Жанр: Электронное издание
217_64
...рских народов. Точно так же и
странах, которые, подобно многим областям Америки,
эксплуатировались европейцами, туземцы твердо уверены,
что белые оставили свою страну только для того, чтобы
искать счастья в Америке. Приводят примеры молодых
дикарей, которых болезненное беспокойство погнало из
дому в поисках счастья; но это весьма редкие исклю
чения" *.
Правда, наблюдатели иногда рисовали нам жизнь низ
ших обществ в совсем другом виде, но только потому, что
они приняли свои собственные впечатления за впечатле
ния дикарей. Однако существование, кажущееся нам не
выносимым, может быть приятным для людей другого
физического и морального склада. Что такое, напри
мер, смерть, когда с детства привык рисковать жизнью
на каждом шагу и, следовательно, ставить ее ни во что?
Чтобы заставить нас сожалеть об участи первобытных
народов, недостаточно указать, что там скверно соблюда
ется гигиена, что не обеспечена безопасность. Только
индивид компетентен в оценке своего счастья: он счаст
лив, если чувствует себя таким. Но "от обитателя Огнен
ной Земли до готтентота человек в естественном состоя
нии живет довольный собой и своей участью" '. Как
редко это довольство в Европе! Эти факты объясняют, по
чему один опытный человек мог сказать: "Бывают поло
жения, когда мыслящий человек чувствует себя ниже
того, кого воспитала одна природа, когда он себя спра'
Waltz. Antllrophlogiu, I, 8. Зад.
" Illid., S. 3*7.
228
lllhbaet, стоят ли его самые твердые убеждения больше,
чем узкие, ыо милые сердцу, предрассудки" ''.
Но вот более объективное доказательство.
Единственный опытный факт, доказывающий, что
жизнь вообще хороша, это то, что громадное большинст
во людей предпочитает ее смерти. Для этого необходимо,
чтобы в среднем счастье брало верх над несчастьем. Если
бы отношение было обратным, то непонятно было бы, от
куда появляется привязанность людей к жизни, а особен
но как она может продолжаться, постоянно разрушаемая
фактами. Правда, пессимисты объясняют это явление
иллюзиями надежды. По их мнению, если мы, несмотря
на разочарования опыта, еще держимся за жизнь, то по
тому, что мы ошибочно надеемся, будто будущее выкупит
прошедшее. Но даже если допустить, что надежда доста
точно объясняет любовь к жизни, она не объясняется сама
собой. Она не свалилась чудом с неба, но, как и всякое
чувство, должна была образоваться под действием фак
тов. Значит, если люди научились надеяться, если под
ударами несчастья они привыкли обращать свои взоры к
будущему и ожидать от него вознаграждения за их тепе
решние страдания, то потому, что они заметили, что эти
вознаграждения часты, что человеческий организм слиш
ком гибок и вынослив, чтобы быть легко сраженным, что
моменты, когда одолевало несчастье, были редки и что
вообще в конце концов равновесие восстанавливалось.
Следовательно, какова бы ни была роль надежды в гене
зисе инстинкта самосохранения, этот последний представ
ляет убедительное свидетельство относительной ценности
жизни. На этом же основании там, где он утрачивает
свою энергию или свою распространенность, можно быть
уверенным, что жизнь сама теряет свою прелесть, что зло
увеличивается, потому ли, что умножаются причины стра
дания, или потому, что уменьшается сила сопротивления
индивидов. Если бы, таким образом, мы обладали объек
тивным и доступным измерению фактом, выражающим
изменения интенсивности этого чувства в различных об
ществах, то мы могли бы вместе с тем измерять изменения
среднего несчастья в тех же обществах. Этот факт-число
самоубийств. Подобно тому как редкость добровольных
смертей в первобытных обществах - лучшее доказательстно
могущестна и упинерсальности инстинкта самосохраCowper
Rose. Four years in Southern Africa, 1829, p. 173.
пения, факт ynenMeqml их количества доказывает, что он
теряет почву.
Самоубийство появляется только с Цивилизацией. Оно
очень редко в низших обществах; по крайней мере, един
ственный вид его, который в них постоянно наблюдают,
содержит особью черты, делающие из него снещн*нгюскнй
тип, имеющий другое значение. Это акт не отчаяния,
а самоотречения. Если у древних датчан, кольтов, фра
кийцев старик, доживший до престарелого возраста, кон
чал с собой, то потому, что его долг - освободить своих
сотоварищей от бесполезного рта. Если вдова индуса не
переживает своего мужа, а галл - вождя клана, если буд
дист бросается под колеса колесницы, везущей его идол,
то потому, что моральные или религиозные предписания
принуждают их к этому. Во всех этих случаях человек
убивает себя не потому, что он считает жизнь дурной, но
потому, что идеал его требует этой жертвы. Эти случаи
добровольной смерти в такой же морс могут считаться
самоубийствами в обычном смысле слова, как смерть сол
дата или медика, которые сознательно подвергают себя
гибели, чтобы исполнить свой долг.
Наоборот, настоящее самоубийство, самоубийство пе
чальное, находится в эндемическом состоянии у цивили
зованных народов. Оно распределяется даже географиче
ски, как и цивилизация. На картах самоубийств видно,
что вся центральная область Европы занята обширным
мрачным пятном, которое расположено между 47 и
57 градусами широты и между 20 и 40 градусами долго
ты. Это излюбленное место самоубийства; по выражению
Морзелли, это - суицидогенная зона Европы. Именно
здесь находятся страны, где научная, художественная,
экономическая деятельность достигли максимума; это
Германия и Франция. Наоборот, Испания, 1 Португалия,
Россия, южнославянские народы относительно не затро
нуты. Италия, возникшая недавно, еще несколько защи
щена, но она теряет свой иммунитет по мере того, как
прогрессирует. Одна Англия составляет исключение; по
мы еще мало знаем о точной степени ее готовности к са
моубийству. Внутри каждой страны мы констатируем ту
же связь. Повсюду самоубийство свирепствует в городах
сильнее, чем в деревнях. Цивилизация концентрируется в
больших городах; самоубийство тоже. В нем даже видели
иногда своего рода заразную болезнь, имеющую очагом
распространения столицы и крупные города, откуда они
распространяются по "сей стране. Наконец, по всей Ев230
pone, исключая Норысгию, число самоубийств постоянно
возрастает в течение целого века " По одному вычисле
нию оно увеличилось втрое с 1.821 по 1880 г." Ход щинплпз
ацип не может быть намерен с той же точностью,
но нзнсстно, каким быстрым он был за это время.
Мощно было бы увеличить число доказательств. Раз
личные классы населения доставляют для самоубийства
*контингент пропорционально степени их Цивилизованно
сти. Повсюду свободные профессии поражены более дру
гих, а земледелие наиболее пощажено. То же самое и с
полами. Женщина менее, чем мужчина, втянута в движе
ние цивилизации; она меньше участвует в нем и извлека
ет из него меньше выгоды. Она более напоминает некото
рые черты первобытных натур'', поэтому она убивает
себя вчетверо рея*е мужчины.
Но, возразят нам, если восходящее движение само
убийств указывает, что несчастье прогрессирует в неко
торых пунктах, то не возможно ли, что в то же время
счастье увеличивается в других? В этом случае положи
тельное приращение, может быть, могло бы возместить
нехватки в другом мосте. Так, в некоторых обществах
число бедняков увеличивается, но общее богатство не
уменьшается. Оно концентрируется только в меньшом
числе рук.
Но эта гипотеза малоприменима к пашей цивилиза
ции. Ибо, предполагая, что существует подобное возме
щение, из этого можно было бы вывести только то, что
среднее счастье осталось почти неизменным, или же если
оно увеличилось, то на весьма незначительную величину,
которая не будучи пропорциональна величине усилия, за
траченного на прогресс, не могла бы объяснить его. Ло
и сама гипотеза не имеет основания.
Действительно, когда говорят об обществе, что оно
более или менее счастливо, по сравнению с другим, то
говорят о среднем счастье, т. е. о том, которым наслажда
ются члены этого общества в среднем. Так как они нахо
дятся в одинаковых условиях существования, поскольку
они подвержены действию одной и той же социальной и
физической среды, то непременно существует известный
общий для них способ существования и, следовательно,
нищий способ быть счастливым. Коли из индивидуально"'
см. таблицы Морзелли.
" OeUingen. Moralstatistik. Erlangcn, 1882, 8. 7*2.
" Tarde. Сг11п1па1Я.с согорагсс, р. 48.
го счастья вычесть все то, что происходит от индивиду
альных и местных причин, и оставить только продукт об
щих причин, то полученный таким образом остаток со
ставляет именно то, что мы называем средним счастьем.
Это, следовательно, величина абстрактная, но абсолютно
единственная, не могущая изменяться в двух противопо
ложных направлениях одпочрсмеппо. Она может возра
стать или уменьшаться, но ненозможпо, чтобы она одно
временно и возрастала, п уменьшалась. Она имеет то же
единство и ту же реальность, что средний тип общества,
средний человек Котле, ибо она представляет счастье, ко
торым, как считается, пользуется ото идеальное сущест
во. Следовательно, подобно тому как он не может одно
временно стать бйльшим и меньшим, более нравственным
и менее нравственным, он не может также в одно время
стать и счастливее и несчастнее.
Но причины, от которых зависит увеличение числа са
моубийств у Цивилизованных народов, имеют некоторые
общие черты. Действительно, самоубийства не происходят
в отдельных местах, в некоторых частях общества, обхо
дя другие; их наблюдают повсюду. В одних странах вос
ходящее их движение быстрее, в других - медленнее, но
оно существует повсюду без исключения. Земледельче
ские области менее подвержены самоубийству, чем про
мышленные, но доставляемый им контингент все возра
стает. Мы, стало быть, имеем дело с явлением, связанным
не с какими-то местными и особыми обстоятельствами, по
с общим состоянием социальной среды. Это состояние
по-разному отражается отдельными средами (провинции,
профессии, религиозные исповедания и т. д.); поэтому
ого действие не везде дает себя знать с одинаковой иптонсивностью;
по природа его от этого не изменяется.
Это значит, что счастье, о регрессе которого свиде
тельствует развитие самоубийств, есть среднее счастье.
Возрастающее число добровольных смертей не только до
казывает, что имеется большее число индивидов, слиш
ком несчастных, чтобы выносить жизнь,- это ничего бы
не говорило о других, составляющих, однако, большинст
во,- по что общее счастье общества уменьшается. Сле
довательно, так как это счастье не может увеличиваться
и уменьшаться одновременно, то увеличение его невоз
можно, раз увеличиваются самоубийства; другими слова
ми, дефицит, существование которого они обнаруживают,
не возмещается ничем. Причины, от которых они зави
сят, только часть своей энергии расходуют в форме само232
убийств; оказываемое ими влияние гораздо обширнее.
Там, где они не приводят человека к самоубийству, по
давляя окончательно счастье, там они по меньшей мере
сокращают в различных пропорциях нормальный избыток
удовольствий над страданиями. Конечно, благодаря осо
бой комбинации обстоятельств, может случиться, что в
известных случаях их действие централизуется, делая
даже возможным приращение счастья; но эти случайные
и частные изменения не влияют на социальное счастье.
Какой статистик, впрочем, не увидит в росте общей
смертности в определенном обществе признаки ослаб
ления общественного здоровья?
Значит ли это, что нужно приписать самому прогрес
су и составляющему его условие разделению труда эти
грустные результаты? Это обескураживающее заключе
ние не вытекает с необходимостью из предыдущих фак
тов. Наоборот, весьма вероятно, что оба эти разряда фак
тов просто сопутствуют друг другу. Но это сопутствие
достаточно доказывает, что прогресс не особенно увели
чивает паше счастье, так как последнее уменьшается -
п даже в весьма серьезных размерах - в то самое вре
мя, когда разделение труда развивается с неведомой до
сих пор энергией и быстротой. Если нет основания до
пускать, что оно уменьшило нашу способность к наслаж
дению, то тем более невозмо?кпо думать, что оно увели
чило ее.
В конечном счете все, что мы сказали, есть только
частное применение той общей истины, что удовольствие,
как и страдание, явление главным образом относи
тельное. Нет абсолютного, определяемого объективно
счастья, к которому люди приближаются по мере того,
как прогрессируют. Но, подобно тому как, по словам
Паскаля, счастье мужчины не то же, что счастье жен
щины, счастье низших обществ не моя*ет быть нашим,
и наоборот. Однако одно не больше другого. Относитель
ную интенсивность его можно измерять только той си
лой, с которой оно привязывает нас к жизни вообще и
к нашему образу жизни в частности. Но самые перво
бытные народы столь же привязаны к существованию,
и в частности к своему, как мы - к своему. Они даже
менее легко отказываются от него " Итак, пет никакого
" Кроме случаев, когда инстинкт самосохранения нейтрализу
ется религиозными, патриотическими и тому подобными чувства
ми, не становясь вследствие этого слабее.
Пропорционального отношения между изменением стясччл
и прогрессом рааделедия труда.
Это поло?кеиие весьма важно. Из него следует, что
для объяснения превращений, испытанных обществами,
не нужно выяснять, какое влияние они оказыпают ни
счастье людей, так как не ато влияние вызвало их. Со
циальная паука должна решительно отказаться от тех
утилитарных сравнений, которыми она слишком часто
пользовалась. Кроме того, такие соображения по необхо
димости субъективны, ибо всякий раз, когда сравнивают
удовольствия или интересы, то за неимением объектив
ного критерия невозможно не бросить на весы свои соб
ственные мнения и вкусы и не выдавать за научную
истину то, что является только личным чувством. Это
принцип, который уже Копт сформулировал весьма ясно.
"По существу, относительный дух,- говорит он,- в ко
тором необходимо трактовать любые понятия положи
тельной политики, должен сначала заставить пас уда
лить, как тщетное и пустое, метафизическое рассуждение
о приращении человеческого счастья в различные эпохи
Цивилизации... Так как счастье каждого требует доста
точной гармонии между совокупностью развития различ
ных его способностей и особой системой обстоятельств,
управляющих его жизнью, и так как, с другой стороны,
такое равновесие постоянно и самопроизвольно стремится
к некоторой степени, то невозможно, говоря об индиви
дуальном счастье, сравнить положительно каким-нибудь
непосредственным чувством или рациональным путем со
циальные ситуации, полное приближение к которым аб
солютно невозможно" "
Но желание стать счастливее - единственный инди
видуальный двигатель, могущий объяснить прогресс;
по удалении его не остается другого. На каком основа
нии индивид сам по себе станет вызывать изменения, по
стоянно требующие от него усилий, если он не извлекает
из них большего счастья? Следовательно, определяющие
причины социальной эволюции находятся вне его,
т. е. в окружающей его среде. Если и он и общества из
меняются, то потому, что изменяется эта среда. С дру
гой стороны, так как физическая среда относительно по
стоянна, то она не может объяснить этот непрерывный
ряд изменений. Поэтому исходные условия надо искать
в социальной среде. Происходящие в ией изменения вы'4
emirs do philosophic positive. 2" еА., IV, р. 273.
зывают те, через которые проходят общества и индивиды.
Таково методологическое правило, которое мы будем
иметь случаи применить и подтвердить в дальнейшем.
Однако можно было бы спросить, не вызывают ли неко
торые изменения, которым подвергается удовольствие
(в силу уже самого факта длительности его существова
ния), самопроизвольные изменения в человеке и нельзя
ли объяснить таким образом прогресс разделения труда?
Вот как можно было бы представить это объяснение.
Если удовольствие не есть счастье, то, во всяком слу
чае, оно элемент его. Но оно теряет свою интенсивность
от повторения; если же оно становится непрерывным, то
совершенно исчезает. Время может нарушить равновесие,
которое стремится установиться, и создать новые условия
существования, к которым человек может приспособиться
только изменяясь. По мере того как мы привыкаем к из
вестному счастью, оно убегает от нас, и мы вынуждены
пуститься в новые поиски, чтобы его обнаружить. Нам
нужно оживить это потухающее удовольствие более энер
гичными возбуждениями, т. е. умножить или сделать ин
тенсивнее те, которыми мы располагаем. Но это возмож
но только тогда, когда труд становится более производи
тельным п, следовательно, более разделенным. Таким
образом, всякий прогресс, осуществленный в науке, в ис
кусстве, в промышленности, вынуждает пас к новому
прогрессу для того только, чтобы не потерять плоды пре
дыдущего. Значит, можно объяснить развитие разделения
труда игрою чисто индивидуальных факторов, пе вводя
никакой социальной причины. Словом, если мы специа
лизируемся, то не для преобретения новых удовольствий,
но чтобы возместить разрушающее влияние, оказываемое
временем на приобретенные удовольствия.
Но как бы реальны ни были эти изменения удоволь
ствия, опп не могут играть той роли, которую им при
писывают. Действительно, они происходят повсюду, где
есть удовольствие, т. е. повсюду, где имеются люди. Нет
общества, к которому не приложим этот психологический
закон, по есть такие общества, в которых разделение тру
да не прогрессирует. Мы видели дейсткнтельпо, что весь
ма большое число первобытных народов живет в непо
движном с*ютоянии, из которого они даже но думают
выйти. Они не стремятся ни к чему новому. Однако их
счастье подчинено общему закону. Точно так же обстоит
дело с деревней у цивилизованных пародоц. Разделение
труда прогрессирует тут очень медленно и склонность к
изменениям весьма слаба. Наконец, внутри одного и того
же общества разделение труда развивается более или ме
нее быстро в разные эпохи; влияние me времени на удо
вольствие всегда одно и то me. Значит, не оно вызывает
это развитие.
Действительно, непонятно, как бы оно могло иметь
такой результат. Невозможно восстановить равновесие,
уничтоженное временем, и удержать счастье на постоян
ном уровне без усилий, тем более тягостных, чем более
мы приближаемся к высшему пределу удовольствия; ибо
в области, близкой к максимальному пункту, приращения,
получаемые удовольствием, все ниже и ниже приращений
соответствующего раздражения. Нужно больше работать за
то же вознаграждение. Что выигрывают с одной стороны,
то теряют - с другой, и избегают потери только путем но
вых издержек. Следовательно, чтобы эта операция была
выгодна, нужно, по крайней мере, чтобы потеря эта была
важна, а потребность возместить ее - очень сильна.
Но в действительности она имеет только весьма по
средственную энергию, так как повторение не отнимает
ничего существенного у удовольствия. Не надо, в самом
деле, смешивать прелесть разнообразия с прелестью но
визны. Первое - необходимое условие удовольствия, так
как непрерывное наслаждение исчезает или превращает
ся в страдание. Но время само по себе не уничтоямет
разнообразия; необходима к этому еще непрерывность.
Состояние, повторяющееся часто, но с перерывами, мо
жет оставаться приятным, ибо если непрерывность раз
рушает удовольствие, то или потому, что она делает его
бессознательным, или потому, что выполнение всякой
функции требует издержек, которые, продолжаясь непре
рывно, истощают организм и становятся болезненными.
Значит, если действие, будучи привычным, повторяется
только через достаточно большие промежутки времени,
оно все-таки будет ощущаться, и произведенные расходы
смогут быть возмещены за это время. Вот почему здоро
вый взрослый человек всегда испытывает одинаковое
удовольствие, когда пьет, ест, спит, хотя он это делает
каждый день. То же происходит и с духовными потреб
ностями, которые так же периодичны, как п психические
функции, которым они соответствуют. Удовольствия, до
ставляемые нам музыкой, искусством, наукой, сохраняют
ся в целости, лишь бы они чередовались.
Если непрерывность и может нечто, чего не машет
повторение, то она все же не внушает нам потребности
в новых и непредвиденных возбуждениях. Ибо, если она
целиком уничтожает сознание приятного состояния, то
мы не можем заметить, что удовольствие, которое было
связано с последним, также одновременно исчезло; оно,
кроме того, заменяется тем общим ощущением благопо
лучия, которое сопровождает регулярное выполнение
функций, непрерывных в нормальном состоянии, и кото
рое имеет не меньшую цену. Поэтому мы ни о чем не
сожалеем. Кто из нас имел когда-либо желанно чувство
вать биение своего сердца или функционирование лег
ких? Если же, наоборот, имеется страдание, то мы просто
стремимся к состоянию, которое отличается от причиняю
щего нам боль. Но чтобы прекратить это страдание, нет
необходимости в особых ухищрениях. Известный предмет,
к которому мы обыкновенно равнодушны, может в этом
случае причинить нам большое удовольствие, если он
составляет контраст с тем, что вызывает в пас страда
ние. Следовательно, в способе, каким время затрагивает
основной элемент удовольствия, нет ничего, что могло бы
побудить нас к какому-нибудь прогрессу. Правда, не так
обстоит дело с новизной, привлекательность которой не
продолжительна. Но если она и доставляет больше све
жести удовольствию, то она не создает его. Это только
второстепенное и преходящее качество, без которого оно
может отлично существовать, хотя рискует быть тогда
менее приятным. Поэтому, когда новизна исчезает, про
исходящая от этого пустота не слишком чувствительна,
а потребное??, ее заполнить не очень интенсивна.
Интенсивность ее уменьшает еще то, что она нейтра
лизуется противоположным, более сильным и более уко
ренившимся в нас чувством, а именно потребностью
устойчивости в наших наслаждениях и регулярности в
наших удовольствиях. Мы любим перемену, но в то же
время привязываемся к тому, что любим, и не можем без
боли расстаться с пим. Кроме того, это необходимо для
поддержания жизни, ибо, если она невозможна без пере
мены, если гибкость ее увеличивается вместе со слож
ностью, то прежде всего, однако, она представляет собой
целую систему устойчивых п регулярных функций. Есть,
правда, индивиды, у которых потребность новизны дости
гает пс1?люч11тел[,пой интенсивности. Ничто из сущрствующего
не удовлетворяет их; они жаждут невозможных
вещей; они хотели бы установить новую действитель237
кость на месте имеющейся. Но эти неисправимые недо
вольные - больные, и патологический характер этого слу
чая только подтверждает сказанное нами.
Наконец, не нужно терять из виду, что эта потреб
ность по природе своей весьма неопределенна. Она нас
не привязывает ни к чему определенному, так как это
потребность в чем-то, чего нет. Она, стало быть, только
наполовину сформирована; ибо полная потребность вклю
чает два элемента: напряжение воли и определенный
объект. Поскольку объект не дан извне, то oil не может
иметь другой действительности, кроме приданной ему во
ображением. Этот процесс - наполовину из области пред
ставлений. Он состоит, скорее, в комбинациях образов,
в своего рода внутренней поэзии, чем в действительном
двия*енип воли. Он пас не заставляет выйти из самих
себя; он только внутреннее возбуждение, которое ищет
путь наружу, но еще не нашло его. Мы мечтаем о новых
ощущениях, по это - неопределенное стремление, исче
зающее, не найдя воплощения. Следовательно, даже там,
где оно наиболее энергично, оно не может иметь силы
твердых и определенных потребностей, которые, постоян
но устремляя волю в одном и том же направлении и по
проложенным путям, стимулируют ее тем повелительнее,
чем менее оставляют места колебаниям, обсуждениям.
Невозможно допустить, что прогресс - это только след
ствие скуки ''. Эта периодическая и в чем-то непрерывная
переплавка человеческой природы была делом трудным,
осуществлявшимся в муках. Невозможно, чтобы челове
чество вынесло столько страданий единственно с Целью
иметь возможность несколько разнообразить свои удоволь
ствия и сохранить их первоначальную свежесть.
ПРИЧИНЫ
Итак, причину, объясняющую прогресс разделения тру
да, следует искать в определенных изменениях социаль
ной среды. Результаты предыдущей книги позволяют пям
сразу же заключить, в чем они состоят.
" Такова была теория Жоржа Леруа: мы знаем о neii только
по тому, что говорит о ней Кант. См.: Coin's de philosopllif positivu,
IV, р. 449.
Мы видели в самом дели, тго организованная структу
ра и, следовательно, разделение труда регулярно разви
ваются но мере того, как исчезает сотментарпая струк
тура. *ледователмю, нлн это исчезновение - причина
развития разделения труда, или последнее - причина
няютго. Вторая гипотеза недопустима, так как мы знаем,
что сегментарпое устройство составляет для разделения
труда неодолимое препятствие, которое долэкпо исчез
нуть, по крайней мере, отчасти, чтобы могло появиться
разделение труда. Последнее может иметь место только в
той мере, в какой перестает существовать сегментарное
строение. Несомненно, поскольку разделение труда уже
существует, оно может способствовать ускорению регрес
са сегментарного типа; но появляется оно только после
того, как последний регрессировал. Следствие реагирует
на причину, по не перестает от этого быть следствием;
значит, производимая им реакция вторична. Рост разде
ления труда происходит, следовательно, оттого, что со
циальные сегменты теряют свою индивидуальность, что
разделяющие их перегородки становятся более проницае
мыми, словом, между ними происходит сращивание,
делающее социалыгос вещество свободным для вступ
ления в новые комбинации.
Но исчезновение этого типа может иметь такое след
ствие только но одной причине. Причина эта заключается
в том, что из него вытекает сближение разделенных
ранее индивидов или, по меньшей мере, более тесное
сближение; вследствие этого происходит обмен движений
между частями
...Поділитися у соцмережах
