменты накрывают волной которая не отступает и не отступает и я стою и
таращусь как идиот как какой-нибудь деревенский кретин впервые попавший в
большой город и думаю я победил мать вашу я победил я победил.
• ищущие видений •
- Что с тобой? - встревожилась Петра. - Почему ты дрожишь, почему у тебя
такой вид, как будто ты только что видел призрака?
- Я видел.
Ее удивило, что Брайен такой впечатлительный. Он ей запомнился совершенно
другим. Он изменился. Она почему-то была уверена, что эту ночь они проведут вместе.
Она очень надеялась, что на этот раз все будет иначе - не так, как в прошлый раз, год
назад, когда она поехала к нему, почему-то прельстившись его наглым развязным
поведением. Но теперь все было по-другому. В этом было какое-то волшебство, некая
странная предопределенность - в том, что они снова встретились именно здесь,
совершенно неожиданно, в том, что он знал Тимми Валентайна, и в том, что она вдруг
прониклась почти материнскими чувствами к мальчику, который будет играть
Валентайна в кино.
- Слушай, пойдем отсюда. То, что сейчас произошло... Господи, ты ничего не
знаешь, ты не понимаешь, что происходит, правда?
- Брайен, ты старый дурень... ты что, давно не был в кино? Фредди Крюгер,
Майкл Майерс - ты не знаешь, кто это такие? Ты вообще, что ли, кино не
смотришь? Чего ты так распсиховался из-за какой-то аниматроники ? Все это было
задумано. То есть... ты посмотри на Великого Дэйва, улыбка до ушей, видно даже, где
не хватает зубов...
[АПЛОДИСМЕНТЫ]
- Брайен, так что там с тем тайским ресторанчиком, который ты мне так
расписывал?
• иллюзии •
- Симона, я в жизни не видел такой потрясающей сценической трансформации -
без зеркал, без всего! Но у меня к вам одна просьба: может быть, в следующий раз вы
все-таки предупредите заранее, что собираетесь выступить с трансформацией?
- Симона? Симона?
- Леди и джентльмены, у Симоны Арлета сегодня был трудный вечер. Войти в
транс, взорваться, превратиться в двенадцатилетнего мертвого мальчика рок-звезду и
- эй, посмотрите, это что тут у нас? - лягушка! - у меня в шоу бывали тарантулы,
шимпанзе, даже слон, но лягушек пока еще не было - ква-ква-ква! - нет, я не буду
тебя целовать! Ничего личного, просто ты не мой тип!
[СМЕХ]
- Симона?
- Прервемся на небольшую рекламу, дорогие друзья, а когда мы вернемся обратно
в студию, мы познакомимся поближе с этим мальчиком из Парижа, штат Кентукки,
который, похоже, станет кумиром подростков девяностых!
• ангел •
Это я, Эйнджел.
• память: 1598 •
Он спрашивает у художника:
- Почему ты меня называешь ангелом смерти? Я не ангел, и я не смерть.
- Молчи! Ни слова! Я как раз занимаюсь твоими глазами, делаю блики. Ты
будешь смотреть поверх умирающего святого на мой портрет, спрятанный в нише. Нет,
ни слова. Не двигайся. Даже не дыши. Вот так. Вот так.
6
Светотень
• колдунья •
- Жак! Жак!
- Вы были великолепны, мадам.
- Нет. Я к тебе обращаюсь не для того, чтобы ты мне льстил, хотя мне приятно,
что ты нашел время посмотреть шоу, пока ждал меня в лимузине. Что-то готовится,
Жак. Что-то будет. Происходит такое, что не должно было происходить. Враг уже
близко. Враг может пробраться даже сюда, в мою крепость, в мой оазис магии в сердце
пустыни. Останови машину. Останови. Сейчас же.
- Да, мадам.
Он остановил машину, и Симона Арлета вышла в холодную ветреную ночь
Мохаве. До поместья было еще далековато. Холод не беспокоил Симону; наоборот,
после нагретой прожекторами студии было приятно вдохнуть прохладу. И дело не
только в прожекторах: после проникновений в мир духов ее всегда лихорадило, как
при очень высокой температуре. Иногда ей казалось, что ее кровь просто-напросто
закипит и выкипит вся - до капли.
Симона Арлета сняла плащ - одеяние для шоу - и осталась полностью
обнаженной под лунным светом. Лягушка, умершая в корчах у нее внутри, была
холодной и неподвижной. Симона запустила пальцы себе во влагалище и достала
мертвое существо. Вынула булавку и положила лягушку на плоский камень, шепча
молитву, дабы умиротворить ее душу на пути к следующему кругу ада. В воздухе пахло
пылью и далеким пожаром.
Симона опустилась на колени на своем смятом плаще. Ветер играл с ее волосами, и
они падали на лицо, закрывая глаза. Во рту - вкус песка. Где-то вдалеке - вой
койотов. Настороженно оглядевшись по сторонам, словно опасаясь шпионов - хотя
кто бы стал шпионить за ней посреди ночи в дикой пустыне? - она достала из
кармана плаща мобильный телефон и набрала номер, не указанный ни в одной
телефонной книге, в маленьком городке со странным названием Вопль Висельника в
Кентукки.
- Дамиан, - сказала она, - это я, Симона.
- Господи, мать твою за ногу, - произнес голос, который ни разу за тридцать лет
активного телепроповедничества не произнес в эфире ни одного бранного слова, даже
"черт" или "проклятие". - Надеюсь, у тебя что-то важное. Уже, черт возьми, три часа
ночи, и по этому номеру лучше вообще не звонить.
Она рассмеялась.
- Этот номер есть только у твоих самых близких друзей, Дамиан. И ты знаешь,
никто тебя не предаст.
- Я бы не стал говорить так уверенно. Тут недавно интересовались из Службы
внутренних доходов.
- Дамиан. Нам надо встретиться. Все изменилось. Нам надо выработать новый
план. Потоки силы сменили русло. Если мы не согнемся под ветром, мы просто
сломаемся.
- Я тебя видел сегодня по телевизору, Симона. Мальчик, который выиграл
конкурс, - мы с ним земляки, в одном городе родились, ты не знала? Так что вовсе не
исключено, что тут будет большой скандал на тему сатанизма и черной магии... ты же
знаешь, как тут в провинции относятся к маленьким мальчикам, которые одеваются,
как вампиры, и, предположительно, действуют на подсознание других маленьких
мальчиков, побуждая их набрасываться на людей, кусать их за шею и отвергать
символы Господа нашего Иисуса Христа.
- Забудь про него. Опасность грозит нам с тобой. - Ей казалось, что ветер
пустыни пробирается к ней под кожу и холодит кости. - Нам надо поговорить, и как
можно скорее. Я приеду к тебе. Или ты - ко мне. Мы должны возродить Богов Хаоса.
- А кто это, черт побери, Боги Хаоса?
Ветер был мощной магией. Ее тело пело вместе с ним. "Возьми меня! Поглоти!" -
мысленно призывала она. Она прошептала слово силы, и мертвая лягушка вспыхнула
пламенем. Синим холодным пламенем на холодном ветру пустыни.
- Я скажу тебе, когда мы встретимся в следующий раз.
• ищущие видений •
Кафе "Айадайа" располагалось на Шерман-Уэй, среди однообразных торговых
комплексов, которые растянулись на двадцать миль от Бербанка до Вест-Хиллз. Брайен
и Петра подъехали к ресторанчику в полном молчании. Какая унылая улица, подумал
Брайен. Он посмотрел в зеркало заднего вида и снова увидел машину, которая ехала
следом за ними от самого Леннон-Аудиториум.
- За нами следят, - сказал он. - Знаешь кого-нибудь, у кого белый "порше"?
- На самом деле да. Знаю, - сказала она. - Но... это студентка. Учится в МиллсКолледж.
Девушка из Таиланда. Вроде как аристократка.
В самую точку! Образно выражаясь, принц Пратна тянет к ним руки из
потустороннего мира. Хотя Брайен своими глазами видел, как тот сгорел - умер в
момент оргазма, когда эта красивая индианка, обращенная в вампиршу, Шанна
Галлахер, откусила ему пенис и выпила его до капли. Принц Пратна. Состоявший в
порочном тайном обществе - Боги Хаоса. Дюжина стариков, которые решили
устроить себе под конец жизни финальное развлечение: своего рода сафари, где вельд
- весь мир, а добыча - вампиры. Что из этого можно рассказывать Петре? Можно ли
ей доверять?
Брайен решил повернуть на север, к каньону Колдуотер. Он повернул резко, не
включил поворотник. Петра испуганно вскрикнула.
- Прошу прощения, - сказала она. - Я как-то отвыкла... ну, от того, как мужики
водят машину.
Он свернул на боковую дорожку, специально выехал не с того выезда на заправке,
развернулся. Свернул на другую дорожку. И поехал обратно к "Айадайа". "Порше" гдето
отстал.
- Кажется, мы оторвались, - объявил Брайен.
- Ты что, параноик?
- Мы все параноики. - Он полез в бардачок за таблетками. - Пилюльку не
хочешь успокоительную?
- Я же не на работе, - сказала она, рассмеявшись.
Он тоже расхохотался. Они очень долго смеялись. Слишком долго. Они оба были
на нервах. А еще между ними чувствовалось сексуальное напряжение, и они оба знали,
чем закончится этот вечер. Но сначала он все ей расскажет - все, что знает. Ему
нужно с ней поговорить. Когда тебя что-то пугает, надо об этом поговорить, и тогда,
может быть, будет уже не так страшно. И Брайен заговорил про Тимми Валентайна.
Три часа ночи, на улицах нет ни души. Неоновые огни круглосуточных
супермаркетов, общественных туалетов и пончиковых горели в ночи, обращая свои
призывы в безлюдную пустоту. Звезд на небе, конечно же, не было.
- Тимми Валентайн был вампиром, - сказал Брайен. - Настоящим вампиром.
Не злобным монстром в духе Бела Лугоши из тех, что пугаются чеснока и распятия, а
очень даже приятным мальчиком, со своими комплексами и своей болью, просто так
получилось, что он почти две тысячи лет был мертвым, и ему приходилось пить кровь,
чтобы поддерживать в себе подобие жизни.
- Ты что, так шутишь?
- Нет, не шучу.
Потом они долго молчали. Ему хотелось рассказать ей так много чего еще, но когда
он уже открыл рот, на него вдруг нахлынули воспоминания, и он растерялся, не зная, с
чего начать. Все казалось каким-то бессмысленным. Погибли сотни людей. Боги Хаоса,
разумеется. Его племянница Лайза, превращенная в смертоносную наяду вампиром,
который явился к ней в образе оборотня-акулы. Всякие голливудские персонажи типа
Эрика Кенделла по прозвищу Бритва. Психотерапевт Карла Рубенс. Музыкант Стивен
Майлс, пироманьяк и поклонник Вагнера. Обольстительная Шанна Галлахер, все
жители Узла от владельца зала игровых автоматов до директора похоронного бюро -
все сгорели дотла, а потом их поглотила зима. Дэвид Гиш, а теперь и Терри... Терри,
который вернулся за своими старыми друзьями. В драме про Тимми Валентайна было
так много действующих лиц, что ему просто не верилось, что ее можно сыграть опять
- еще раз, с новой командой актеров и съемочной группой. Нет, это просто
кошмарный сон. Просто сон.
Въезжая на стоянку перед кафе "Айадайа", он лишний раз убедился в том, какой
это кошмар. Белый "порше" уже стоял перед входом.
- Давай поедем в другое место, - сказал Брайен, указав на "порше".
Петра сказала:
- Я знаю ее, эту девушку, Брайен. В ней нет ничего темного, ничего злого... может
быть, сегодня вечером их стараниями и вправду открылась какая-то дверь, и все
обитатели Дантова ада хлынули к нам на землю, но она точно к ним не относится. И
потом, я хочу есть. - Она твердо взяла его за руку и затащила внутрь.
Бежать было некуда. Леди Премкхитра уже поднялась из-за своего столика у окна и
направилась им навстречу. Ресторан был обставлен в стиле "Полиции Майами":
вспышки неона, бирюзовые и розовые оттенки, музыка тоже совсем не тайская -
Линда Ронстадт, древнее-древнее диско.
- Петра... я сегодня была на шоу Тимми Валентайна... после нашего разговора я
должна была это увидеть... мы можем поговорить? - Тут она наконец заметила, что
Петра не одна, и с подозрением покосилась на Брайена. - Ой, прошу прощения, -
сказала она. Она была миниатюрной и хрупкой, совсем как девочка, и ни капельки не
похожей на своего распутника деда. Даже речь у них была разной: Пратна говорил с
явным британским акцентом, а она - в точности как говорят в Северной
Калифорнии... пра-ашу пра-ащения.
- Я знал вашего деда, - сказал Брайен.
- А... - Леди Хит уставилась в пол.
В ней действительно не было ничего темного или злого. Во всяком случае, никакой
такой ауры Брайен не чувствовал. Что здесь происходит?
- Зачем вы за нами следили? - спросил он у девушки, не обращая внимания на
официантку, которая пыталась выяснить, в какой их проводить зал: для курящих или
для некурящих. - И откуда вы друг друга знаете?
- Я не следила за вами, - с жаром проговорила Хит. - Я всегда здесь ужинаю,
когда приезжаю в Долину. Это - единственный в округе приличный тайский
ресторан, который работает допоздна.
Петра выразительно посмотрела на Брайена, мол, Я же тебе говорила.
- Нам всем надо поговорить, - сказала она. - Что-то происходит. Я не знаю, что
именно. Что-то странное. Что-то такое, во что я еще не готова поверить.
• память: 1598 •
Он приходит к художнику каждую ночь. Каждую ночь он пьет кровь - по чутьчуть,
понемножку, чтобы только слегка заглушить гложущий голод. Каждую ночь он
стоит в углу, наполовину - в тени, наполовину - на свету, голый, за исключением
перевязи с прикрепленными к ней крыльями. Крыльями, на которых нельзя взлететь.
Иногда он поет. До рассвета он возвращается в дортуар, где спят хористы, по троечетверо
на кровати; он лежит не смыкая глаз, рядом с храпящим Гульельмо, в
ожидании колокола, который поднимет их к завтраку и на заутреню; от службы к
службе - по сумрачным коридорам, уставленным древними статуями из
разграбленных храмов языческих Греции и Рима; он никогда не выходит на солнце,
хотя летом в Риме так много солнца, что даже камни истекают потом. Иногда
солнечный луч проникает через трещину в потолке или сквозь распахнутое окно, но
свет солнца больше не обжигает его. Он перестал верить в добро и зло; свет не убивает
его, ночь - не питает. Он повидал столько тьмы в человечьих сердцах, и их глупые
суеверия над ним больше не властны.
За час до рассвета он оседает росой на холодный мрамор; принимает знакомый
облик, подходит к кровати на цыпочках. Запах от спящих евнухов совсем не похож на
запах, что исходит от постелей полноценных мужчин. Воздух невинный и чистый - в
нем нет феромонов эрекции. Нет и запаха излитого семени, засыхающего на
простынях. Их сон тих и сладок. Их сон - как лимб для некрещеных. Эрколино на
миг замирает в свечении предрассветных сумерек. Он уже обрел облик, но облик еще
не наполнился плотью. И именно в это зыбкое мгновение на него вдруг набрасывается
Гульельмо. Руки кастрата прикасаются к ледяной плоти, и он тут же отдергивает их
прочь.
- Эрколино! Эрколино! - говорит хорист. - Я следил за тобой по ночам.
Кардинал дель Монте мне платит. Он хочет знать о тебе все.
- Тебе не надо за мной следить. За мной вообще трудно следить.
- Я видел, как ты заходил в дом художника, от которого лучше держаться
подальше, как я тебя предупреждал. Я залез по стене и заглянул в окно. Я видел, как ты
пьешь его кровь... что это значит? Я ни разу не видел, чтобы ты ел или пил. Эрколино,
ты - не человек, правда?
- Караваджо зовет меня своим ангелом смерти. Но это все - только воображение.
Я - тот, кем меня делают люди.
- Я слышал о подобных тебе существах. Ты - бессмертный. Ты жил еще до того,
как Господь наш Иисус снизошел на землю. Когда ты забираешь у человека всю кровь,
он тоже становится бессмертным.
- Что-то здесь правда, а что-то - нет, - говорит Эрколино Серафини, думая о
том, как художник мешал свою кровь с красками на мольберте, как он втирал свою
душу в картину.
- Я тоже хочу быть бессмертным, Эрколино. Сделай меня бессмертным.
- Ты не знаешь, о чем ты просишь.
- А мне кажется, знаю. Я думаю, ты - вампир. Я видел, как ты пил кровь из
пальцев художника, и он замирал в экстазе. В тебе есть что-то дьявольское,
сатанинское. Такая нечеловеческая красота может происходить только от зла -
посланная в наш мир, дабы искушать людей. Я не прав?
- На самом деле ты в это не веришь, Гульельмо. - Хотя в комнате очень темно,
мальчик видит все очень четко - как видят создания, порожденные тьмой. Для него
комната освещается мягким размытым свечением, у которого нет никакого источника.
Г
...Закладка в соц.сетях
