Жанр: Электронное издание
Somtou02
...алентайна:
Приходи ко мне в гроб,
Я не хочу спать один.
Пи-Джей сказал:
- Он теперь в десять раз популярнее, чем когда был живой. Он, блядь, теперь как
Джеймс Дин, подростковый вариант.
Брайен сказал:
- Он убил Лайзу. - Господи. Прошло уже столько лет, но ему все так же больно.
Ему хотелось скорее приехать - хоть куда-нибудь, - чтобы поставить машину и
принять еще пару таблеток валиума.
- И мою маму, и папу, и Дэвида с Терри, и Наоми, и...
- Китти Бернс, и принца Пратну, и...
Пи-Джей вдруг заплакал, как маленький мальчик.
- Теперь все кончено. Ты собрал пылесосом всю землю, правильно? И выкинул ее
в мусорку. Всю, до кусочка.
- Да.
- Значит, мы в безопасности.
- Да, в безопасности, - отозвался Пи-Джей.
Диктор по радио заговорил о грандиозном конкурсе двойников Тимми Валентайна.
Прямая трансляция по телевидению... Симона Арлета собирается вызвать дух Тимми,
чтобы он тоже вошел в жюри... Джошуа Леви, этот сомнительный археолог, выступит в
шоу Леттермана на обсуждении "влияний" Тимми Валентайна в истории...
- Прямо, блядь, цирк какой-то, - сказал Пи-Джей. - Тебе надо бы написать
книгу на эту тему.
- Может быть, и напишу, - сказал Брайен. - Все мои романы стоят в "Краун
Букс" на "уцененной" двухдолларовой полке. То, что случилось в Узле, это как злые
чары. С тех пор я вообще не могу писать. То есть могу, но получается откровенная
дрянь. Я пытаюсь винить в этом рынок, редакторов, публику, но, черт... похоже, пора
завязывать с беллетристикой и переходить на документальную литературу.
- Хороший кусок пирога.
- Кстати, о цирке. Я пойду посмотрю. Не хочешь со мной?
- Неа, ты меня высади... мне еще нужно закончить хренову тучу картин для
завтрашней ярмарки. Слушай, я знаю, что ты хочешь сказать, но мне надо на что-то
жить и что-то кушать. А эти Сидящие Быки и индейские девушки с оленьими глазами
- с них мне хватает на хлебушек с маслом и иногда даже на колбасу.
- Я никогда не думал, что ты станешь художником, - сказал Брайен. Он
запомнил Пи-Джея мальчишкой, который мог проиграть целый час в "Пьющих кровь"
на одном четвертаке. - Кстати, а кто твой любимый художник? - Он ожидал когонибудь
модернового - Пикассо или Пола Кли.
Ответ Пи-Джея его удивил.
- Караваджо.
• память: 1598 •
Он стоит на южной стороне хора и смотрит вверх, на перст Божий, на
неподвижный центр на арочном потолке в Сикстинской капелле - на миг сотворения.
Гульельмо шепчет ему на ухо, что потолок расписал человек по имени Буонарроти, это
было восемьдесят лет назад; в течение нескольких лет он работал над этой росписью,
лежа на спине на специальных козлах. Мальчик продолжает смотреть наверх, хотя они
все стоят на коленях - глаза опущены долу, губы шепчут "Отче наш".
Он думает: "Наш Отец? Уж точно - не мой".
Он смотрит вверх, в лицо Богу. Это видение художника или Бог действительно так
изменился, пока вампир спал? Это вполне человеческий Бог, сотворивший Адама по
образу своему и подобию. Эрколино думает: "Они отражаются друг в друге, Бог и
человек". Для него это новая мысль. Как будто высшее, наиболее недоступное и
загадочное сверхъестественное существо вдруг стало чуть более человечным... может,
и с ним тоже произошло что-то похожее? Ибо дух, который вдыхает жизнь в мальчика,
называющего себя Эрколино Серафини, сам пьет жизнь из общего страха в людских
сердцах.
"Я столько раз видел Бога, - думает он. - Видел его в извержении Везувия, в
глазах статуи Юпитера Капитолийского, в безумии герцога Синяя Борода, в
бессчетных распятиях и иконах - создание, зачатое в боли. Отец другим, но не мне.
Отец людям. Не мне. Но почему этот Бог - другой? Или я, может быть, околдован
мертвой рукой Буонарроти?"
Хористы встают с колен. Мальчики собираются вокруг освещенного пюпитра с
нотами музыки-князя Джезуальдо . Эрколино ниже их всех - он не может смотреть
поверх голов, но он протискивается поближе к пергаменту. Воск с гигантской свечи
падает на страницу. Ему не знаком этот метод нотации, но он без труда понимает
принципы записи. А когда начинается музыка - это Магнификат , - у него
перехватывает дыхание от ее дерзкой смелости. Линии мелодии перекручены в
фантастическом плетении. Гармонии - странные, резкие и отрывистые. Эта музыка
преображается в нечто иное еще до того, как ты успеваешь ее ухватить, ее
неожиданные аккорды отражаются эхом сами в себе, эхо накладывается на эхо, как
серия незаконченных скульптур...
Кто мог написать эту музыку? Это - не совершенная музыка. Это музыка
неуверенности и боли... человеческая музыка. И снова мальчик-вампир задумывается:
это он сам изменился или все-таки мир?
Опять на коленях, во время очередного респонсория , он шепчет Гульельмо:
- Можешь мне его показать, этого князя Венозы, этого Джезуальдо?
Гульельмо показывает глазами в сторону алтаря, где устроена ложа коллегии
кардиналов. Среди фигур в красных плащах - один человек во всем черном. У него
мрачный, угрюмый вид. Он чем-то обеспокоен. Может быть, его тревожит собственная
музыка.
- Говорят, он убил свою жену, когда застал ее с другим мужчиной in flagrante , -
говорит Гульельмо.
- Задушил ее! - радостно подтверждает другой мальчик-хорист с верхнего ряда.
- Глупости ты говоришь... он ее зарубил мечом... а тому человеку отрезал яйца, -
говорит Гульельмо. - И кстати, хочу попросить у тебя прощения. Ну... когда я сказал,
что у тебя нет таланта. Я никогда не стану полноценным мужчиной, но все равно я
мужчина в достаточной степени, чтобы признать, когда я не прав. У тебя подходящее
имя, Серафини .
Но Эрколино его не слушает. Его взгляд прикован к человеку, который стоит на
коленях рядом с безумным композитором. Он весь какой-то всклокоченный,
неопрятный; он смотрит по сторонам; его камзол не сочетается с плащом, на его левом
чулке зияет огромная дырка. Кто это, интересно, думает мальчик-вампир, и как он
попал в кардинальскую ложу. Похоже, его потрепанный вид ничуть его не смущает.
- Не смотри на него, - настойчивый шепот Гульельмо.
Слишком поздно. Они уже увидели друг друга.
Все встают. Священник читает из "Откровения Иоанна Богослова". Сбивчивая
напыщенная латынь без всякой грамматики. Мальчик-вампир хорошо помнит, каким
этот язык был раньше - строгим, выверенным, ритмичным - в устах искателей
удовольствий в Байи; в обреченных Помпеях; во дворце императора Тита.
- Отвернись! - говорит Гульельмо. - Не стоит тебе привлекать внимание сера
Караваджо.
Они смотрят друг другу в глаза. Мальчик знает, что видит мужчина: ребенка,
податливого и уступчивого, лист девственного пергамента, - все смертные видят его
таким. Он не отводит взгляд. Опять звучит музыка - гимн "Ave Maris Stella".
Эрколино не присоединяется к хору. Он ощутил запах крови. Что-то разбудило в нем
голод. Что-то в этом мужчине.
Внезапно мальчик-вампир понимает, почему он такой расхристанный, этот
человек. Похоже, он только что дрался. Его рука наскоро перебинтована полоской
льна, оторванной от рубашки. Острый запах свежей крови. Запах, который перебивает
и запах ладана, и аромат восковых свечей. Неодолимый, влекущий запах. Хвалебная
песнь святой Деве звенит под сводами собора; голоса певчих дрожат в той
безнадежной отчаянной страсти, которую могут познать только евнухи. Но кардиналы
клюют носами. Мальчики-служки одурманены ароматом курящихся благовоний.
Эрколино кажется, что здесь только двое по-настоящему живых - Караваджо и он
сам. Между желанием и исполнением не проходит и доли секунды. Эрколино
превращается в тонкий туман, туман подплывает к художнику в облаках ароматных
курений. Человек продолжает смотреть на то место, где стоял Эрколино. Но сам
Эрколино уже подобрался к серу Караваджо. Кошачьи когти рвут повязку. Художник
видит лишь темного маленького зверька, который слизывает кровь с его раны. Он
закрывает глаза. Улыбается. "Он знает, что это я, - думает Эрколино. - Он знает!"
Он пьет и пьет. Кровь, пролитая в насилии и злобе, - слаще всего; самая кислая
кровь - у больных, прикованных к постели. Но эта кровь - яростная, бурлящая.
Кровь, приправленная буйством чувств. Кровь художника. Вампир захлебывается
ликованием. Его наполняет живое тепло. Он пьет так жадно. Вгрызается в плоть
зубами, погружая в разрыв свой шершавый кошачий язычок. Караваджо тихонько
мурлычет. Издает резкий вскрик - то ли боли, то ли восторга - и выходит из транса.
Он изверг семя. Он опускает руку, чтобы закрыть пятно на штанах. Запах ладана
скрывает запах семени, но вампир ощущает его даже сквозь дурманящий аромат
свежей крови. Художник быстро оглядывается по сторонам. Кардиналы вроде бы
крепко спят; Джезуальдо что-то пишет на клочке пергамента.
Караваджо громко смеется. Кошка мяучит, спрыгивает у него с руки и садится на
темный промасленный пол под парчой его камзола.
- Кто ты? - спрашивает художник. В его глазах - ошеломление. Неужели
иллюзия сдвинулась? Неужели Караваджо увидел его в его истинном облике? Он опять
принимает обличье кошки. Смотрит вверх, прямо в глаза художнику. Мимо этих глаз
- в глаза Бога-Отца.
Я кошка, думает он. Я кошка. Но, кажется, Караваджо не убежден. Как такое может
быть? Да, такое уже случалось. Несколько раз. Невинные видели сквозь иллюзию.
Ребенок, который еще не умеет отделять внутренний мир от внешнего... деревенский
дурачок... и больше никто из смертных не может прозреть его истинный облик. Только
невинные чистые существа и лесные звери, чье обличье он принимает. Но он знает:
художник - отнюдь не невинный.
Кошка отступает в туманную дымку от ладана. Запаниковав, растворяется в клубах
дыма и вновь воплощается рядом с Гульельмо, подхватывая "Ave Maris Stella" на
середине фразы, плавно вступая в музыку.
"Мне страшно, - думает он. - Я боюсь. Не хочу себя связывать. Когда пьешь
чью-то кровь, всегда возникает связь. Связь охотника и добычи, извечный танец любви
и смерти. Но с этим человеком я даже не знаю, кто я: охотник или добыча. Мне
страшно, - думает он. - Я боюсь".
Но наконец, с украденной жизненной силой, что бурлит в его венах и создает
иллюзию тепла, он отдается музыке. Музыка воспаряет ввысь. Музыка позволяет ему
притвориться, что он еще не потерял свою душу.
Он поет.
• кладбище •
Они заехали в "Конрой" и купили роз. Потом поехали в Форест-Лоун. Эйнджел
оставил свой плащ в машине, но он по-прежнему был во всем черном. Петра подумала,
что ему, наверное, жарко.
От стоянки до могилы Джейсона было достаточно далеко. Они молча прошли
мимо помпезных надгробий: мраморных мавзолеев и уменьшенных копий египетских
храмов, мимо сказочных замков и "кадиллаков", вырубленных из гранита. На ФорестЛоун
похоронено много известных людей. Петра часто задумывалась, что побудило ее
согласиться с отцом, когда он предложил ей похоронить Джейсона здесь - на участке,
который отец приобретал для себя. Психотерапевт на одном из сеансов предположил,
что это было чувство вины - желание дать сыну что-то такое, чего она не давала ему
при жизни. Петра уже начала соглашаться, что в этом была доля правды. Но было еще
одно немаловажное обстоятельство: у нее тогда не было денег, а отец предложил место
совершенно бесплатно.
Поначалу ее раздражало, что Эйнджел напросился поехать с ней. Она боялась, что
он будет таким же надутым, несносным и грубым, каким он был с маменькой и
агентом; но когда они вышли из отеля, он как будто преобразился. Они были почти как
мать с сыном на воскресной прогулке. Они почти не разговаривали, но у нее было
стойкое ощущение, что Эйнджел собирается ей сказать что-то очень важное. Но пока
он к ней присматривался. Ему было трудно, и она не хотела на него давить - чтобы
ничего не испортить. Она не хотела его подвести. Как это было с Джейсоном.
- Ой, смотрите. - Эйнджел показал пальцем на мраморного диплодока,
выползающего из моря густого кустарника.
- Это, наверное, могила О'Саллихейна, ирландского палеонтолога, - сказала
Петра. - Он умер в прошлом году. - Она делала про него большую статью для
"Times"; он был не столько ученым, сколько популяризатором динозавров в прессе и на
телевидении. Однажды он даже участвовал в одном ток-шоу с Симоной Арлета,
припомнила Петра, когда Симона пыталась связаться с духами вымерших
доисторических ящеров, "колдуя" над осколками окаменелой кости... она только не
помнила, в каком именно шоу. Может быть, в шоу Леттермана? А может, в каком-то
другом.
- Как-то глупо оно все выглядит. Когда я умру, я не хочу, чтобы меня похоронили
в таком вот месте. Богатые просто не знают, куда девать деньги.
- Ты вполне можешь сам стать богатым, - сказала Петра. - Если победишь в
конкурсе.
- Да мне наплевать на все эти деньги, - с жаром проговорил он. - Просто мне
хочется петь.
Он запел. "Вампирский Узел". Песню, которую должны были исполнить все
участники конкурса. Можно было петь самим, а можно - под фонограмму, поскольку
киношников мало интересовали певческие таланты. Для них главное - внешность и
как человек двигается. Было так странно слышать, как этот мальчик - который совсем
не похож на Тимми Валентайна и которому очень не нравится, что его заставили
перекрасить волосы - вдруг преобразился в Тимми. Он копировал голос почти
идеально, хотя на высоких нотах его собственный голос слегка напрягался. Модуляции
и акцент - не совсем британский, но и не американский, - все это присутствовало.
Да, в голосе Эйнджела не было той неземной чистоты, которая так поражала в голосе
Валентайна... когда слушаешь Валентайна, кажется, что мальчик даже не дышит. Когда
Тимми пел, это был непрерывный поток чистой музыки... Зато у Эйнджела было что-то
другое, свое. Тоже по-своему притягательное... налет совращенной невинности,
искренний, без аффектации пафос, который может происходить только из
неподдельной боли. Его музыка не парила над миром, как музыка Валентайна; его
музыка была вся пронизана миром - совсем не по-детски.
Он заметил, что она на него смотрит, и резко умолк.
Он улыбнулся:
- Наверное, это неправильно - репетировать в таком месте... ну, то есть... где
мертвые люди.
Они подошли к могиле Джейсона. Он был похоронен на более скромном секторе
кладбища, в аллее между двумя рядами декоративных кустарников. Здесь надгробия
располагались почти вплотную друг к другу. Тут не было ни души, даже туристов не
наблюдалось. Памятники не отличались особой изобретательностью: обычные ангелы
и кресты. Вокруг росли пальмы и кипарисы.
Эйнджел Тодд тактично отступил в сторонку, когда Петра подошла к могиле сына
и положила розы на каменную плиту. Надгробие было самым простым: только слова
ДЖЕЙСОН ШИЛОХ и даты, вырезанные строгим шрифтом. Отец хотел устроить тут
что-нибудь монументальное - может быть, скорбящего ангела с распростертыми
крыльями, - но в этом вопросе Петра проявила твердость.
Свет струился сквозь ветви деревьев. Смога сегодня почти не было, и небо было
синее обычного.
Она постояла перед могилой. Может быть, сегодня ей наконец удастся поплакать.
Но нет. Плакать она не могла. Ей виделся только кошмар: мертвый мальчик, уже
гниющий... он спускается с лимонного дерева, чтобы заключить ее, Петру, в свои
эдиповы объятия. Она снова разнервничалась и полезла в сумочку за адвилом.
И вдруг почувствовала руку у себя на плече.
- С вами все нормально?
- Да. Наверное.
- Он покончил самоубийством, да? Мне почему-то так кажется.
- Да. - Она подняла глаза. Эйнджел смотрел мимо нее, на могилу - в могилу,
как будто просвечивал камень рентгеном. - Он повесился. На нем был плейер с
наушниками, и когда я его нашла, у него там играла песня Тимми Валентайна. -
Почему она об этом рассказывает? Сегодня она уже посетила сеанс групповой терапии.
Может, она потихонечку привыкает к этой самой терапии? Как к какому-нибудь
наркотику?
- То есть у нас с вами есть кое-что общее. Мы оба как-то связаны с Тимми
Валентайном. Он нас преследует. Вы считаете, что он убил вашего сына, а мне нужно
стать им, чтобы сделаться богатым и знаменитым.
- Он не убивал моего сына, - сказала Петра. - Я не верю во всякие сатанинские
послания. Я не верю, что музыка может убить... если я начну в это верить, я сойду с
ума.
- Тогда что в нем было такого, в этом мертвом певце, что цепляет нас до сих пор?
- Знаешь, ты прав. Хотя это еще не факт, что он мертв... Симона Арлета говорит,
что сегодня она нам выдаст некое грандиозное откровение. Относительно Валентайна.
- Можно, я розу понюхаю? - спросил Эйнджел, опустился рядом с ней на колени
и взял с надгробия розу. Самую красную. - Да нет, он мертвый. Совсем. - Он
понюхал розу. - Вкусно пахнет. Хотя она тоже мертвая. - И тут, похоже, его
настроение опять поменялось. - А я люблю мертвых, - сказал он тихо. - Я бы хотел
умереть. Жалко, что я не ваш сын.
- Как ты можешь так говорить, Эйнджел?
Он ей не нравился, этот мальчик. Неприятный, высокомерный и не вызывающий
никакой симпатии. И все-таки Петра испытывала к нему какие-то страшные чувства.
Ей хотелось заботиться о нем, защищать его... "Господи, - подумала она, - да я
просто его использую. Проецирую на него мое чувство вины перед Джейсоном".
- Почему ты так говоришь? - спросила она.
Он не ответил на этот вопрос. Он сказал:
- Я люблю гулять по кладбищам. Слышно, как из мертвых растет трава, когда они
разлагаются, смешиваясь с землей. - Такое впечатление, что он говорил сам с собой.
А потом он повернулся к Петре и спросил с неожиданной страстью: - Вы ведь
приходите сюда, к нему, когда у вас все горит внутри и вам больше некуда пойти,
правда? Когда вас выворачивает наизнанку, потому что это как секрет, которым нельзя
ни с кем поделиться, и оно пожирает вас изнутри, и вас некому выслушать, потому что
все те, кто мог бы вас выслушать, уже мертвы?
Петра поднялась с колен.
- Да, - сказала она.
- Я знал, - прошептал Эйнджел с жаром. - Я знал, что вам можно доверять.
Петра робко протянула руку и погладила мальчика по голове. Он плакал. "Нам
обоим так одиноко, - подумала она. - Человек - это остров" . Ей захотелось обнять
его, этого мальчика, успокоить, утешить... но она не могла. Этот мальчик - совсем
чужой и к тому же вовсе несимпатичный - почему-то ассоциировался у нее с ее
давним кошмаром. Она боялась закрыть глаза, потому что знала, что будет: она увидит
Джейсона, мертвого, разлагающегося, тянущего к ней руки - чтобы заняться любовью
с собственной матерью.
5
Песни невинности и опыта
• иллюзии •
- Ну что ж, пожалуй, это самое очаровательное из всего, что когда-либо было на
нашем шоу... женщина, которая утверждает, что видела Тимми Валентайна на Марсе!
И может быть, в следующий раз миссис Фельпс не забудет захватить с собой фотки!
Для тех, кто в отличие от нее не обладает счастливой способностью путешествовать по
Солнечной системе в астральном теле!
[СМЕХ]
- Еще раз большое спасибо, что вы поделились с нами своим уникальным
видением на нашем ток-шоу, посвященном сегодня Тимми Валентайну. Это прямой
репортаж из Леннон-Аудиториум, Юниверсал-Сити.
[АПЛОДИСМЕНТЫ]
- Мы с нетерпением ждем решения жюри. Уже через час будут объявлены
результаты предварительного раунда, и мы с вами увидим - в прямом эфире из
Леннон-Аудиториум, Юниверсал-Сити - финалистов конкурса двойников Тимми
Валентайна. Генеральный спонсор - "Stupendous Television Network". Чуть позже к
нам присоединится Джонатан Бэр, скандально известный режиссер, подписавший
контракт на съемки фильма "Тимми Валентайн"... мы также встретимся с доктором
Джошуа Леви - сегодня у нас, дорогие друзья, целый сонм знаменитостей, - который
не был на Марсе, но у которого, может быть, есть свидетельства о реальном Тимми
Валентайне... мы также послушаем мнение зрителей в студии... Среди наших гостей -
королева медиумов Симона Арлета, она присоединится позднее...
[АПЛОДИСМЕНТЫ]
...упс, сейчас мы уйдем на рекламу, но через пару минут снова вернемся в студию.
Оставайтесь с нами...
[АПЛОДИСМЕНТЫ]
• рекламная пауза •
СТО ДОЛЛАРОВ В ДЕНЬ НА ГОСПИТАЛИЗАЦИЮ
Открывается гроб. Из гроба встает Тимми Валентайн. Он одет во все черное. У
него вампирские клыки. Плащ развевается у него за спиной. Вокруг гроба клубится
туман. [ДЫМОВАЯ МАШИНА - ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ВЕНТИЛЯТОР] Тимми
нюхает алую розу и смотрит прямо в камеру. Загадочно улыбается. Его глаза
сверкают [ОПТИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ], и он говорит:
ПОТОМУ ЧТО НАМ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ ВЫ ЖИЛИ ВЕЧНО
Его голос звучит гулким эхом... вечно... вечно... вечно.
• ангел •
Этот парень на экране совсем не похож на Тимми Валентайна. Я знаю. Он у меня
внутри. Внутри. У меня.
Господи, твою мать, я не возьму эту ля-бемоль. У меня вот-вот поломается голос.
Ну да. Волосья на яйцах, и всю карьеру можно спускать в унитаз. Я сломаюсь на этой
ля-бемоль и вырасту на шесть дюймов за шестьдесят минут.
- Давай, милый. Надо чуть больше геля на волосы, а то этот твой вихор
непременно вылезет в самый неподходящий момент. Давай я намажу.
- Ладно, мама. - Пусть делает что хочет. Буду ее куклой Кеном. Пусть
поиграется. Буду ее анатомически корректным Кеном, пока она не состарится и не
умрет. Буду ее плюшевым мишкой, маменькиным сынком, маленьким ангелом, Богом,
я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу. - Больно, мама. - Хватит расчесывать эти
мудацкие волосы.
Взгляд на другой монитор. Зрительный зал. А вот и Петра Шилох. Жалко, что не
она - моя мама. Как было бы здорово, если бы Петра была моей мамой, а тот мертвый
мальчик был бы сыном моей суки-мамаши.
- Ой, смотри, солнышко. Вот и Габриэла.
- Как настроение, Эйнджел?
- На миллион долларов. - Что означает, что у тебя у самой настроение где-то на
сотню тысяч, Габриэла Муньос, крутой агент и искательница молодых дарований.
- Прошу прощения, что не смогла выбить для вас гримерную побольше, но на
данном этапе мы еще не в том положении, чтобы диктовать условия... но зато с
внутренним кабельным видео у тебя есть возможность следить за тем, что происходит
внизу... можно сказать, что ты на контрольном пункте.
- Габриэла? Знаешь, что? Мне нужно войти в состояние самадхи, поймать тетаволны.
- Ей нравится, когда я изъясняюсь терминами Нью-Эйджа . - Я всего пару
недель в Калифорнии, но быстро учусь принимать защитную окраску. Да, бывает, что я
по-прежнему разговариваю, как настоящая деревенщина, но это - наедине с
матушкой. Потому что я и вправду как хамелеон. - Мне нужно синхронизировать
внутренние вибрации, - говорю я ей. - Войти в резонанс. - Мама ошалело
таращится на меня. Она не врубается в то, как здесь говорят.
- Да? А да, конечно. Мы с твоей мамой пока пойдем - ха-ха-ха - припудрим
носы.
Они уходят. Как легко ими манипулировать. Теперь я один в комнате. Габриэла
права, здесь кошмарно... облезлая краска на стенах, в сортире смыв не работает... но
мы с мамой видали и хуже, проехав почти через всю страну из Кентукки.
Изображение на мониторе сдвигается вслед за камерой, и вот снова - она. Петра
Шилох. Беседует с каким-то мужчиной. Он небрит, весь какой-то замызганный и
всклокоченный. В грязных джинсах. Она поднимает глаза и смотрит прямо в камеру.
Такое впечатление, будто она знает, что я здесь - смотрю на нее. Да, я не ошибся. Нас
что-то связывает. Петра.
Я едва не сказал ей о том, о чем никому еще не говорил.
• ищущие видений •
Брайен высадил Пи-Джея и поехал к бульвару Ланкершим по Голливудскому
шоссе. Если все начинается снова, ему надо быть там. Иначе ему до конца дней не
избавиться от кошмарных снов про вампиров.
Новое модерновое здание Леннон-Аудиториум походило на этакую психоделию в
бетоне на холме рядом со старым отелем "Регистри". Центральный купол был
разрисован кривыми линиями кричащих красок; фасад представлял собой
увеличенную до шестидесяти футов в высоту точную копию оформления обложки
альбома "Imagine", выполненной из цветного гранита в стиле фрагментарной мозаики.
Подобное здание производило бы неизгладимое впечатление, если бы возвышалось в
гордом одиночестве посреди пустыни Мохаве или в укромном уголке на кладбище
Форест-Лоун; но здесь, в компании архитектурных шедевров типа китайского
ресторана "Фан-Лум" и на фоне искусственных пожаров на туристическом аттракционе
для поклонников "Полиции Майами" , которые вспыхивают каждые два-три часа,
данное сооружение являло собой просто очередной храм - один из многих -
художественного убожества Лос-Анджелеса.
Хотя, может быть, это я просто злобствую от обиды, подумал Брайен, въезжая на
десятиэтажную стоянку, потому что с тех пор, как я сюда переехал, я не могу продать
даже сценарий для комиксов, не говоря уже про роман.
Очередь из фанатов вытянулась чуть ли не по всему бульвару. Брайен прошел к
огороженному веревкой входу с надписью: ТОЛЬКО ДЛЯ ПРЕССЫ. - Я из "Times",
- сообщил он охраннику, помахав у него перед носом визиткой, принадлежавшей
вообще-то его старому другу Эдду Крамеру, который давно уже завершил свое
пребывание на посту тамошнего редактора. Охранник выдал ему бэджик и пропустил
внутрь. Брайен давно уже понял, что в этом городе, если ты хочешь куда-то
проникнуть, надо вести себя так, как будто тебя туда приглашали. Просто ломишься с
деловым видом - и тебя принимают за настоящего. Здесь повсюду - иллюзии.
Брайен прошел во внутреннее фойе, где был устроен буфет для "своих". Много
спиртного и маленьких бутербродиков. Угощение разносили официантки, одетые в
стиле "новой волны" начала восьмидесятых. Не прошло и десяти лет, как эти научнофантастические
наряды со множеством молний приобрели статус "классических".
Брайен почти забыл о существовании парашютных штанов, но некоторые из будущих
топ-моделей рассекали как раз в таких.
Само фойе представляло собой монумент дурного вкуса высокой моды. Если бы
Леннон все это увидел, он бы точно перевернулся в гробу. Красные ковры,
претенциозные люстры, какие обычно бывают в оперных театрах, скульптуры
"Битлов" в стиле нео-Джакометти , обои в традициях оп-арта и капельдинеры в
кричащей униформе "квази Сержант Пеппер" . Среди собравшихся были знакомые
знаменитости - кто-то из "Rolling Stone", эта
...Закладка в соц.сетях
