Жанр: Электронное издание
Somtou02
...я холод.
Почувствовала клыки, вонзившиеся ей в шею - точно в яремную вену. Испугаться она
не успела. Все закончилось очень быстро. Мгновенно.
• потерянные •
Когда Брайен проснулся, был уже почти полдень. Пи-Джей сидел на полу и
смотрел в сторону балкона. Терри Гиш лежал на ковре, рядом с разбитой балконной
дверью, прижимая к груди пакет с землей, словно плюшевого медведя. С улицы в
комнату лился дымный и тусклый свет.
- И что нам, блядь, теперь делать? - сказал Пи-Джей. - Посмотри... он
вернулся... он кого-то убил...
По телевизору передавали новости. Красивая дикторша говорила в камеру, а на
врезном экране в правом верхнем углу шли крупные планы мертвого тела. Бездомная
девочка. Найдена рядом с мусорным баком. Отец-наркоман, обнаруживший тело,
сейчас в невменяемом состоянии.
- Сейчас день, - сказал Брайен. - Мы запросто сможем его прикончить.
- Я не могу.
Теперь, в трансе смерти, лицо Терри приобрело некую просветленную
безмятежность, которой не было раньше - при жизни. Неужели он правда убил
человека?! Всего в двух кварталах от дома Пи-Джея?! Да, наверное, правда, подумал
Брайен. Терри даже не дышал. Его лицо было по-прежнему все утыкано битым
стеклом. Из левого уголка рта стекала вязкая струйка свернувшейся крови. Это был
никакой не кошмарный сон. Это было на самом деле. Посреди бела дня.
- Может быть... я не знаю... вызвать полицию или еще что-нибудь? - сказал
Брайен.
- И что мы им скажем? Что этот труп сам пришел сюда из Вайоминга, пешком
всю дорогу?! - Пи-Джей поднялся, подхватив кол и крикетный молоток. - Ладно. Я
это сделаю. А ты мне потом поможешь избавиться от тела. Но я не хочу, чтобы ты
смотрел. Он был моим лучшим другом. Хочу спеть для него прощальную песню. Ну,
ты понимаешь. Индейская магия. Из того, чему я научился в поиске видений. -
Брайен поднялся и направился к двери в гостиную. - Подожди, - окликнул его ПиДжей.
- Мусорные мешки на холодильнике.
Из гостиной Брайену было слышно, как Пи-Джей поет свою индейскую песню,
больше похожую на протяжный свист. Он слышал голос Пи-Джея и тихий, медленный
бой барабана. Он подошел к холодильнику. Сдвинул в сторону пару картин. Телевизор
внезапно переключился на песню Тимми Валентайна.
Концертная запись. Пленка из прошлого. Только Тимми на черном фоне,
единственное пятно света - у него на лице. Сегодня - конкурс двойников. Брайен не
знал почему, но он чувствовал, что это была не просто коммерческая эксплуатация
мифа о Тимми Валентайне, который всего лишь за несколько лет превратился из
скромного "домашнего" предприятия в широкомасштабный многомиллионный бизнес
- по числу сувениров с символикой и портретами Тимми Валентайн уступал разве что
только Элвису Пресли. Футболки, кружки, видеокассеты, журналы, книги, написанные
мнимыми экспертами... но этот конкурс двойников - это не просто очередная
кампания по "деланию денег".
Голос Тимми наполнил всю комнату. Господи, как он поет, этот мальчик! В его
голосе - века неизбывной боли... поруганная невинность... темное сладострастие. На
мгновение Брайен замер, полностью погрузившись в этот неземной голос.
В соседней комнате раздался короткий сухой удар. Когда Брайен вошел в спальню
с самым большим мешком для мусора, который он только сумел найти, Пи-Джей уже
завернул тело друга в спальник со "Звездными войнами".
4
Кладбища
• память: 1598 •
Из шелеста листьев в лесу проступают слова, мягкий шепот, картины, запахи,
воспоминания в застывшей светотени.
...с потрохами, вываленными наружу... величественный Колизей возвышается над
убогими шалашами бездомных... полная луна... коринфские колонны облеплены
гниющими листьями... гнетущая влажная духота, тяжелый запах гвоздики и
подгнивших апельсинов, смятых лепестков роз и пота...
Здесь почему-то все кажется смутно знакомым. Ночь - живая. Спящие улицы,
вымощенные булыжником. Мальчики с факелами освещают дорогу кардиналу в
паланкине. Акцент знакомый, но язык - другой. Это уже не латынь. Сколько прошло
веков - с тех пор, как погибли Помпеи? Мальчик не знает. На этот раз память
стерлась совсем. Память осталась в лесу. Он проспал целый век или больше. Пыль
веков разъедает глаза. Она - как корка запекшейся крови. Он еще - весь в ночи, весь
в лесу.
Он бежит в темноте, позади паланкина. Носильщики его не видят. Они видят
только какого-то мелкого зверя - наверное, кошку, - который крадется за ними; они
не чувствуют запаха собственной крови, струящейся в венах. Ночь пропитана душной
влагой. Кардинал очень тяжелый. Ароматы духов и пахучих масел не заглушают
резкого запаха пота и старости. Его кровь - вялая и густая. Мальчик-вампир
подбирается ближе. Он запрыгивает в паланкин и сливается с горностаевым мехом на
кардинальской мантии. Кровь в жилах этого человека почти не движется. Она - как
тина на стоячей воде. Она его не прельщает, не искушает. Она испорчена алкоголем и
дурными болезнями. Его губы сочатся вином.
Кардинал задергивает шторки на паланкине. Откидывается на подушки - бархат и
дамасский шелк, - сует руку под мантию и апатично мастурбирует. Тихий, как кошка,
мальчик-вампир прячется в складках бархатной драпировки. Дрожащий свет от свечей.
Странные тени пляшут на занавесках. Кардинал вздыхает и отпивает еще вина.
- Ох, - говорит кардинал, - peccavi, peccavi, semper peccavi .
Выпить его или нет? - размышляет кошка. Но жажда еще не набрала полную
силу.
Дорога тряская и неровная. Серебряный кубок падает из руки кардинала и слегка
задевает кошку. Он помнит, как раньше прикосновение серебра лишало его силы. Но
теперь оно больше не действует на него. На шее у кардинала - распятие, усеянное
крупными аметистами. От него не исходит никакой магии. Как и от Библии с
серебряной застежкой и геммой в виде креста на обложке. "Получается, религиозные
символы теперь утратили свою власть надо мной?" - думает мальчик-вампир. Мир
изменился. Что-то в нем изменилось. Он не знает, что было тому причиной. То ли он
сам стал другим - может быть, некая рана, которую он теперь не помнит, некая боль,
от которой он прятался в черном лесу, закалили его, так что он теперь неуязвим к
силам света и тьмы, - то ли мир действительно изменился, пока он спал в темной
утробе леса. Может быть, вера вытекла из него, как кровь - из горла красивой
женщины.
Или и то, и другое вместе: магия утекает из мира, свет проникает в черный лес
души.
Паланкин останавливается.
Кардинал поправляет одежды. Складкой мантии вытирает последние капли
семени. Осеняет себя крестным знамением. Целует распятие. Надевает свою
кардинальскую шапку и раздвигает занавески. Кошка выпрыгивает на мрамор.
Лес человеческих ног. Вонючие ноги в сандалиях - носильщики: грязь въелась в
кожу. Чулки и подвязки - ноги прислужников. Ноги кардинала - его сапоги
отделаны мехом мертвых животных. Холодно. Мрамор выпивает тепло из кошачьих
лап. Горящие свечи - рядами. Мальчик-прислужник идет к алтарю, помахивая
кадилом. Ноги вдруг замирают на месте, и только одна пара ног нервно переминается.
Он пробирается между ногами. Повсюду - шепот и гул голосов. Судя по ощущениям,
это место - огромное. Откуда-то издалека доносится голос. Одинокий голос хориста,
повторяющий снова и снова: Miserere mei, miserere mei . Шарканье ног, шелест одежд,
приглушенные голоса и покашливания - все сливается в гулкую какофонию. Это
собор; но такой огромный, что ему приходится высоко-высоко запрокидывать голову,
чтобы взглянуть наверх.
- Его преосвященство, кардинал дель Монте, - явственно говорит голос, пронзая
невнятный гул.
Он видит кардинала - алого и раздутого, как заходящее солнце. Кардинал
совершает крестное знамение в туманной дымке от ладана. От ароматного дыма
слезятся глаза. Он проходит вперед, его лапы скользят по холодному гладкому
мрамору. Он идет к музыке.
Miserere mei...
Он цепляется мыслью за эту музыкальную фразу. Музыка - это единственное, что
его привлекает по-прежнему. Он крадется к ее источнику. Там - дубовая дверь. Но он
без труда пролезает под дверью, где бессчетные ноги протерли дыру в каменном
пороге.
Он в ризнице. На деревянных гвоздях - сутаны и стихари. Чувствуется сквозняк,
хотя окон в комнате нет. Воздух пропитан запахом детского пота. В ризнице - только
мальчик, который поет. Он застегивает свой стихарь. Голос звонкий, мальчишеский, и
все-таки - не совсем мальчишеский. Лицо мальчика - гладкое, юное, но глаза
выдают некую древнюю боль. Он старше, чем выглядит, думает мальчик-вампир. У
него тоже отняли право называться мужчиной. Во имя музыки. У нас есть кое-что
общее, думает мальчик-вампир, хотя он - всего лишь смертный. Сколько они
прилагают усилий, чтобы продлить недолговечное, эти смертные... хотя, как ни тщись,
все станет прахом в конечном итоге.
"Может быть, я покажусь ему в своем истинном облике", - думает он. И вот он
уже выступает из душного дыма курящихся благовоний и пылинок, танцующих в
воздухе. Такой, каким вышел из леса - полностью обнаженный. Его тело облеплено
грязью смерти, но теперь он ее стряхивает с себя. Он нахально снимает с крючка
сутану и стихарь и надевает их на себя.
- Ой, - говорит тот, другой мальчик. - Я и не думал, что здесь кто-то есть.
- Говорят, что я очень тихий, - отвечает вампир.
- Ты, наверное, новенький. Я тебя раньше не видел, но если мы не поторопимся,
мы опоздаем, и нас обоих высекут. - Только теперь вампир замечает подтеки
запекшейся крови на спине стихаря у хориста. - Меня Гульельмо зовут, а тебя?
Он лихорадочно соображает. Какие имена он слышал на улицах?
- Эрколе, - говорит он. - Эрколе Серафини.
- Геркулес! Хорошее имя для такого красавца. - Гульельмо смеется. - Я буду
звать тебя Эрколино. Ты, должно быть, пришел с кардиналом дель Монте.
- Откуда ты знаешь?
- Его преосвященство любит красивых мальчиков. Сначала - внешность и
только потом - талант. Могу поспорить, он купил тебя за двадцать скудо у какогонибудь
крестьянина близ Неаполя... насколько я понимаю, тебя кастрировали
недавно... у тебя в глазах все еще теплится боль.
- Неаполис... да, Неаполь. - "Да, - думает Эрколино, - когда-то я жил в этой
части Италии". Он только не говорит Гульельмо, что это было полторы тысячи лет
назад, в городе, давно погребенном под застывшей лавой Везувия.
- Надень этот воротничок, - говорит Гульельмо, подавая ему воротник. Он очень
жесткий - сильно накрахмален - и давит шею. - Быстрее.
- Куда мы идем?
- На вечерню в Сикстинскую капеллу... разве тебе вообще ничего не сказали?
Сначала - служба, потом - закрытый прием у кардинала в честь прибытия князя
Венозы... старый извращенец! Мы будем там как travestiti - надеюсь, тебе подберут
что-нибудь из женской одежды. Ты где стоишь, на decani или cantores ?
- Не знаю.
- Тогда на decani. Будешь стоять рядом со мной, на южной стороне нефа. И
старайся не попадаться на глаза Караваджо.
- Кому...
- Микеланджело да Караваджо. Сумасшедший художник, любимчик кардинала.
Вроде дрессированной обезьянки. Если он тебя увидит, он захочет, чтобы ты ему
попозировал. Для какого-нибудь порнографического непотребства, я даже не
сомневаюсь, хотя он наверняка найдет религиозную отговорку. Если он захочет тебя
рисовать, возьми его деньги, но не позволяй ему себя лапать. - Гульельмо
перекрестился.
- Я запомню, - тихо говорит Эрколино.
Гульельмо хочет вытереть грязь со щеки вампира. Отдергивает руку, как будто
обжегшись.
- Maledetto! Какая холодная! - говорит он и дует на пальцы. - Ты, наверное,
был внизу, в мавзолее. Весь этот мрамор, эти застывшие изваяния мертвых пап... они
высосали из тебя жизнь...
Эрколино грустно улыбается.
- Хочешь взглянуть на себя в зеркало, прежде чем мы пойдем? - спрашивает
Гульельмо.
- Нет... спасибо... я не люблю зеркала.
- Тогда пойдем. Тут до часовни еще целая миля по коридорам.
• наплыв: розы •
Чувство вины не позволило Петре пропустить сеанс групповой терапии в то утро,
хотя ей очень не хотелось туда идти. Не то чтобы ей было жалко выкинуть за просто
так сотню баксов - все покрывала страховка - и не то чтобы она не могла обойтись
без общества депрессующих яппи, которые вываливают свои беды на вежливовкрадчивого
доктора Фейнш-тейна. Тут дело даже не в вине; тут дело в страхе - в
страхе, который не давал ей покоя с того визита к Симоне Арлета. Кошмар...
Она приехала в Юниверсал-Сити еще до полудня, но цирк уже начался.
Мероприятие обозвали "В поисках Тимми Валентайна". В фойе "Шератона" Симона
Арлета в окружении восторженных почитателей принимала картинные позы перед
объективом многочисленных фотокамер. У столика регистрации Петра предъявила
свою журналистскую аккредитацию, и ей вручили набор для прессы. Телеоператоры с
камерами толкались в толпе зрителей. Периодически в толпе возникали какие-нибудь
знаменитости, так себе знаменитости и будущие знаменитости, каждый - с
обязательной свитой поклонников и прихлебателей. У Петры в сумочке был диктофон.
Она приготовилась брать интервью у всех, кто покажется более или менее интересным.
Ей повезло, что она поговорила с Симоной заранее. Сегодня к Симоне вообще не
пробиться. Хорошо, если удастся задать ей пару вопросов - но скорее всего придется
довольствоваться общими фразами для всех журналистов скопом. Ничего даже близко
похожего на переживания в поместье Арлета... на то, как ты обнимаешь труп сына.
В этом году в моде были белый и черный, они же и преобладали в одежде гостей.
Многие женщины были в платьях с высокими накрахмаленными воротниками, почти
как во времена королевы Елизаветы. Продюсеры шныряли по залу, одетые дорого, но
нарочито небрежно, впрочем, манжеты у них были задраны ровно настолько, чтобы
свет от хрустальных постмодерновых люстр отражался на их "Ролексах".
Участников конкурса было не видно. Наверное, получают последние наставления
от агентов, решила Петра.
Она пробралась к буфету, нашла столик, откуда просматривалось все фойе -
чтобы не пропустить ничего интересного, - и открыла набор для прессы.
Ничего особенного: несколько фотографий Тимми - несколько вырезок из газет
прошлых лет, снимки Марса... статья какого-то академика, доктора Джошуа Леви, о
семиотической интерпретации феномена Тимми Валентайна... краткая биография
Джонатана Бэра, будущего режиссера фильма с бюджетом пятьдесят миллионов
долларов, если они подберут достойного исполнителя на роль Тимми Валентайна...
До большого "банкета знакомства" оставалось еще полчаса. Петра решила пока
разобрать свои записи.
И вдруг кафе наводнилось клонами Валентайна.
Она не могла сосредоточиться. Должно быть, их только-только отпустили с какогото
брифинга. Их пронзительные голоса резали Петре слух, когда они громко
жаловались своим мамочкам и агентам, выражая свое недовольство. Они картинно
запахивали плащи и жестикулировали в этой странной манере, комбинирующей
"Мотаун" и Лугоши , которую Тимми Валентайн довел до совершенства. Они
старательно изображали на лицах выражение "поруганная невинность с большими
глазами", демонстративно не замечая друг друга, но при этом украдкой друг к другу
присматриваясь. Все, кроме одного.
Петра чуть передвинула вазу с цветами, чтобы получше его разглядеть. Он поднял
глаза. На мгновение их взгляды встретились - но лишь на мгновение.
Вот кто победит, подумала она. Его, похоже, совсем не волнует предстоящий
конкурс. Он полностью сосредоточен и собран, весь - в себе, как кошка, готовая
броситься за добычей. Привлекательный мальчик, но совсем не похож на Тимми
Валентайна. И то, как он смотрит... взгляд жесткий, тяжелый, маскирующий его
ранимость. Он не производит того впечатления невинности, которое Тимми
производил всегда - даже в своих самых провокационных песнях, не то чтобы совсем
непристойных, но намекающих на непристойность. Тут что-то другое. Как будто он
видит тебя насквозь... знает, что у тебя в душе... в самых потаенных ее уголках.
Мальчик шел в направлении столика Петры. С ним была маменька - вся из себя
взволнованная, вся на нервах, она то и дело тянула руку и пыталась пригладить
непослушный вихор на голове у сына - и агент, высокая женщина испанского типа.
Они обе пытались что-то ему сказать, но он не обращал на них внимания.
- Вы журналистка? - спросил он с простецким горским акцентом. Его голос был
совсем не похож на голос Тимми Валентайна.
- Да.
- Хотите взять у меня краткое интервью? Меня зовут Эйнджел. Эйнджел Тодд.
Она собралась было возразить, но тут он ей подмигнул, вроде как говоря:
"Помогите мне, уберите их от меня". Она рассмеялась. Этот ребенок знает, как
добиться своего. Точно как Джейсон.
- А я Петра Шилох, - сказала она.
- Мам, мы тут с журналисткой на пару часов засядем, - объявил он.
- Но нам еще надо фотографироваться, - сказала агент. Судя по ее виду, он все
утро ее донимал, и она с трудом сдерживала раздражение. - Фотографы ждут.
Маменька достала пудреницу с зеркальцем и попыталась подправить
расплывшуюся помаду. Она была вся увешана аляповатой бижутерией, а ее прическа
являла собой настоящий "шедевр" начеса.
- Блин, оставьте меня в покое, - рявкнул он, отмахиваясь от них. Потом
повернулся к Петре и сказал полушепотом, чтобы они не услышали: - Они так
напрягаются из-за этого конкурса, я понять не могу почему. Хотя нет. Понять-то как
раз могу. Они смотрят на меня и видят "порше", и дома на пляже в Малибу, и все такое.
Посмотрите на меня. На этот дурацкий плащ, на мои волосы. Они крашеные. Я
вообще-то блондин.
- Хочешь коки? - спросила Петра, подзывая жестом официантку.
- Ага. - Он сел напротив нее. - Можете сделать вид, что вы берете у меня
интервью, так чтобы они не догадались? - Он прикоснулся к ее руке под столом. Его
рука была теплой. Но в том, как он к ней прикоснулся, было что-то неправильное...
нездоровое. Она убрала руку и заметила, что он сунул ей в ладонь миниатюрную
бутылочку с коньяком, какие дают в самолетах. - Пожалуйста, мэм... понимаете, я
все-таки нервничаю, и мне надо как-то успокоиться.
Она огляделась по сторонам. Маменьки и агента поблизости не наблюдалось.
Может быть, это им только в радость - сплавить его на часок кому-нибудь еще.
Официантка принесла кока-колу, и Петра украдкой влила в стакан коньяку.
- Спасибо, - сказал он и осушил стакан одним глотком.
- На самом деле, - сказала она, - я не могу брать у тебя интервью два часа...
после банкета мне надо будет уехать по делам.
В душе у нее шевельнулся кошмар.
- Да? А куда?
- В Форест-Лоун.
"Зачем я ему это говорю? Почему? Сейчас я ему еще брякну, что он напоминает
мне моего мертвого сына?"
- А можно мне с вами поехать? - спросил Эйнджел Тодд.
Джейсон...
Он достал розу из вазы с цветами и легонько провел цветком Петре по кончику
носа. Ей на колени упал лепесток.
- Ты уколешься.
- Уже укололся. - Он уронил розу и слизнул с пальца кровь.
Он ждал, что она ответит. Его глаза смеялись.
• наплыв: шоссе •
Они доехали до Малибу. Свернули на юг и доехали до Помоны. Доехали до ЛонгБич
и там свернули на север, на шоссе Сакраменто, в сторону Антилоп-Вейли. Они не
знали, куда они едут. Они просто ехали по дороге: Брайен, Пи-Джей и труп, который
периодически сдвигался в багажнике.
Где-то на шоссе № 14: просто мчались вперед, даже не разговаривали. Сухой ветер
опалял кожу.
- Может быть, поднять верх? - сказал наконец Брайен.
- Может быть.
Но Брайен даже не протянул руку к кнопке.
- Родная земля... - начал он.
- Я собрал ее всю пылесосом, - сказал Пи-Джей. - И выкинул в мусорку. -
Они мчались вперед. - Господи, Брайен, где мы выгрузим тело?
- Не знаю, - сказал Брайен.
- Может, нам стоит вернуться к морю?
- Нет. - Брайен вспомнил свою племянницу Лайзу. Как она стояла за стеклянной
панелью, что открывалась во дворик с бассейном в том вшивом мотеле. Как влажные
водоросли оплетали ее тонкие руки, и море лилось из ее тысячи ран... - Только не к
морю.
- Тогда мы его похороним по индейскому обряду. В горах. Там, где его никто не
найдет.
На следующем съезде Брайен свернул с шоссе. Нашел дорогу, что уводила в горы
- высоко-высоко, навстречу солнцу. Ветер был просто горячим, Брайен обливался
потом. Он бы полжизни отдал за банку диетической содовой, но на Пи-Джея жара,
похоже, не действовала совсем. Он сидел по-турецки на переднем сиденье и, казалось,
не замечал ручьев пота, что обильно стекали в глаза со лба... он был полностью
погружен в свои мысли. Брайен подумал: "Он сейчас в своем мире, мире поисков
видений и вигвамов - в мире, в котором его убедили, что он какой-то андрогинный
шаман". Он вспомнил, что что-то такое читал о священном муже, который и жена
тоже. В какой-то антропологической книге, еще в колледже...
Брайен ехал вперед. Пи-Джей периодически открывал глаза и бормотал: "Здесь
налево", или "Сейчас осторожнее, тут слепой поворот". Раньше Брайен никогда не
выезжал в дикие дебри, так далеко к востоку от Лос-Анджелеса. Голые горы, пустыня
Мохаве... но Пи-Джей вроде бы знал, куда они едут, так что пусть он и будет за
штурмана. По мере подъема воздух делался все разреженнее, дорога сужалась, а
шпильки становились все опаснее и опаснее.
Дорога закончилась тупиком. Брайен огляделся. Горы цвета ржавчины, голые
скалы, а вдалеке - еще горы с шапками снега.
- Люблю Лос-Анджелес, - сказал Пи-Джей. - В одном месте можно и
серфингом заниматься, и горными лыжами.
Брайен так и не понял, шутит он или нет. В Пи-Джее появилась какая-то странная
раздвоенность. Он вроде бы здесь и как будто не здесь.
- Где мы? - спросил Брайен.
- Не знаю, - сказал Пи-Джей. - Но я здесь бывал много раз. Вон там, за этим
холмом, поместье Симоны Арлета, медиума с мировой известностью... ну, знаешь, в
"Enquirer" про нее писали, что она "самый лучший парапсихолог из всех". А там, на той
стороне... - Брайен не смог разглядеть ничего, кроме смазанного белого пятна на
горном склоне, - ...там будет волшебный замок какого-то сумасшедшего
кинорежиссера.
- Я ничего не вижу.
- Ты видишь вокруг только опустошение и смерть, правда? Но моя мамашошонка
и мой дед-шайенн научили меня видеть иными глазами. И когда я смотрю
этими, другими глазами, я вижу... чувствую... как скорпионы копошатся в песке, как
койоты крадутся среди кактусов, и...
- А дети ночи? Ты их тоже чувствуешь?
Пи-Джей отвернулся. Брайен вышел из машины и открыл багажник.
- Не трогай его, слышишь? Я сам его понесу, - сказал Пи-Джей, прежде чем
Брайен успел поднять тело, упакованное в спальный мешок. Из отверстия для лица
свисала нога. Утыканная осколками. Пи-Джей поднял своего мертвого друга и взвалил
его на плечо. Никакого трупного окоченения. Из порезов на ноге сочилась свежая
кровь. Брайен невольно подумал, а вдруг...
Они поднялись еще выше по склону - уже пешком. Здесь, наверху, было
прохладнее, и дышать приходилось глубже. Тропинка была крутой, но там были
плоские камни; Брайен почти различал древние ступени, вырезанные в скале.
- Это что, какое-нибудь древнее святилище?
- Откуда я знаю, - ответил Пи-Джей. - Мы, индейцы, - мы все для вас на одно
лицо, правильно? В Калифорнии не было индейцев равнин, поэтому я ни хрена не
знаю, святилище это или просто так. - Но Брайену показалось, что он что-то
скрывает. Во-первых, Пи-Джей слишком легко нашел это место. И во-вторых, здесь
все дышало силой. Может быть, прошлые столкновения с вампирами, подумал Брайен,
повысили его чувствительность вот к таким вот местам и вообще ко всему, что несет на
себе отпечаток некоей потусторонности... но он что-то чувствовал. Что-то здесь было.
И это "что-то" будило тревогу. В отличие от Пи-Джея. Брайену вдруг стало страшно.
Хотя солнце светило вовсю, небо было безоблачно ясным, а горы просматривались на
несколько миль вокруг.
Наконец Пи-Джей нашел место, которое искал. Он соорудил из камней некое
подобие постамента и положил на него своего мертвого друга. Выл ветер. Кровь,
сочившаяся из спального мешка, пропитала песчаник. Страх Брайена не проходил.
- У него не было крови, когда он пришел в первый раз, - сказал он. - Только...
бальзамирующий состав.
- Он пил прошлой ночью, - сказал Пи-Джей.
Как завороженный, Брайен наблюдал за тем, как Пи-Джей снял рубашку и джинсы.
Потом достал из кармана баночку с белой краской и раскрасил себе лицо рукояткой
швейцарского армейского ножа. Смотрясь в лезвие, как в зеркало, нарисовал на обеих
щеках по змее. Полоснул себя ножом по груди и животу. Кровь потекла на спальник со
"Звездными войнами".
Потом Пи-Джей запел свистящим фальцетом. Слова с гортанными согласными и
протяжными долгими гласными. Слов Брайен не понимал, но он чувствовал
пронизывающую их печаль. Когда Пи-Джей запел, он, казалось, преобразился и стал
совершенно другим существом. Его бедра слегка покачивались, выписывая
волнообразные линии. Он поднял руки к груди и стал ласкать воображаемые груди. Он
превращался в свою священную ипостась мужа, который и жена тоже. Потом он завыл.
Его язык то вырывался изо рта, то убирался, как бы феллируя ветер. Хотя движения
были исполнены неприкрытого эротизма, в танце не было ничего похотливого; это был
серьезный обряд, который связывал землю и небо, жизнь и смерть.
Он танцевал, пока не упал в изнеможении на тело друга; Брайен помог ему встать.
Было уже далеко за полдень.
Брайену показалось, что тело дернулось, шевельнулось внутри спальника - но нет.
Конечно же, нет. Страх вернулся, накрыл густой тенью - упал камнем, как ястреб.
Ему хотелось скорее уехать отсюда. Он чуть ли не на себе оттащил Пи-Джея к
машине, запихнул его на пассажирское сиденье, завел двигатель и погнал вниз. Он
понятия не имел, куда едет. Лишь бы подальше от этого места.
Это было какое-то волшебство: буквально за считанные минуты он выехал обратно
на шоссе Антилоп. Как будто дорога сама выкатилась ему под колеса, и когда он
посмотрел в зеркало заднего вида, он уже не мог вспомнить, с какой именно горы они
спустились. Но ему и не нужно было вспоминать. Он гнал вперед.
Выехав на шоссе Сан-Диего, он включил радио. Музыка разбудила Пи-Джея. Это
была старая песня Тимми В
...Закладка в соц.сетях
