Жанр: Электронное издание
Knur,*
Причины и условия
"
Глава I
ПРОГРЕСС РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА
И ПРОГРЕСС СЧАСТЬЯ
Какие причины вызывают прогресс разделения труда?
Дело, кепочно, не в том, чтобы найти единую форму
лу, которая объяспгтла бы все возмоя*пью разновидности
разделения труда. Такой формулы не существует. Каж
дый частный случаи зависит от частных причин, которые
могу? быть определены только специальным исследовани
ем. Задача, поставленная нами, менее масштабна. Если
пренебречь разнообразными формами, которые принимает
разделение труда в соответствии с обстоятельствами ме
ста и времени, то остается тот общий факт, что оно по
стоянно развивается вместе с историческим развитием.
Этот факт зависит, несомненно, от столь же постоянных
причин, к исследованию которых мы и приступим.
Эта причина не может состоять в том, что заранее
представляют себе следствия, которые производит разде
ление труда, способствуя поддержанию равновесия об
ществ. Эти следствия слишком отдаленны, чтобы быть по
няты всеми; большинство не имеет о пих никакого пред
ставления. Во всяком случае, (щи могли стать заметными
только тогда, когда разделение труда продвинулось уже
очень далеко.
Согласно наиболее распространенной теории, причина
разделения труда коренится исключительно в непрерыв
но растущем стремлении к счастью, присущем человеку.
Известно, в самом деле, что чем больше разделяется труд,
тем выше его производительность. Предоставляемые им в
наше распоряжение ресурсы становятся изобильнее и
лучшего качества. Наука развивается лучше и быстрее,
произведения искусства - многочисленнее п утонченнее,
промышленность производит больше и продукты ее со217
вершенпее. Но че-товек испытывает потребность во всех
этих вещах; он, по-виднмояу, ,1,о.чя*еи быть тем счастли
вее, чем более он их имеет, и естественно, он старается
их приобрести.
Предположив это, легко объяснить постоянство, с ко
торым прогрессирует разделение труда. Достаточно, гово
рят, чтобы стечение обстоятельств, которое легко себе во
образить, дало людям знать о некоторых его преимуще
ствах; тогда они сами будут стремиться постоянно раз
вивать его как можно шире с целью извлечь из него всю
возможную пользу. Оно, стало быть, прогрессирует под
влиянием исключительно индивидуальных, психологиче
ских причин. Чтобы создать теорию разделения труда.
не обязательно наблюдать общества и их структуру: до
статочно простейшего и основного инстинкта человече
ской природы, чтобы объяснить его. Именно потребность
в счастье заставляет индивида все более специализиро
ваться. Конечно, поскольку всякая специализация пред
полагает одновременное присутствие многих индивидов If
их сотрудничество, то она невозможна без общества. Но
общество, вместо того чтобы быть определяющей причи
ной ее, является только средством, благодаря которому
она осуществляется; только материалом, необходимым
для организации разделенного труда. Оно, скорое, даже
следствие этого яв.ченпя. нежели причина его. Газве не
повторяют беспрестанно, что именно потребность в коопе
рации дала начало обществам? Значит, последние образо
вались для того, чтобы труд мог разделиться, а не труд
разделился благодаря социальным основаниям?
Это классическое объяснение в политической эконо
мии. Оно, кроме того, кажется столь простым и очевид
ным, что допускается бессознательно массой мыслителей,
подрывая их концепции. Вот почему прежде всего необ
ходимо его исследовать.
Нет ничего более бездоказате.чьного, чем мнимая аксио
ма, на которой основывается это объяснение.
Невозможно указать никакой рациональной границы
производительной силе труда. Несомненно, она зависит от
состояния техники, капиталов п т. д. Но, как доказывает
опыт, эти препятствия всегда носят временный характер,
и каждое поколение отодвигает границу, на которой ос
тановилось предыдущее. Даже если бы она когда-нибудь
дошла до максимума, которого не могла бы превзойти
(а это (даберюенно нроЛоснованное предположение), то. По
крайнем мере, за сосок она имеет необъятное подо раз
вития. Если, стало быть, счастье, как это полагают, по
стоянно увеличивается вместе с ней, то нужно допустить,
что оно также способно увеличиваться безгранично, или,
по крайней мере, что прирост, на который оно способно,
пропорционален приросту производительной силы труда.
Если оно увеличивается по мере того, как приятные воз
буждения становятся все многочисленней и интенсивнее,
то вполне естественно, что человек старается производить
больше, чтобы больше наслаждаться. Но в действитель
ности наша способность к счастью весьма ограниченна.
В самом деле, теперь общепринята истина, что удо
вольствие не сопровождает ни слишком интенсивные, ни
слишком слабые состояния сознания. Если функциональ
ная деятельность недостаточна, то возникает страдание;
но чрезмерная деятельность производит то же действие '
Некоторые физиологи думают даже, что страдание свя
зано со слишком сильной вибрацией нервов ". Удовольст
вие, стало быть, лежит между этими двумя крайностями.
Это положение, впрочем, следует из закона Вебера н Фехнер
а. Если точность математической формулы, в г*оторой
представили его экспериментаторы, сомнительна, то, во
всяком случае, они поставили вне сомнения, что измене
ния интенсивности, которые может проходить ощущение,
заключены между двумя пределами. Если раздражение
слишком слабо, оно не чувствуется, но если оно перехо
дит известную границу, то получаемый им прирост про
изводит все меньшее воздействие, пока он совсем не пе
рестает ощущаться. Но этот закон верен также относи
тельно того рода ощущении, которым называется удоволь
ствием. Он даже был сформулирован применительно к
удовольствию п страданию задолго до того, как был при
менен к другим элементам ощущения. Бернуллп приме
нил его к самым сложным ощущениям, а Лаплас, толкуя
его в том же смысле, придал ему форму отношения меж
ду физическим счастьем и моральным '. Значит, поле из
менений, которые может проходить интенсивность удо
вольствия, ограничено.
' Spencer а. Psychologie, 1, р. 283; Wufldl. Psycllologie physiologique,
I, ell. X, I.
" Richet. Douleur: Dictionnaire mcyclop6diqur dea sciences щсdicales.
" Laplace. ThMrie allalytimle des prohabilit*s. P., 1847, p. 187,
,432; Fechner. Psycllopllysik, 1. 8. 236.
ZI!)
Но это не все. Кс.тгг состояния созйапня. и птенец"
пасть которых умерииия, обычно приятны, то не все они
представляют одинаково благоприятные условия для со
здания удовольствия. Около низшего порога те измене
ния, через которые проходит приятная деятельность,
слишком малы по абсолютной величине, чтобы вызвать
ощущения удовольствия большой энергии. Наоборот, ког
да она приближается к пункту бгаразличия, т. е. к свое
му максимуму, то ве.*1ич11ны, на которые она прирастает,
относительно слишком малы, *человек, имеющий неболь
шой капитал, не может легко увеличить его в размерах,
которые могут заметно изменить его положение. Вот по
чему первые сбережения приносят с собой так мало ра
дости: они слишком малы, чтобы улучшить положение.
Незначительные доставляемые ими преимущества не воз
награждают лишений, которых они стоили. Точно так же
человек, богатство которого громадно, находит удовольст
вие только в исключительно крупных барышах, ибо он
измеряет их значение по тому, чем уже обладает. Не то
мы видим в случае среднего богатства. Здесь и абсолют
ная, и относительная величина изменений находятся в
лучших для возникновения удовольствия условиях, ибо
они легко приобретают важное значение, и при этом для
того, чтобы высоко оцениваться, они не должны быть ог
ромными. Начальная точка, служащая для их измерения,
еще недостаточно высока, чтобы сильно обесценивать их.
Интенсивность приятного возбуждения может, таким об
разом, с пользой увеличиваться только в пределах, еще
более тесных, чем мы это вначале сказали, так как свое
действие оно производит только в промежутке, соответст
вующем средней области приятной деятельности. По ту
и по эту сторону удовольствие также существует, но оно
не связано с порождающеи его причиной, между тем как
в этой умеренной зоне малейшие колебания оцениваются
и ощущаются. Ничто не теряется из энергии раздраже
ния, которая и превращается целиком в удовольствие '.
То, что мы сказали об интенсивности каждого возбуж
дения, можно повторить об их числе. Они перестают быть
приятными, когда их слишком много или слишком мало,
точно так, как и тогда, когда они переходят или не до
стигают известной степени интенсивности. Не без основа
ния человеческий опыт в aurea mediocritas ''''* видит ус
ловие счастья.
(*л.: 11ннЛ. Of), pit.
Итак, если дм разде.ч*т1ие труда нрогресспровало тмько
для приращяния нашего счастья, то оно бы давно уже
пришло к своему крайнему пределу вместе с основанной
на ном Цивилизацией, и оба остановились бы. Чтобы че
ловек оказался в состоянии вести то скромное существо
вание, которое наиболее благоприятно для удовольствия,
не было нужды в бесконечном накоплении всяческих воз
буждений. Достаточно было бы умеренного развития,
чтобы обеспечить индивидам всю сумму наслаяздепий,
на которую они способны. Человечество быстро пришло
бы к неподвижному состоянию, из которого оно бы уже
не вышло. Это и случилось с животными: большая часть
их не изменяется уже веками, потому что они пришли к
этому состоянию равновесия.
Другие соображения также приводят к тому же за
ключению.
Нельзя утверждать абсолютно достоверно, что всякое
приятное состояние полезно, что удовольствие и польза
всегда изменяются в одном и том же направлении и от
ношении. Однако организм, который вообще находил бы
удовольствие во вредных для себя вещах, не мог бы, оче
видно, существовать. Значит, можно принять как весьма
общую истину, что удовольствие не связано с вредными
состояниями, т. е. что в общих чертах счастье совпадает
с состоянием здоровья. Только существа, пораженные
каким-нибудь физиологическим или психологическим из
вращением, находят удовольствие в болезненных состоя
ниях. Но здоровье состоит в усредненной деятельности.
Оно предполагает гармоническое развитие всех функций,
а функции могут развиваться гармонически только при
условии взаимного умеряющего действия, т. е. взаимного
удерживания в известных границах, за которыми начи
нается болезнь и прекращается удовольствие. Что каса
ется одновременного приращения всех способностей, то
оно возможно для данного существа только в ограничен
ной мере, обозначенной природой индивида.
Понятно, таким образом, чтб ограничивает человече
ское счастье: это само устройство человека в определен
ный исторический момент. Его темперамент, степень до
стигнутого им физического и морального развития опре
деляют тот факт, что существует максимум счастья, как
и максимум деятельности, которые оа не может пересту
пить. Положение это не оспаривается, пока речь идет об
организме: всякий знает, что телесные потребности огра
ниченны и что, следовательно, физическое удовольствие
не может безгранично увеличиваться. Но утверждают, что
*духовные функции состав-чяют исключение. "Нет такого
страдания, которое могло бы покарать и подавить... са
мые энергичные порывы самопожертвования и милосер
дия, страстное и восторженное исследование истинного и
прекрасного. Голод удовлетворяют определенным коли
чеством пищи; разум невозможно удовлетворить опреде
ленным количеством знания" ''.
Это значит забывать, что сознание, как п организм,
представляет собой систему уравновешенных функций и
что, кроме того, оно связано с органическим субстратом,
от состояния которого оно зависит. Говорят, что если есть
известная степень света, которой глаз не в состоянии пе
реносить, то для разума не бывает никогда слишком силь
ного света. Однако излишнее количество знания может
быть приобретено только благодаря чрезмерному разви
тию высших нервных центров, которое, в свою очередь,
не может происходить без болезненных потрясений. Зна
чит, есть максимальная граница, которую невозможно
перейти безнаказанно, и поскольку она изменяется со
средней величиной мозга, то она была особенно низка в
начале человеческой истории; следовательно, она должна
была бы быть скоро достигнута. Кроме того, ум - только
одна из наших способностей. Значит, за известными пре
делами он может развиваться только в ущерб практиче
ским способностям, нарушая чувства, верования, привыч
ки, которыми мы живем, а такое нарушение равновесия
не может быть безболезненным. Последователи даже гру
бейшей религии находят в своих зачаточных космого
нических и философских представлениях удовольствие,
которое мы отняли бы у них без достаточного вознагражде
ния, если бы нам удалось внезапно пропитать их наши
ми научными теориями, как бы неоспоримо ни было пре
восходство последних. В каждый исторический момент,
в сознании каждого индивида для ясных идей, для обду
манных мнений, словом, для знания существует опреде
ленное место, вне которого оно не может распростра
няться в нормальном состоянии.
Так же и с нравственностью. Каждый народ имеет
свою нравственность, определяемую условиями, в кото
рых он живет. Невозможно поэтому навязывать ему дру
гую нравственность - как бы высока она ни была,- не
дезорганизуя его; а такие потрясения не могут пе ощу''
fishier. l**ls Ill' pllilosopllie, I. p. 479.
щаться болезненно отдельными людьми. Но разве нравст
венность каждого общества, взятая сама по себе, не до
пускает безграничного развития предписываемых ею доб
родетелей? Никоим образом. Поступать морально - зна
чит исполнять свой долг, а всякий долг конечен. Он огра
ничен другими обязанностями. Невозможно жертвовать
собой ради других, не забывая самого себя; невозможно
безгранично развивать свою личность, не впадая в эгоизм.
С другой стороны, совокупность наших обязанностей
сама по себе ограничена другими потребностями нашей
природы. Если необходимо, чтобы известные формы пове
дения были подчинены действенной регламентации, ха
рактеризующей нравственность, то существуют, наоборот,
другие, которые естественно противятся этому и которые,
однако, имеют существенное значение. Нравственность не
может повелевать сверх меры промышленными, торговы
ми и тому подобными функциями, не парализуя их,
а они, между тем, имеют жизненное значение. Так, счи
тать богатство безнравственным - не мопсе гибельная
ошибка, чем видеть в нем благо по преимуществу. Итак,
могут быть нравственные излишества, от которых, впро
чем, нравственность первая же и страдает, ибо, имея непосредственнои
целью регулирование пашен здешней
жизни, она не может отвратить пас от псе, не истощая
того предмета, к которому она применяется.
Правда, эстетика-моральная деятельность, поскольку
она не регулируется, кажется свободной от всякой узды н
всякого ограничения. Но в действительности она тесно
ограничена деятельностью собственно моральной, ибо она
не может преступать известной меры, не вредя нравст
венности. Если мы тратим много сил на излишнее, то их
не остается для необходимого. Когда в нравственности
отводят слишком много места воображению, то неизбеж
но пренебрегают обязательными задачами. Всякая дис
циплина кажется нестерпимой, когда привыкли депствов
ать исключительно по тем правилам, которые себе со
здают сами. Избыток идеализма и моральной возвышен
ности часто приводят к тому, что человек не имеет склон
ности исполнять свои повседневные обязанности.
То же можно сказать о всякой эстетической деятель
ности вообще; она здорова, пока умеренва. Потребность
играть, действовать без цели, просто из удовольствия, не
может быть развита далее известных границ без забвения
серьезной стороны жизни. Слишком сильная художествен
ная чувствительность представляет собой болезненное
явление, которое не может стать всеобщим, не угрожая об
ществу. Впрочем, граница, за которой начинается излише
ство, изменяется в зависимости от народа или социальной
среды; она начинается тем раньше, чем менее продвину
лось вперед общество или чем менее культурна среда. Зем
леделец, если он находится в гармонии с условиями своего
существования, недоступен (и должен быть таковыми для
эстетических удовольствий, которые естественны для обра
зованного человека. Точно в таком же отношении стоит
дикарь к цивилизованвому человеку.
Если так обстоит дело с духовной роскошью, то тем
более верно это относительно материальной роскоши. Су
ществует, следовательно, нормальная интенсивность всех
наших потребностей, интеллектуальных, моральных, фи
зических, пределы которой невозможно преступить. В лю
бой исторический момент наша жажда знания, искусст
ва, благосостояния ограниченна так же, как и наш аппе
тит, и все, что переходит эту границу, оставляет нас рав
нодушными или заставляет страдать. Вот что часто забы
вают, когда сравнивают счастье наших отцов с нашим.
Рассуждают так, как будто все наши удовольствия могли
быть их удовольствиями; тогда, размышляя о всех тех
утонченностях цивилизации, которыми мы пользуемся и
которых они не знали, испытывают склонность сожалеть
об их участи. Забывают только, что они не были способ
ны наслаждаться ими. Значит, если они так маялись ради
увеличения производительной силы труда, то не для того,
чтобы овладеть благами, которые не имели для них цен
ности. Чтобы оценить их, им нужно было бы сначала
усвоить вкусы и привычки, которых у них не было, т. е.
изменить свою природу.
Это они действительно сделали, как показывает исто
рия преобразований, через которые прошло человечество.
Чтобы потребность в большем счастье могла объяснить
развитие разделения труда, нужно было бы, чтобы она
была также причиной изменений, поступательно происхо
дивших в человеческой природе, нужно было бы, чтобы
люди изменились с целью стать более счастливыми.
Но, предполагая даже, что эти преобразования имели
в конечном счете такой результат, невозможно предпо
ложить, чтобы они производились с таким именно на
мерением. Следовательно, они зависят от другой при
чины.
Действительно, изменение существования, н внезапное,
и подготовленное, всегда составляет болезненный кризис,
ибо оно насилует устойчивые инстинкты и вызывает их
сопротивление. Все прошлое тянет нас назад даже тогда,
когда прекраснейшие перспективы влекут вперед. Всегда
трудно вырвать с корнем привычки, которые укрепило и
организовало в нас время. Возможно, что оседлая жизнь
предоставляет больше шансов на счастье, чем кочевая; но
когда в течение веков ведут только последнюю, то нелег
ко от пес избавиться. К тому же, как бы незначительны
ml были такие преобразования, для их исполнения недо
статочно индивидуальной жизни. Недостаточно одного по
коления, чтобы разрушить дело ряда поколений, чтобы на
место прежнего человека поставить нового. При тепереш
нем состоянии наших обществ труд це только полезен -
он необходим; все это хорошо знают, и необходимость эта
давно уже чувствуется. Однако еще относительно мало
численны те, кто находит удовольствие в упорном и по
стоянном труде. Для большинства людей это все еще не
выносимая повинность; праздность первобытных времен
не потеряла еще для нас всей прежней прелести. Значит,
эти метаморфозы очень долго обходятся дорого, ничего
не давая. Поколения, вводящие их, не пожинают плодов
(если только они имеются), потому что они появляются
слишком поздно. Этим поколениям остается только труд,
потраченный на них. Следовательно, не ожидание боль
шего счастья вовлекает их в такие предприятия.
Но правда ли, что счастье индивида возрастает по
мере того, как он прогрессирует? Нет ничего более сом
нительного.
Конечно, есть много удовольствий, которые теперь
нам доступны и которых не знают более простые суще
ства. Но зато мы подвержены многим страданиям, от ко
торых они избавлены, и нельзя быть уверенным, что ба
ланс складывается в нашу пользу. Мысль, без сомнения,
является источником радостей, которые могут быть весь
ма сильными; но в то же время сколько радостей нару
шает она! На одну решенную задачу сколько поднятых и
оставшихся без ответа вопросов! На одно разрешенное
сомнение сколько смущающих нас тайн! Точно так же,
если дикарь не знает удовольствий, доставляемых актив
ной жизнью, то зато он не подвержен скуке, этому муче
нию культурных людей. Он предоставляет спокойно течь
своей жизни, не испытывая постоянной потребности то
ропливо наполнять ее слишком короткие мгновения мно
гочисленными и пеотложными делами. Не будем забы8
9. Дюркгейм 225
вать, кроме того, что д.чя бол1.шинстна людей труд явля
ется до сих нор наказанием н бременем.
Нам возразят, что у Цивилизованных народов жизнь
разнообразнее п что разнообразие необходимо для удо
вольствия. Но Цивилизация вместе с большой подвиж
ностью вносит и большее однообразие, ибо она навязала
человеку монотонны*?, пенрер1.к1ный труд. Дикарь перехо
дит от одного занятии к другому сообразно побуждающим
его потребностям н обстоятельствам; Цивилизованный че
ловек Целиком отдастся всегда одному н тому же заня
тию, которое представляет тем менее разнообразия, чем
оно ограниченнее. Организация необходимо предполагает
абсолютную регулярность в привычках, ибо изменение в
способе функционирования органа не может иметь места,
не затрагивая всего организма. С этой стороны паша
жизнь оставляет меньше места для непредвиденного и в
то же время, благодаря своей большей неустойчивости,
она отнимает у наслаждения часть безопасности, в кото
рой оно нуждается.
Правда, паша нервная система, став более топкой, до
ступна слабым возбуждениям, по затрагнваокшм наших
предков, у которых она была весьма груба. По н то же
время многие возбуждения, бывшие прежде приятными,
стали слишком сильными н, следовательно, болезненны
ми для пас. Если мы чувствительны к большему количе
ству удовольствий, то так же обстоит дело и со страда
ниями. (* другой стороны, если верно, что, как правило,
страдание производит в организме большее потрясение,
чем удовольствие", что неприятное возбуждение достав
ляет нам больше страдания, чем приятное - наслажде
ния, то эта большая чувствительность могла бы скорее
препятствовать счастью, чем благоприятствовать ему.
Действительно, весьма утонченные нервные системы жи
вут в страдании и в конце концов даже привязываются к
нему. Не примечательно ли, что основной культ самых
цивнлизованпых религий - это культ человеческого стра
дания? Несомненно, для продолжения жизни теперь,
как и прежде, необходимо, чтобы в среднем удовольствия
преобладали над страданиями. Но нельзя утверждать, что
это преобладание стало значительней.
Наконец, п это особенно важно, не доказано, чтобы
этот излишек вообще служил когда-нибудь мерой счастья.
Конечно, в этих темных и еще плохо изученных вопросах
' см,: Hartmann. Pllilosopllic de rinconscirnt, IT.
ничего нельзя утверждать наверняка; представляется,
однако, что счастье и сумма удовольствий - не одно и то
же. Это - общее и постоянное состояние, сопровождающей
регулярную деятельность всех наших органических и пси
хических функций. Такие непрерывные виды деятельно
сти, как дыхание нли циркуляция крови, не доставляют
положительных наслаждений; однако от них главным об
разом зависит паше хорошее расположение духа и наст
роение. Всякое удовольствие - своего рода кризис: оно
рождается, длится какой-то момент и умирает; жизнь же,
наоборот, непрерывна. То, что составляет ее основную
прелесть, должно быть непрерывно, как и она. Удовольст
вие локально: это - аффект, ограниченный какой-нибудь
точкой организма или сознания; жизнь не находится ни
здесь, ни там: она повсюду. Наша привязанность к пей
должна, значит, зависеть от столь же общей причины.
(.*ловом, счастье выражает не мгновенное состояние ка
кой-нибудь частной функции, но здоровье физической и
моральной жизни в целом. Поскольку удовольствие со
провождает нормальное осуществление перемежающихся
функций, то оно, конечно, элемент счастья, тем более
важный, чем более места в жизни занимают эти функции.
По оно не счастье; даже уровень его оно может изменять
только в ограниченных пределах, ибо оно зависит от ми
молетных причин, счастье же - нечто постоянное. Для
того чтобы локальные ощущения могли глубоко затронуть
это основание нашей чувственной сферы, нужно, чтобы
они повторялись с исключительной частотен и постоянст
вом. Чаще всего, наоборот, удовольствие зависит от
счастья: сообразно с тем, счастливы мы или нет, все улы
бается нам или печалит нас. Не зря было сказано, что
мы носим наше счастье в самих себе.
Но если это так, то незачем задаваться вопросом, воз
растает ли счастье с цивилизацией. Счастье - указатель
состояния здоровья. Но здоровье какого-нибудь вида не
полнее оттого, что вид этот высшего типа. Здоровое мле
копитающее не чувствует себя лучше, чем столь же здо
ровое одноклеточное. Так же должно быть и со счастьем.
Оно не становится больше там, где деятельность богаче;
оно одинаково повсюду, где она здорова. Самое простое и
самое сложное существа наслаждаются одинаковым
счастьем, если они одинаково реализуют свою природу.
Нормальный дикарь может быть так же счастлив, как и
нормальный цивилизованный человек.
Поэтому дикари столь же довольны своей судьбой, как
227 8*
мы - сноси, *то полное довольство йплястся Пяте одной
из отличительных черт их характера. Оцц не желают бо
лее того, что имеют, и не имеют никакого желания изме
нить свое положение. "*Китель Севера,- говорит Кайц,-
не стремится к Югу для улучшения своего поло*кения,
а *китель теплой и нездоровой страны не думает покинуть
ее ради более благоприятного климата. Несмотря на мно
гочисленные болезни и всяческие бедствия, которым под
вержен обитатель Дарфура, он любит свое отечество и не
хочет эмигрировать из него, по рвется домой, если он на
чужбине... Вообще, какова бы ни была материальная ни
щета, в которой дадвет народ, он не перестает считать
свою страну лучшей в мире, свой образ жизни - самым
богатым паслададениями, а на себя он смотрит как на
первый народ на свете. Это убеждение, по-видимому, гос
подствует у всех негрских народов. Точно так же и
странах, которые, подобно многим областям Америки,
эксплуатировались европейцами, туземцы твердо уверены,
что белые оставили свою страну только для того, чтобы
искать счастья в Америке. Приводят примеры молодых
дикарей, которых болезненное беспокойство погнало из
дому в поисках счастья; но это весьма редкие исклю
чения" *.
Правда, наблюдатели иногда рисовали нам жизнь низ
ших обществ в совсем другом виде, но только потому, что
они приняли свои собственные впечатления за впечатле
ния дикарей. Однако существование, кажущееся нам не
выносимым, может быть приятным для людей другого
физического и морального склада. Что такое, напри
мер, смерть, когда с детства привык рисковать жизнью
на каждом шагу и, следовательно, ставить ее ни во что?
Чтобы заставить нас сожалеть об участи первобытных
народов, недостаточно указать, что там скверно соблюда
ется гигиена, что не обеспечена безопасность. Только
индивид компетентен в оценке своего счастья: он счаст
лив, если чувствует себя таким. Но "от обитателя Огнен
ной Земли до готтентота человек в естественном состоя
нии живет довольный собой и своей участью" '. Как
редко это довольство в Европе! Эти факты объясняют, по
чему один опытный человек мог сказать: "Бывают поло
жения, когда мыслящий человек чувствует себя ниже
того, кого воспитала одна природа, когда он себя спра'
Waltz. Antllrophlogiu, I, 8. Зад.
" Illid., S. 3*7.
lllhbaet, стоят ли его самые твердые убеждения больше,
чем узкие, ыо милые сердцу, предрассудки" ''.
Но вот более объективное доказательство.
Единственный опытный факт, доказывающий, что
жизнь вообще хороша, это то, что громадное большинст
во людей предпочитает ее смерти. Для этого необходимо,
чтобы в среднем счастье брало верх над несчастьем. Если
бы отношение было обратным, то непонятно было бы, от
куда появляется привязанность людей к жизни, а особен
но как она может продолжаться, постоянно разрушаемая
фактами. Правда, пессимисты объясняют это явление
иллюзиями надежды. По их мнению, если мы, несмотря
на разочарования опыта, еще держимся за жизнь, то по
тому, что мы ошибочно надеемся, будто будущее выкупит
прошедшее. Но даже если допустить, что надежда доста
точно объясняет любовь к жизни, она не объясняется сама
собой. Она не свалилась чудом с неба, но, как и всякое
чувство, должна была образоваться под действием фак
тов. Значит, если люди научились надеяться, если под
ударами несчастья они привыкли обращать свои взоры к
будущему и ожидать от него вознаграждения за их тепе
решние страдания, то потому, что они заметили, что эти
вознаграждения часты, что человеческий организм слиш
ком гибок и вынослив, чтобы быть легко сраженным, что
моменты, когда одолевало несчастье, были редки и что
вообще в конце концов равновесие восстанавливалось.
Следовательно, какова бы ни была роль надежды в гене
зисе инстинкта самосохранения, этот последний представ
ляет убедительное свидетельство относительной ценности
жизни. На этом же основании там, где он утрачивает
свою энергию или свою распространенность, можно быть
уверенным, что жизнь сама теряет свою прелесть, что зло
увеличивается, потому ли, что умножаются причины стра
дания, или потому, что уменьшается сила сопротивления
индивидов. Если бы, таким образом, мы обладали объек
тивным и доступным измерению фактом, выражающим
изменения интенсивности этого чувства в различных об
ществах, то мы могли бы вместе с тем измерять изменения
среднего несчастья в тех же обществах. Этот факт-число
самоубийств. Подобно тому как редкость добровольных
смертей в первобытных обществах - лучшее доказательстно
могущестна и упинерсальности инстинкта самосохраCowper
Rose. Four years in Southern Africa, 1829, p. 173.
пения, факт ynenMeqml их количества доказывает, что он
теряет почву.
Самоубийство появляется только с Цивилизацией. Оно
очень редко в низших обществах; по крайней мере, един
ственный вид его, который в них постоянно наблюдают,
содержит особью черты, делающие из него снещн*нгюскнй
тип, имеющий другое значение. Это акт не отчаяния,
а самоотречения. Если у древних датчан, кольтов, фра
кийцев старик, доживший до престарелого возраста, кон
чал с собой, то потому, что его долг - освободить своих
сотоварищей от бесполезного рта. Если вдова индуса не
переживает своего мужа, а галл - вождя клана, если буд
дист бросается под колеса колесницы, везущей его идол,
то потому, что моральные или религиозные предписания
принуждают их к этому. Во всех этих случаях человек
убивает себя не потому, что он считает жизнь дурной, но
потому, что идеал его требует этой жертвы. Эти случаи
добровольной смерти в такой же морс могут считаться
самоубийствами в обычном смысле слова, как смерть сол
дата или медика, которые сознательно подвергают себя
гибели, чтобы исполнить свой долг.
Наоборот, настоящее самоубийство, самоубийство пе
чальное, находится в эндемическом состоянии у цивили
зованных народов. Оно распределяется даже географиче
ски, как и цивилизация. На картах самоубийств видно,
что вся центральная область Европы занята обширным
мрачным пятном, которое расположено между 47 и
57 градусами широты и между 20 и 40 градусами долго
ты. Это излюбленное место самоубийства; по выражению
Морзелли, это - суицидогенная зона Европы. Именно
здесь находятся страны, где научная, художественная,
экономическая деятельность достигли максимума; это
Германия и Франция. Наоборот, Испания, 1 Португалия,
Россия, южнославянские народы относительно не затро
нуты. Италия, возникшая недавно, еще несколько защи
щена, но она теряет свой иммунитет по мере того, как
прогрессирует. Одна Англия составляет исключение; по
мы еще мало знаем о точной степени ее готовности к са
моубийству. Внутри каждой страны мы констатируем ту
же связь. Повсюду самоубийство свирепствует в городах
сильнее, чем в деревнях. Цивилизация концентрируется в
больших городах; самоубийство тоже. В нем даже видели
иногда своего рода заразную болезнь, имеющую очагом
распространения столицы и крупные города, откуда они
распространяются по "сей стране. Наконец, по всей Ев230
pone, исключая Норысгию, число самоубийств постоянно
возрастает в течение целого века " По одному вычисле
нию оно увеличилось втрое с 1.821 по 1880 г." Ход щинплпз
ацип не может быть намерен с той же точностью,
но нзнсстно, каким быстрым он был за это время.
Мощно было бы увеличить число доказательств. Раз
личные классы населения доставляют для самоубийства
*контингент пропорционально степени их Цивилизованно
сти. Повсюду свободные профессии поражены более дру
гих, а земледелие наиболее пощажено. То же самое и с
полами. Женщина менее, чем мужчина, втянута в движе
ние цивилизации; она меньше участвует в нем и извлека
ет из него меньше выгоды. Она более напоминает некото
рые черты первобытных натур'', поэтому она убивает
себя вчетверо рея*е мужчины.
Но, возразят нам, если восходящее движение само
убийств указывает, что несчастье прогрессирует в неко
торых пунктах, то не возможно ли, что в то же время
счастье увеличивается в других? В этом случае положи
тельное приращение, может быть, могло бы возместить
нехватки в другом мосте. Так, в некоторых обществах
число бедняков увеличивается, но общее богатство не
уменьшается. Оно концентрируется только в меньшом
числе рук.
Но эта гипотеза малоприменима к пашей цивилиза
ции. Ибо, предполагая, что существует подобное возме
щение, из этого можно было бы вывести только то, что
среднее счастье осталось почти неизменным, или же если
оно увеличилось, то на весьма незначительную величину,
которая не будучи пропорциональна величине усилия, за
траченного на прогресс, не могла бы объяснить его. Ло
и сама гипотеза не имеет основания.
Действительно, когда говорят об обществе, что оно
более или менее счастливо, по сравнению с другим, то
говорят о среднем счастье, т. е. о том, которым наслажда
ются члены этого общества в среднем. Так как они нахо
дятся в одинаковых условиях существования, поскольку
они подвержены действию одной и той же социальной и
физической среды, то непременно существует известный
общий для них способ существования и, следовательно,
нищий способ быть счастливым. Коли из индивидуально"'
см. таблицы Морзелли.
" OeUingen. Moralstatistik. Erlangcn, 1882, 8. 7*2.
" Tarde. Сг11п1па1Я.с согорагсс, р. 48.
го счастья вычесть все то, что происходит от индивиду
альных и местных причин, и оставить только продукт об
щих причин, то полученный таким образом остаток со
ставляет именно то, что мы называем средним счастьем.
Это, следовательно, величина абстрактная, но абсолютно
единственная, не могущая изменяться в двух противопо
ложных направлениях одпочрсмеппо. Она может возра
стать или уменьшаться, но ненозможпо, чтобы она одно
временно и возрастала, п уменьшалась. Она имеет то же
единство и ту же реальность, что средний тип общества,
средний человек Котле, ибо она представляет счастье, ко
торым, как считается, пользуется ото идеальное сущест
во. Следовательно, подобно тому как он не может одно
временно стать бйльшим и меньшим, более нравственным
и менее нравственным, он не может также в одно время
стать и счастливее и несчастнее.
Но причины, от которых зависит увеличение числа са
моубийств у Цивилизованных народов, имеют некоторые
общие черты. Действительно, самоубийства не происходят
в отдельных местах, в некоторых частях общества, обхо
дя другие; их наблюдают повсюду. В одних странах вос
ходящее их движение быстрее, в других - медленнее, но
оно существует повсюду без исключения. Земледельче
ские области менее подвержены самоубийству, чем про
мышленные, но доставляемый им контингент все возра
стает. Мы, стало быть, имеем дело с явлением, связанным
не с какими-то местными и особыми обстоятельствами, по
с общим состоянием социальной среды. Это состояние
по-разному отражается отдельными средами (провинции,
профессии, религиозные исповедания и т. д.); поэтому
ого действие не везде дает себя знать с одинаковой иптонсивностью;
по природа его от этого не изменяется.
Это значит, что счастье, о регрессе которого свиде
тельствует развитие самоубийств, есть среднее счастье.
Возрастающее число добровольных смертей не только до
казывает, что имеется большее число индивидов, слиш
ком несчастных, чтобы выносить жизнь,- это ничего бы
не говорило о других, составляющих, однако, большинст
во,- по что общее счастье общества уменьшается. Сле
довательно, так как это счастье не может увеличиваться
и уменьшаться одновременно, то увеличение его невоз
можно, раз увеличиваются самоубийства; другими слова
ми, дефицит, существование которого они обнаруживают,
не возмещается ничем. Причины, от которых они зави
сят, только часть своей энергии расходуют в форме само232
убийств; оказываемое ими влияние гораздо обширнее.
Там, где они не приводят человека к самоубийству, по
давляя окончательно счастье, там они по меньшей мере
сокращают в различных пропорциях нормальный избыток
удовольствий над страданиями. Конечно, благодаря осо
бой комбинации обстоятельств, может случиться, что в
известных случаях их действие централизуется, делая
даже возможным приращение счастья; но эти случайные
и частные изменения не влияют на социальное счастье.
Какой статистик, впрочем, не увидит в росте общей
смертности в определенном обществе признаки ослаб
ления общественного здоровья?
Значит ли это, что нужно приписать самому прогрес
су и составляющему его условие разделению труда эти
грустные результаты? Это обескураживающее заключе
ние не вытекает с необходимостью из предыдущих фак
тов. Наоборот, весьма вероятно, что оба эти разряда фак
тов просто сопутствуют друг другу. Но это сопутствие
достаточно доказывает, что прогресс не особенно увели
чивает паше счастье, так как последнее уменьшается -
п даже в весьма серьезных размерах - в то самое вре
мя, когда разделение труда развивается с неведомой до
сих пор энергией и быстротой. Если нет основания до
пускать, что оно уменьшило нашу способность к наслаж
дению, то тем более невозмо?кпо думать, что оно увели
чило ее.
В конечном счете все, что мы сказали, есть только
частное применение той общей истины, что удовольствие,
как и страдание, явление главным образом относи
тельное. Нет абсолютного, определяемого объективно
счастья, к которому люди приближаются по мере того,
как прогрессируют. Но, подобно тому как, по словам
Паскаля, счастье мужчины не то же, что счастье жен
щины, счастье низших обществ не моя*ет быть нашим,
и наоборот. Однако одно не больше другого. Относитель
ную интенсивность его можно измерять только той си
лой, с которой оно привязывает нас к жизни вообще и
к нашему образу жизни в частности. Но самые перво
бытные народы столь же привязаны к существованию,
и в частности к своему, как мы - к своему. Они даже
менее легко отказываются от него " Итак, пет никакого
" Кроме случаев, когда инстинкт самосохранения нейтрализу
ется религиозными, патриотическими и тому подобными чувства
ми, не становясь вследствие этого слабее.
Пропорционального отношения между изменением стясччл
и прогрессом рааделедия труда.
Это поло?кеиие весьма важно. Из него следует, что
для объяснения превращений, испытанных обществами,
не нужно выяснять, какое влияние они оказыпают ни
счастье людей, так как не ато влияние вызвало их. Со
циальная паука должна решительно отказаться от тех
утилитарных сравнений, которыми она слишком часто
пользовалась. Кроме того, такие соображения по необхо
димости субъективны, ибо всякий раз, когда сравнивают
удовольствия или интересы, то за неимением объектив
ного критерия невозможно не бросить на весы свои соб
ственные мнения и вкусы и не выдавать за научную
истину то, что является только личным чувством. Это
принцип, который уже Копт сформулировал весьма ясно.
"По существу, относительный дух,- говорит он,- в ко
тором необходимо трактовать любые понятия положи
тельной политики, должен сначала заставить пас уда
лить, как тщетное и пустое, метафизическое рассуждение
о приращении человеческого счастья в различные эпохи
Цивилизации... Так как счастье каждого требует доста
точной гармонии между совокупностью развития различ
ных его способностей и особой системой обстоятельств,
управляющих его жизнью, и так как, с другой стороны,
такое равновесие постоянно и самопроизвольно стремится
к некоторой степени, то невозможно, говоря об индиви
дуальном счастье, сравнить положительно каким-нибудь
непосредственным чувством или рациональным путем со
циальные ситуации, полное приближение к которым аб
солютно невозможно" "
Но желание стать счастливее - единственный инди
видуальный двигатель, могущий объяснить прогресс;
по удалении его не остается другого. На каком основа
нии индивид сам по себе станет вызывать изменения, по
стоянно требующие от него усилий, если он не извлекает
из них большего счастья? Следовательно, определяющие
причины социальной эволюции находятся вне его,
т. е. в окружающей его среде. Если и он и общества из
меняются, то потому, что изменяется эта среда. С дру
гой стороны, так как физическая среда относительно по
стоянна, то она не может объяснить этот непрерывный
ряд изменений. Поэтому исходные условия надо искать
в социальной среде. Происходящие в ией изменения вы'4
emirs do philosophic positive. 2" еА., IV, р. 273.
зывают те, через которые проходят общества и индивиды.
Таково методологическое правило, которое мы будем
иметь случаи применить и подтвердить в дальнейшем.
Однако можно было бы спросить, не вызывают ли неко
торые изменения, которым подвергается удовольствие
(в силу уже самого факта длительности его существова
ния), самопроизвольные изменения в человеке и нельзя
ли объяснить таким образом прогресс разделения труда?
Вот как можно было бы представить это объяснение.
Если удовольствие не есть счастье, то, во всяком слу
чае, оно элемент его. Но оно теряет свою интенсивность
от повторения; если же оно становится непрерывным, то
совершенно исчезает. Время может нарушить равновесие,
которое стремится установиться, и создать новые условия
существования, к которым человек может приспособиться
только изменяясь. По мере того как мы привыкаем к из
вестному счастью, оно убегает от нас, и мы вынуждены
пуститься в новые поиски, чтобы его обнаружить. Нам
нужно оживить это потухающее удовольствие более энер
гичными возбуждениями, т. е. умножить или сделать ин
тенсивнее те, которыми мы располагаем. Но это возмож
но только тогда, когда труд становится более производи
тельным п, следовательно, более разделенным. Таким
образом, всякий прогресс, осуществленный в науке, в ис
кусстве, в промышленности, вынуждает пас к новому
прогрессу для того только, чтобы не потерять плоды пре
дыдущего. Значит, можно объяснить развитие разделения
труда игрою чисто индивидуальных факторов, пе вводя
никакой социальной причины. Словом, если мы специа
лизируемся, то не для преобретения новых удовольствий,
но чтобы возместить разрушающее влияние, оказываемое
временем на приобретенные удовольствия.
Но как бы реальны ни были эти изменения удоволь
ствия, опп не могут играть той роли, которую им при
писывают. Действительно, они происходят повсюду, где
есть удовольствие, т. е. повсюду, где имеются люди. Нет
общества, к которому не приложим этот психологический
закон, по есть такие общества, в которых разделение тру
да не прогрессирует. Мы видели дейсткнтельпо, что весь
ма большое число первобытных народов живет в непо
движном с*ютоянии, из которого они даже но думают
выйти. Они не стремятся ни к чему новому. Однако их
счастье подчинено общему закону. Точно так же обстоит
дело с деревней у цивилизованных пародоц. Разделение
труда прогрессирует тут очень медленно и склонность к
изменениям весьма слаба. Наконец, внутри одного и того
же общества разделение труда развивается более или ме
нее быстро в разные эпохи; влияние me времени на удо
вольствие всегда одно и то me. Значит, не оно вызывает
это развитие.
Действительно, непонятно, как бы оно могло иметь
такой результат. Невозможно восстановить равновесие,
уничтоженное временем, и удержать счастье на постоян
ном уровне без усилий, тем более тягостных, чем более
мы приближаемся к высшему пределу удовольствия; ибо
в области, близкой к максимальному пункту, приращения,
получаемые удовольствием, все ниже и ниже приращений
соответствующего раздражения. Нужно больше работать за
то же вознаграждение. Что выигрывают с одной стороны,
то теряют - с другой, и избегают потери только путем но
вых издержек. Следовательно, чтобы эта операция была
выгодна, нужно, по крайней мере, чтобы потеря эта была
важна, а потребность возместить ее - очень сильна.
Но в действительности она имеет только весьма по
средственную энергию, так как повторение не отнимает
ничего существенного у удовольствия. Не надо, в самом
деле, смешивать прелесть разнообразия с прелестью но
визны. Первое - необходимое условие удовольствия, так
как непрерывное наслаждение исчезает или превращает
ся в страдание. Но время само по себе не уничтоямет
разнообразия; необходима к этому еще непрерывность.
Состояние, повторяющееся часто, но с перерывами, мо
жет оставаться приятным, ибо если непрерывность раз
рушает удовольствие, то или потому, что она делает его
бессознательным, или потому, что выполнение всякой
функции требует издержек, которые, продолжаясь непре
рывно, истощают организм и становятся болезненными.
Значит, если действие, будучи привычным, повторяется
только через достаточно большие промежутки времени,
оно все-таки будет ощущаться, и произведенные расходы
смогут быть возмещены за это время. Вот почему здоро
вый взрослый человек всегда испытывает одинаковое
удовольствие, когда пьет, ест, спит, хотя он это делает
каждый день. То же происходит и с духовными потреб
ностями, которые так же периодичны, как п психические
функции, которым они соответствуют. Удовольствия, до
ставляемые нам музыкой, искусством, наукой, сохраняют
ся в целости, лишь бы они чередовались.
Если непрерывность и может нечто, чего не машет
повторение, то она все же не внушает нам потребности
в новых и непредвиденных возбуждениях. Ибо, если она
целиком уничтожает сознание приятного состояния, то
мы не можем заметить, что удовольствие, которое было
связано с последним, также одновременно исчезло; оно,
кроме того, заменяется тем общим ощущением благопо
лучия, которое сопровождает регулярное выполнение
функций, непрерывных в нормальном состоянии, и кото
рое имеет не меньшую цену. Поэтому мы ни о чем не
сожалеем. Кто из нас имел когда-либо желанно чувство
вать биение своего сердца или функционирование лег
ких? Если же, наоборот, имеется страдание, то мы просто
стремимся к состоянию, которое отличается от причиняю
щего нам боль. Но чтобы прекратить это страдание, нет
необходимости в особых ухищрениях. Известный предмет,
к которому мы обыкновенно равнодушны, может в этом
случае причинить нам большое удовольствие, если он
составляет контраст с тем, что вызывает в пас страда
ние. Следовательно, в способе, каким время затрагивает
основной элемент удовольствия, нет ничего, что могло бы
побудить нас к какому-нибудь прогрессу. Правда, не так
обстоит дело с новизной, привлекательность которой не
продолжительна. Но если она и доставляет больше све
жести удовольствию, то она не создает его. Это только
второстепенное и преходящее качество, без которого оно
может отлично существовать, хотя рискует быть тогда
менее приятным. Поэтому, когда новизна исчезает, про
исходящая от этого пустота не слишком чувствительна,
а потребное??, ее заполнить не очень интенсивна.
Интенсивность ее уменьшает еще то, что она нейтра
лизуется противоположным, более сильным и более уко
ренившимся в нас чувством, а именно потребностью
устойчивости в наших наслаждениях и регулярности в
наших удовольствиях. Мы любим перемену, но в то же
время привязываемся к тому, что любим, и не можем без
боли расстаться с пим. Кроме того, это необходимо для
поддержания жизни, ибо, если она невозможна без пере
мены, если гибкость ее увеличивается вместе со слож
ностью, то прежде всего, однако, она представляет собой
целую систему устойчивых п регулярных функций. Есть,
правда, индивиды, у которых потребность новизны дости
гает пс1?люч11тел[,пой интенсивности. Ничто из сущрствующего
не удовлетворяет их; они жаждут невозможных
вещей; они хотели бы установить новую действитель237
кость на месте имеющейся. Но эти неисправимые недо
вольные - больные, и патологический характер этого слу
чая только подтверждает сказанное нами.
Наконец, не нужно терять из виду, что эта потреб
ность по природе своей весьма неопределенна. Она нас
не привязывает ни к чему определенному, так как это
потребность в чем-то, чего нет. Она, стало быть, только
наполовину сформирована; ибо полная потребность вклю
чает два элемента: напряжение воли и определенный
объект. Поскольку объект не дан извне, то oil не может
иметь другой действительности, кроме приданной ему во
ображением. Этот процесс - наполовину из области пред
ставлений. Он состоит, скорее, в комбинациях образов,
в своего рода внутренней поэзии, чем в действительном
двия*енип воли. Он пас не заставляет выйти из самих
себя; он только внутреннее возбуждение, которое ищет
путь наружу, но еще не нашло его. Мы мечтаем о новых
ощущениях, по это - неопределенное стремление, исче
зающее, не найдя воплощения. Следовательно, даже там,
где оно наиболее энергично, оно не может иметь силы
твердых и определенных потребностей, которые, постоян
но устремляя волю в одном и том же направлении и по
проложенным путям, стимулируют ее тем повелительнее,
чем менее оставляют места колебаниям, обсуждениям.
Невозможно допустить, что прогресс - это только след
ствие скуки ''. Эта периодическая и в чем-то непрерывная
переплавка человеческой природы была делом трудным,
осуществлявшимся в муках. Невозможно, чтобы челове
чество вынесло столько страданий единственно с Целью
иметь возможность несколько разнообразить свои удоволь
ствия и сохранить их первоначальную свежесть.
ПРИЧИНЫ
Итак, причину, объясняющую прогресс разделения тру
да, следует искать в определенных изменениях социаль
ной среды. Результаты предыдущей книги позволяют пям
сразу же заключить, в чем они состоят.
" Такова была теория Жоржа Леруа: мы знаем о neii только
по тому, что говорит о ней Кант. См.: Coin's de philosopllif positivu,
IV, р. 449.
Мы видели в самом дели, тго организованная структу
ра и, следовательно, разделение труда регулярно разви
ваются но мере того, как исчезает сотментарпая струк
тура. *ледователмю, нлн это исчезновение - причина
развития разделения труда, или последнее - причина
няютго. Вторая гипотеза недопустима, так как мы знаем,
что сегментарпое устройство составляет для разделения
труда неодолимое препятствие, которое долэкпо исчез
нуть, по крайней мере, отчасти, чтобы могло появиться
разделение труда. Последнее может иметь место только в
той мере, в какой перестает существовать сегментарное
строение. Несомненно, поскольку разделение труда уже
существует, оно может способствовать ускорению регрес
са сегментарного типа; но появляется оно только после
того, как последний регрессировал. Следствие реагирует
на причину, по не перестает от этого быть следствием;
значит, производимая им реакция вторична. Рост разде
ления труда происходит, следовательно, оттого, что со
циальные сегменты теряют свою индивидуальность, что
разделяющие их перегородки становятся более проницае
мыми, словом, между ними происходит сращивание,
делающее социалыгос вещество свободным для вступ
ления в новые комбинации.
Но исчезновение этого типа может иметь такое след
ствие только но одной причине. Причина эта заключается
в том, что из него вытекает сближение разделенных
ранее индивидов или, по меньшей мере, более тесное
сближение; вследствие этого происходит обмен движений
между частями социальной массы, которые до тех пор не
касались друг друга. Чем более развита ячеистая систе
ма, тем более отношения, в которых находится ка?кдый
из пас, замкнуты в пределах ячейки, к которои мы при
надлежим. Существуют как бы моральные пустоты мея*-
ду различными сегментами. Наоборот, по мере нивелиро
вания этой системы пустоты заполняются. Социальная
жизнь, вместо того чтобы концентрироваться в массе не
больших раздельных и подобных очагов, обобщается. Со
циальные - или, точнее, внутрисоциальпые - отношения
становятся, следовательно, многочисленнее, так как во
все стороны они простираются далее своих первоначаль
ных границ. Разделение труда прогрессирует, стало быть,
тем более, чем больше число индивидов, которые нахо
дятся в достаточном соприкосновении, чтобы иметь воз
можность воздействовать и реагировать друг на друга.
Если мы условимся называть динамической или мораль239
Holt плотностью это сближение и вытекающие из него
активные сношения, то мы можем скидать, что прогресс
разделения труда прямо пропорционален моральной пли
динамической плотности общества.
Но это моральное сближение может производить свое
деиствие только тогда, когда действительное расстояние
между индивидами каким-то образом уменьшилось. Мо
ральная плотность не может увеличиваться без того, что
бы не возрастала в то же время материальная плотность,
и последняя может служить для измерения первой. Бес
полезно, впрочем, исследовать, какая из них породила
другую; достаточно констатировать, что они неотделимы
друг от друга.
Прогрессивное уплотнение обществ в процессе истори
ческого развития происходит тремя основными способами.
1. В то время как низшие общества располагаются на
площадях, огромных в сравнении с числом составляющих
эти общества индивидов, у более развитых народов насе
ление все более концентрируется. "Сравним,- говорит
Спенсер,-населенность местностей, обитаемых дикими
племенами, с населенностью равновеликих местностей
в Европе; или же сравним плотность населения Англии
во времена гептархии с теперешней,- и мы признаем,
что рост в результате соединения групп сопровояэдается
также промежуточным ростом" ' Изменения, последова
тельно произошедшие в промышленной жизни наций, до
казывают общий характер этого преобразования. Занятия
кочевников, охотников или пастухов требуют в самом
деле отсутствия всякой концентрации, рассеяния на
сколь возмояадо большей поверхности. Так как земледе
лие вызывает необходимо оседлую жизнь, то оно предпо
лагает уже некоторое сжатие социальных тканей, по
с?катие еще весьма неполное, ибо между соседними семья
ми имеются промежуточные земельные пространства "
Хотя в городской общине плотность была больше, по
дома не были сме?кными: общность стен не была извест
на римскому праву " Она родилась па нашей почве и
доказывает, что социальная связь здесь стала крепче *.
' Sociologie, 11, р. 31.
" aColant dlversi ас discretti,-тюут Татлит о германцах,-
suam guisgae Дощат spatio circarndat" (Gemlania, XVI) ''''*.
' см. у Accarias (Precis..., I, p. 640) перечень городских серви
тутов. См.: Pastel de Coulanges. La cite antique, p. 65.
* Рассуждая таким образом, мы не желаем сказать, что прог
ресс плотности зависит от экономических перемен. Оба факта обу240
С другой стороны, в европейских обществах с самого на
чала плотность непрерывно возрастала, на исключением
нескольких случаев временного регресса ''.
2. Образование городов л их развитие - другой, еще
более характерный симптом того же явления. Возраста
ние средней плотности машет происходить только от ма
териального увеличения рождаемости и, следовательно,
может сочетаться с весьма слабой концентрацией, состав
ляя мощную опору сегмеитарного типа. Но города всегда
происходят от потребности, побуждающей индивидов по
стоянно находиться в максимально возможной близости
друг к другу; они представляют как бы точки, в которых
социальная масса сжимается значительно сильнее, чем в
других местах. Они могут, стало быть, умножаться и рас
ширяться только в том случае, если увеличивается мо
ральная плотность. Мы увидим, впрочем, что они по
полняются путем иммиграции; а это возможно лишь
постольку, поскольку продвинулось слияние социальных
сегментов.
Пока социальная организация главным образом сегмент
арна, город не существует. Городов нет в низших
обществах; их не встречают ни у ирокезов, ни у древ
них германцев ". Так же было и с первоначальным насе
лением Италии. "Народы Италии,- говорит Маркардт,-
первоначально жили не в городах, а в семейных общи
нах или деревнях (pagi), в которых были разбросаны
фермы (vici, olxot )1)"'*. Но в течение довольно ко
роткого времени город там появился. Афины, Рим -
города или становятся ими, и то же превращение совер
шается во всей Италии. В наших христианских общест
вах город появляется в самом начале, так как города,
оставшиеся от Римской империи, не исчезли вместе с
ней. Впоследствии они только увеличивались и умножа
лись. Тенденция притока деревень к городам, столь об
щая в цивилизованном мире *,- только следствие этого
движения. А началось оно не со вчерашнего дня: начи
ная с XVII в. оно занимает государственных деятелей "
словливают друг друга, и этого достаточно, чтобы присутствие од
ного свидетельствовало о присутствии другого.
' См.: Levassear. La population fralkaise, passim.
" См.: Тацит. Germania, XVI; Sohm. Uber die Entstchung dct
Slafile.
* RSmische Alterthfinler, IV, S. 3.
' CM. об этом;.Внгаоп(. Depopulation et civilisation. P., 1890,
ch. VIII: Ottingen. Moralstatistik, 8. 273 etc.
" CM.: Levassear. Op. cit., p. 200.
Тик как общества начинаются обычно с земледельче
скою иераиий, то иногда рассматривали развитие юрод
ских центров как признак сгарости и упадка '". Но не
нужно забывать, что эта земледельческая фаза тем коро
че, чем выше тип общества. В то время как в Герма
нии, у североамериканских индейцев н у всех первобыт
ных народов она существует столько же времени, сколь
ко и сами эти народы, в Риме, Афинах она прекращается
довольно скоро, а у пас она, можно сказать, никогда не
существовала без примесей. Наоборот, городская жизнь
начинается раньше и поэтому получает более широкое
распространение. Закономерное ускорение этого развития
доказывает, что оно не составляет какого-то патологиче
ского явления, но вытекает из самой природы высших
социальных видов. Предположим даже, что это движение
достигло теперь размеров, угрожающих нашим общест
вам, не имеющим, может быть, достаточной гибкости,
чтобы к нему приспособиться. Оно том не менее не про
должается через них либо после них, н социальные типы,
которые lio3nhknyt после наших, будут, вероятно, отли
чаться еще более быстрым п полным регрессом земле
дельческой цивилизации.
3. Накопец, имеется множество быстрых путей сооб
щения п связи. Уничтожая или уменьшая пустоты, раз
деляющие социальные сегменты, они увеличивают плот
ность общества. С другой стороны, пет необходимости
доканывать, что опп тем многочисленней н совершенней,
чем кыше тип общества.
Так как этот видимый и измеримый символ отражает
изменения того, что мы назвали моральной плотностью "
то мы можем поставить его вместо последней в предло
женной нами формуле. Мы должны, впрочем, повторить
здесь то, что сказали выше. Если общество, уплотняясь,
кгатзывает развитие разделения труда, то последнее, в
свою очередь, увеличивает уплотнение общества. Но это
нечаянно, ибо разделение труда остается производным
фактом, п следовательно, прогресс его происходит от
параллельного прогресса социальной плотности, канавы
бы пп были причины последнего. Вот все, что мы хотели
установит?,.
" Мам кажетсн, что таково мнение Тарда в его "Законах пов
ри Жан ияи.
" Однако встречаются отдельные, исключительные случаи,
когда материальная и моральная плотности целиком не связаны
между собой. см. ниже, гл. III, последнее примечание.
Но это не единственный фактор.
Если уплотнение общества производит этот результат,
то потому, что оно умножает впутрисоциальные отноше
ния. Но последние будут еще многочисленнее, если, кро
ме того, общее число членов общества станет значитель
нее. Если общество включает в себя больше индивидов,
находящихся в то же время в более тесном соприкосно
вении, то действие непременно усилится. Социальный
объем, стало быть, оказывает на разделение труда то же
влияние, что и плотность.
Действительно, общества обычно тем обширное, чем
они далее продвинулись вперед н, следовательно, чем
более разделен в них труд. "Общества, как н живые
тела,- говорит Спенсер,- начинаются в форме зароды
шей, возникают из масс, крайне незначительных срав
нительно с теми, какими они становятся под конец.
Из маленьких бродячих орд - какими являются низшие
виды - вышли величайшие общества: этого заключения
невозможно отрицать" " То, что мы сказали о сегмепт
арпом устропстве, делает эту истину неоспоримой.
мм знаем действительно, что общества образованы из не
которого числа сегментов неравной величины, которые
включают взаимно друг друга. Но эти рамки не создают
ся искусственно, особенно вначале; даже став условны
ми, они повторяют и воспроизводят, насколько возмож
но, формы предшествующего естествеппого устройства.
Древние общества воспроизводятся в этой форме. Самые
обширные среди этих подразделений те, которые охваты
вают другие и соответствуют наиболее близкому низше
му социальному типу. Точно так же среди сегментов, из
которых они, в свою очередь, образованы, самые обшир
ные представляют следы типа, стоящего непосредственно
под предыдущим, и т. д. У самых развитых народов на
ходят следы самой первобытной социальной организа
ции " Так, племя состоит из агрегата орд нли кланов;
нация (например, еврейская) и античный город - из аг
регата племен; город, в свою очередь, вместе с подчи
ненными ему деревнями входит как элемент в более
сложные общества п т. д. Социальный объем, стало быть,
In? может тге возрастать, так как каждый ппд образуется
посредством воспропз*едеппя обществ непосредственно
предшествующего вида.
" Sociologit'. 11, И. 23.
" Например, деревня, которая первоначально представляет
собой устотапвый клан.
Есть, однако, исключения. Еврейская нация до завое
вания была, вероятно, объемистее, чем римская в IV в.;
однако она принадлежит к более низкому виду. Китай н
Россия значительно населеннее, чем самые Цивилизован
ные нации Европы. У этих народов, следовательно, раз
деление труда не развилось соответственно социальному
объему. Дело в том, что рост объема не есть необходи
мый признак превосходства, если плотность не увеличи
вается в то же время и в том же отношении. Общество
может достигнуть весьма значительных размеров, обни
мая весьма большое число сегментов, какова бы ни была
природа последних; значит, если дая*е обширнейшие сре
ди них производят только общее гва очень низкого типа,
то сегментарная структура остается выраженной весьма
резко, и следовательно, социальная организация не осо
бенно высока. Громаднейший агрегат из кланов стоит
ниже малейшего организованного общества, так как по
следнее уже прошло стадии эволюции, которых тот еще
не достиг. Точно так же, если число социальных единиц
имеет влияние на разделение труда, то не само по себе
и с необходимостью, но потому, что число социальных от
ношений вообще увеличивается с числом индивидов. Но
для этого недостаточно, чтобы в обществе насчитывалось
много людей; необходимо еще, чтобы они были в доволь
но тесном соприкосновении, чтобы быть в состоянии воз
действовать и реагировать друг на друга. Если, наоборот,
они отделены непроницаемыми средами, то они могут за
вязывать отношения только редко и с трудом, и все про
исходит так, как будто бы их было небольшое число.
Прирост социального объема не всегда, стало быть, уско
ряет прогресс разделения труда, но только тогда, когда
масса сжимается в то же время и в той же мере. Следо
вательно, это только дополнительный фактор; но, когда
он присоединяется к первому, то он усиливает следствия
своим собственным действием, и следовательно, его нуж
но отличать от первого.
Итак, мы можем сформулировать следующее положе
ние: Разделение труда развивается прямо пропорцио
нально объему и плотности обществ, и если оно прогрес
сирует непрерывно в процессе социального развития, то
потому, что общества становятся постоянно более плот
ными и, как правило, более объемистыми.
Пищали, но псе нрсмепя было ясно, что между этими
двумя категориями фактов существует связь, ибо для
большей специализации функций необходимо, чтобы было
больше сотрудничающих индивидов, которые должны при
том быть достаточно близки между собой, чтобы быть в
состоянии кооперироваться. Но обыкновенно в этом со
стоянии обществ видят только средство, благодаря кото
рому развивается разделение труда, а не причину этого
развития. Последнее ставят в зависимость от индиви
дуальных стремлений к благополучию и счастью, удов
летворяющихся тем лучше, чем обширнее и плотнее об
щество. Совсем не таков только что установленный нами
закон. Мы не говорим, что возрастание и уплотнение
обществ допускают все большее разделение труда, по
утверждаем, что они обусловливают его необходимость.
Это не орудие, посредством которого осуществляется раз
деление труда; это - определяющая причина его "
Но как представить себе способ, каким производит
свое действие эта двойная причина?
По Спенсеру, если рост социального объема и имеет влия
ние на прогресс разделения труда, то оно не вызывает
его; оно только ускоряет его. Это только вспомогательное
условие явления. Всякая однородная масса, неустойчи
вая по природе, необходимо становится разнородной, ка
ковы бы ни были ее размеры; она дифференцируется
только полнее и скорее, когда она обширнее. Действитель
но, так как эта разнородность происходит оттого, что
разные массы подвержены действию различных сил,
то она тем больше, чем больше имеется различно расно"
В этом вопросе мы можем опереться на авторитет Канта.
"Я должен только,- говорит он,- указать теперь на прогрессирую
щее уплотнение нашего вида как на последний общий элемент,
способствующий регулированию скорости социального движения.
Во-первых, легко можно заметить, что это влияние существенно
способствует (особенно вначале) тому, чтобы вызывать в цело
стной системе человеческого труда все более дробное разделение,
которое по необходимости несовместимо с небольшим числом со
трудничающих. Кроме того, благодаря более глубокому и менее
известному, хотя еще более важному, свойству, такое уплотнение
прямо и мощно стимулирует более быстрый ход социальчой эволю
ции, тем ли, что побуждает индивидов к новым усилиям для обес
печения себя более утонченными средствами существования, ко
торое иначе стало бы более трудным, или тем также, что принуж
дает общество реагировать с более упорной и лучше согласован
ной allfpmeit для энергичной борьбы против усиливающегося стрем
лении I: индивидуальным расхождениям. В том и в другом случае
ясно, что речь идет здесь не об абсолютном увеличении числа ин
дивидов, но главным образом о более интенсивном их сотрудппчостве
на данном пространстве" (Coups..., IV, р. *55).
ложмгонх чистки. Именно это мы я видим в обществах:
"Когда община, становясь очень многолюдной, распро
страняется на большей территории и устраивается на пой
так, что ее члены живут и умирают в своих округах,
то она удерживает свои различные части в различных
физических условиях, н тогда эти части не могут уже
остаться сходными по своим занятиям. Те, которые
живут разбросаппо, продолжают охотиться и обрабаты
вать землю; живущие у морского побережья предаются
морским промыслам; жители какого-нибудь места, вы
бранного, может быть, благодаря своему Центральному
положению местом периодических собрание?, становятся
торговцами, п возникает город... Благодаря различиям ц
почве п климате жители деревень в различных частях
страны имеют особые занятия и отличаются тем, что
выращивают или быков, или баранов, или хлеб" " Сло
вом, разнообразие сред, в которых находятся индивиды,
создает у последних различные склонности, вызывающие
их специализацию в расходящихся направлениях, и если
эта специализация возрастает с размерами обществ,
то потому, что в то же время увеличиваются эти внеш
ние различия.
Нет сомнения, что внешние условия, в которых живут
индивиды, отражаются на них и что, будучи различны
ми, эти условия пх дифференцируют. Но требуется знать,
достаточно ли этого различия, связанного, без сомнения,
и с разделением труда, для возникновения последнего.
Конечно, легко объяснить, что сообразно свойствам почвы
и климатическим условиям жители выращивают тут хлеб,
там баранов или быков. Но функциональные различия не
всегда сводятся, как в этих примерах, к простым оттен
кам: они иногда так резки, что индивиды, между которы
ми разделен труд, образуют как бы различные и даже
противоположные виды. Можно было бы сказать, что они
умышленно все сильнее удаляются друг от друга. Какое
имеется сходство между мозгом, который мыслит, и же
лудком, который переваривает пищу? Точно так же, что
общего между поэтом, целиком отдающимся своей грезе;
ученым, поглощенным своими исследованиями; рабочим,
проводящим всю свою жизнь в выделывапии булавочной
головки: земледельцем, налегающим на свой плуг; куп
цом за ого конторкой? Как бы велико ни было разнообра
зие внешних условий, оно нигде не представляет разли"'
Premiers principes, p. 381.
чий, которые (*ыли бы соразмерны с этими столь резко
выращенными контрастами и которые, следоцательно,
могли бы ооъяспить их. Даже сравнивая не функции,
весьма удаленные друг от друга, а только различные
разветвления одной н той me функции, часто совсем не
возможно заметить, какими внешними различиями мо
жет быть вызвано их разделение. Научный труд все бо
лее разделяется. Каковы климатические, геологические
или даже социальные условия, которые смогли породить
столь различные таланты, как талант математика, хими
ка, натуралиста, психолога и т. д.?
Но даже там, где внешние обстоятельства сильнее
всего склоняют индивидов к специализации в определен
ном направлении, одни они не могут ее вызвать. По сво
ей физической конституции женщина предрасположена
вести жизнь, отличную от мужской, однако есть общест
ва, где занятия обоих полов почти одинаковы. По своему
возрасту, по своим кровным отношениям с детьми отец
как бы создан для того, чтобы исполнять в семье те ру
ководящие функции, совокупность которых составляет
отцовскую власть. Однако в материнской семье она доста
ется не ему. Кажется вполне естественным, чтобы
различные члены семьи имели различные, сообразно сте
пеням их родства, функции; чтобы отец и дядя, родной п
двоюродный братья не имели ни одинаковых прав,
ни одинаковых обязанностей. Однако есть семейные типы,
где все взрослые играют одну и ту же рол1, п вполне рав
ны между собой, каковы бы ни были их отношения род
ства. Низшее положение, занимаемое военнопленным в
победившем племени, по-видимому, осуждает его - если
ему, по крайней мере, оставлена жизнь - на самые низ
кие социальные функции. Однако мы видели, что он ча
сто ассимилируется с победителями п становится рав
ным им.
Дело в действительности в том, что если эти различия
и делают возможным разделение труда, то они не вызы
вают его непременно. Из того, что они даны, не обяза
тельно следует, что они используются. В итоге они мало
что значат в сравнении со сходствами, остающимися
между людьми; это только едва заметный зародыш. Для
того чтобы из них возникла специализация деятельности,
необходимо, чтобы они были развиты и организованны,
а это развитие зависит, очевидно, от иных причин, неже
ли разнообразие внешних условий. Но, говорит Спенсер,
оно произойдет само собой, так как оно движется по ли247
НИИ наименьшего сопротивления и все силы Природы Не
одолимо движутся в этом направлении, *конечно, если
люди, специализируются, то именно в направлении, отме
ченном этими естественными различиями, ибо тут пред
ставляется им меньшо труда и больше выгод. Но почему
они специализируются? Что побуждает их склоняться в
ту сторону, где они отличаются друг от друга? Спенсер
довольно хорошо объясняет, каким образом происходит
эволюция, если она имеет место; но он нам не говорит,
какова производящая ее пружина. По правде сказать, для
него этот вопрос и не существует. Он допускает в самом
деле, что счастье возрастает вместе с производительной
силой труда. Значит, всякий раз, как представляется но
вое средство еще большего разделения труда, невозмож
но, по его мнению, чтобы мы им не воспользовались.
Но мы знаем, что дело обстоит пе так. В действительно
сти это средство имеет для пас ценность только тогда,
когда мы испытываем в нем потребность. А так как пер
вобытный человек не испытывает никакой потребности
во всех тех продуктах, желать которых научился циви
лизованный человек и которые как раз и может ему обес
печивать более сложная организация труда, то мы пой
мем, откуда происходит возрастающая специализация
занятий только тогда, когда узнаем, как возникли эти
новые потребности.
Если труд все более разделяется по мере того, как обще
ства становятся более объемистыми и плотными, то не по
тому, что в них более разнообразны внешние обстоятель
ства, а потому, что борьба за жизнь в них более энер
гична.
Дарвин весьма справедливо заметил, что конкуренция
между двумя организмами тем сильнее, чем они сходнее.
Имея те же потребности, преследуя те же цели, они по
всюду оказываются соперниками. Пока ресурсов у них
имеется больше, чем нужно, они могут еще жить бок о
бок; по если число их увеличивается в такой пропорции,
что не все аппетиты могут быть достаточно удовлетворе
ны, то вспыхивает война, и она тем яростнее, чем силь
нее эта недостаточность, т. е. чем больше число конку
рентов. Совсем не то видим мы, когда сосуществующие
рядом индивиды принадлежат к различным видам или
разновидностям. Так как они не питаются одинаковым
образом и не ведут одинакового образа жизни, то они не
стесняют друг друга; то, что вызывает благоденствие од
них, не представляет ценности для других. Конфликты
случаются тем реже, чем реже встречаются и чем дальше
друг от друга находятся эти виды или разновидности.
"Так,- говорит Дарвин,- в небольшой местности, откры
той для иммиграции, где, следовательно, борьба между
индивидами должна быть весьма сильной, постоянно за
мечается большое разнообразие в населяющих ее видах.
Я нашел, что покрытая дерном площадь в 12 квадрат
ных футов, которая в течение многих лет находилась н
одинаковых жизненных условиях, кормила 20 видов ра
стений, принадлежащих к 18 родам и 8 классам, что по
казывает, насколько друг от друга отличались эти расте
ния" " Каждый, впрочем, знает, что на одном и том же
поло наряду с хлебными злаками могут расти многие
вредные травы. Животные также тем легче избегают
борьбы, чем они более различаются между собой. На од
ном дубе находят до 200 видов насекомых, живущих
друг с другом в полном согласии. Одни питаются плода
ми дерева, другие - листьями, третьи - корой и корня
ми. "Было бы абсолютно невозможно,- говорит Геккель,-
чтобы такая масса индивидов жила на этом дере
ве, если бы все принадлежали к одному виду, если бы
все, например, жили только за счет коры или листьев" "
Точно так же внутри организма конкуренцию между раз
личными тканями ослабляет то, что они питаются раз
личными веществами.
Люди подвержены тому же закону. В одном и том же
городе различные профессии могут сосуществовать,
не будучи вынуждены вредить друг другу, так как они
преследуют различные цели. Солдат стремится к военной
славе, священник - к моральному авторитету, государст
венный деятель - к власти, промышленник - к богатст
ву, ученый - к научной славе; каждый из них может,
таким образом, достигнуть своей цели, не мешая другим
достигнуть их цели. Так же обстоит дело даже тогда,
когда функции менее удалены друг от друга. Окулист не
конкурирует со специалистом по психическим заболева
ниям, сапожник - с шапочником, каменщик - со столя
ром, физик - с химиком и т. д. Так как они запимают'''
Originc des cspuces. р. 131.
" Histoire dc la creation naturcHe, p. UQ. *
Си разными делами, то они могут заниматься ими парал
лельно.
Но чем больше сближаются функции, чем больше меж
ду ними точек соприкосновения, том более, следователь
но, они расположены к борьбе. Поскольку в этом случае
они *удовлетворяют различными способами од*1а1ювь1е
потребности, они неизбежно стараются так или иначе
что-то захватывать друг у друга. Судья шмюгда ко кон
курирует с промышленником; по пивовар п виноградарь,
суконщик и фабрикант шелковых изделий, поэт п музы
кант часто пытаются вытеснить друг друга. Что ?ке ка
сается тех, которые исполняют как раз одну п ту же
функцию, то одни могут благоденствовать только за счет
других. Значит, если представить себе различные функ
ции в виде разветвляющегося пучка, исходящего из об
щего основания, то борьба минимальпа между крайними
точками, постепенно увеличиваясь по мере приближения
к центру. Так происходит не только в отдельных горо
дах, но и на всем пространстве общества. Сходные про
фессии, расположенные в различных точках территории,
тем сильнее конкурируют друг с другом, чем они более
сходны, сели только трудности сообщения и псрецозки
не ограничивают круг их действия.
Исходя из этого, легко понять, что всякое уплотне
ние социальной массы, особенно если оно сопровождает
ся ростом населения, с необходимостью вызывает про
гресс разделения труда.
Действительно, представим себе промышленный Центр,
снабжающий неким продуктом определенную часть стра
ны. Его возможное развитие ограничено двояко: во-пер
вых, величиной потребностей, требующих удовлетворения,
или, как говорят, величиной рынка; во-вторых, могуще
ством средств производства, которыми он располагает.
В нормальных условиях он не производит больше, чем
нужно, и, конечно, не производит больше, чем может.
Но если ему и невозможно перейти отмеченную таким
образом границу, то он все же пытается достигнуть ее,
ибо всякой силе свойственно развивать всю свою энер
гию, пока что-нибудь не остановит ее. Раз дойдя до этого
пункта, он приспособился к условиям своего существова
ния; он находится в состоянии равновесия, которое не
моя*ет измениться, если ничего по изменится.
Но вот область, до сих пор не зависевшая от этого
центра, оказалась соединенной с mm каким-нибудь путем
сообщения, который несколько сокращает расстояние. Том
самым одна на преград, сдерживавших его подъем, пада
ет или, по краццеп мере, отступает. Vbmor расширяется:
теперь приходится удовлетворять больше потребностей).
Без сомнения, если бы все отдельные предприятия, охва
тываемые этим Центром, уже осуществили максимум про
изводства, которого (щи могут достигнуть, то по.то1км1ие
вощен не изменилось бы. 110 такое условие совсем неправ
доподобно. В действительности всегда имеется более пли
менее значительное число предприятий, не достигших
своего предела и, следовательно, обладающих скоростью,
необходимой для дальнейшего движения. Так как для них
открыто свободное пространство, то они непременно ста
раются заполнить его, *ели оип встречают там подобные
предприятия, которые в состоянии противиться им, то они
сдерживаются ими, происходит взаимное ограничение,
н следовательно, взаимные отношения не изменяются.
Имеется, конечно, большее число конкурентов, по, по
скольку они делят между собой больший рынок, доля
каждой из сторон остается той же. Но сели среди mix
есть такие, которые в чем-нибудь ниже других, то они
неизбежно должны будут уступить занимаемое ими ме
сто, на котором они не могут более удержаться в новых
условиях борьбы. Им остается теперь или исчезнуть, или
преобразоваться, и это преобразование непременно долж
но привести к новой специализации. Ибо если бы, вместо
того чтобы немедленно создать дополнительную специ
альность, слабейшие предпочли бы освоить другую,
по уже существовавшую профессию, то им пришлось бы
включиться в конкуренцию с теми, кто занимался ею до
сих пор. Борьба, стало быть, не прекратилась бы,
а только переместилась бы, н ее последствия сказались
бы в другом месте. В конце концов где-то необходима
была бы или элиминация, или новая дифференциация.
Нет нужды добавлять, что если общество действительно
насчитывает большее число членов, которые в то же вре
мя ближе друг к другу, то борьба еще яростнее, а порож
даемая ею специализация - быстрее и полнее.
Другими словами, пока социальное устройство сегмепт
арпо, каждый сегмент имеет свои собственные органы,
которые как бы защищены п удалены от подобных им
органов перегородками, разделяющими различные сег
менты. Но, по мере того как эти перегородки исчезают,
неизбежно происходит сближение подобных органов, ко
торые вступают н борьбу п пытаются заменить друг дру
га. Но каким бы путем ни происходила эта замена,
Яд нее должен получиться какой-то прогресс п направле
нии специализации. Ибо, с одной стороны, по5еднкшц*1
сегментарный орган, если можно так выразиться, может
справиться с выпадающей ему теперь более обширной
задачей только посредством большего разделения труда,
а с другой стороны, побежденные могут уцелеть, только
посвящая себя одной части целой функции, которую оци
прежде исполняли. Мелкий хозяин становится подма
стерьем, мелкий торговец - приказчиком и т. д. Эта
часть, впрочем, может быть большей или меньшей соот
ветственно тому, насколько явственно ее низкое положе
ние. Бывает даже, что первоначальная функция просто
распадается на две части равного значения. Вместо того
чтобы начать нли продолжать конкурировать, два подоб
ных предприятия достигают равновесия, разделяя между
собой общее занятие; вместо того чтобы субординироваться,
они координируются. Но во всех этих случаях возни
кают новые специальности.
Хотя предыдущие примеры заимствованы главным
образом из экономической жизни, по объяснение в рав
ной мере применимо ко всем социальным функциям.
Научный, художественный и другой труд разделяется
таким же образом, по тем же причинам. В силу тех же
причин, как мы видели, регулирующий центральный ап
парат поглощает в себе местные 'регулирующие органы и
сводит их к роли специальных помощников.
Следует ли из всех этих изменений прирост среднего
счастья? Неясно, какой причиной это могло бы быть вы
звано. Бйльшая интенсивность борьбы требует все новых
и мучительных усилий, которые по природе своей не мо
гут сделать человека счастливее. Все происходит механи
чески. Нарушение равновесия в социальной массе вызы
вает конфликты, которые могут быть разрешены только
посредством более развитого разделения труда: таков
двигатель прогресса. Что касается внешних обстоя
тельств, разнообразных комбинаций наследственности, то,
подобно тому как наклон местности определяет направле
ние течения, но не создает его, так и они обозначают на
правление, в котором совершается специализация там,
где она необходима, но не обусловливают ее. Индиви
дуальные различия, вызываемые ими, остались бы в по
тенциальном состоянии, если бы мы, чтобы справиться
с новыми трудностями, не были вынуждены подчерки
вать и развивать их.
Итак, разделение труда есть результат борьбы за су252
ul.cctboBalllle; по ana пррдстапляст re смягченную раавяяку.
Благодаря яму соиершии ив вынуждены цстре5;1ять
друг друга, но могут сосуществовать бок о бок. Кроме
того, но мире своего развития оно доставляет сродства
существования большему числу индивидов, которые в бо
лее однородных обществах были бы обречены на исчез
новение. У многих низших народов всякий болезненный
человек должен был фатально погибнуть, ибо он не был
годен ни к какой функции. Иногда закон, опережая и
освящая в некотором роде результаты естественного от
бора, осуждал на смерть больных или новорожденных,
и сам Аристотель " находил этот обычай естественным.
Совсем иначе происходит в более развитых обществах.
Тщедушный индивид может найти в сложных рамках
нашей социальной организации место, в котором он мо
жет заниматься делом. Если он слаб только телесно,
а мозг его здоров, он посвятит себя кабинетным заняти
ям, умственным функциям. Если слаб у него мозг, "он
должен будет, конечно, отказаться от интеллектуальной
конкуренции; но общество имеет во вторичных ячейках
своего улья достаточно малые места, которые не дадут
ему погибнуть" " У первобытных народностей побежден
ного врага предают смерти; там же, где промышленные
функции отделены от военных, он живет рядом с побе
дителем в качестве раба.
Есть, конечно, некоторые обстоятельства, когда раз
личные функции начинают конкурировать между собой.
Так, в индивидуальном организме после долгого голода
ния нервная система питается за счет других органов,
и то же явление происходит в случае, если мозговая дея
тельность слишком сильно развивается. Так и в общест
ве. Во время голода или экономического кризиса жизнен
ные функции для своего сохранения должны питаться за
счет менее существенных функций. Промышленные от
расли, производящие предметы роскоши, переживают
кризис, и доля общественного богатства, служившая для
их поддержания, поглощается отраслями, производящими
продовольствие или предметы первой необходимости.
Случается также, что организм достигает ненормальной
степени активности, непропорциональной потребностям,
и для возмещения издержек, причиненных этим чрезмер
ным развитием, ему приходится урывать из доли, причи"
Политика, IV (VII), 16, 13351), 20 и след.
''' Rardier. Vie des societOs, р. 45. '
тающейся другим. Например, есть ойтцоства, где слиш
ком много чиновников, или солям, или офицеров, или
посредников, или священников и т. д.; от этой гипертро
фии страдают другие профессии. Но все эти случаи -
пато. [ог11ческне; они происходят оттого, что питание ор
ганизма нерегулярно или фуикг*иопалмюс равновесие
нарушено.
Но тут возможно возражение.
Промышленность может существовать, только если
она соответствует какой-нибудь потребности. Функция
может специализироваться только при условии, что эта
специализация соответствует какой-нибудь потребности
общества. Но всякая новая специализация имеет резуль
татом увеличение и улучшение производства. Если это
преимущество и не составляет основания разделения тру
да, то, во всяком счучае, оно-его необходимое следст
вие. Следовательно, прогресс возможен только в том слу
чае, сели индивиды реально чувствуют потребность в
продуктах более изобильных или лучшего качества. Пока
не возникла индустрия транспорта, каждый обходился
средствами, которыми он располагал. Но, чтобы она мог
ла стать специальностью, необходимо было, чтобы люди
перестали довольствоваться тем, чем они до того доволь
ствовались, и стали более требовательными. Но откуда
могут явиться эти новые требования?
Они - следствие той самой причины, которая вызы
вает прогресс разделения труда. Мы видели действитель
но, что он происходит от большей ожесточенности борь
бы. А такая борьба не обходится без большей траты сил
и, следовательно, без большего утомления. Но для под
держания жизни необходимо, чтобы возмещение было
пропорционально трате: вот почему пища, которой до
тех пор хватало для восстановления органического равно
весия, теперь недостаточна. Необходима пища более
обильная и изысканная. Вот почему крестьянин, труд ко
торого менее изнурителен, чем труд городского рабочего,
поддерживает свои силы так же хорошо скудной пищей.
Последний же не может довольствоваться растительной
пищей, и даже в таких условиях он с трудом уравнове
шивает дефицит, производимый каждый день в бюджете
его организма непрерывной интенсивной работой "''
С другой стороны, эти издержки приходятся главным
образом на центральную нервную систему''; ибо пеоб**'
См.: R'irllier. Ор. cit., р. 'IGC е1с.
" Fere. l*gt*rrt'scfllcc f't crilninalitc, p. 88.
ходимо всячески изощряться, чтобы находить средства
для борьбы, чтобы создавать новые специальности, осваи
вать их и т. д. Вообще, чем более среда подверя*епа из
менениям, тем большей становится доля интеллекта в
жизни, ибо он один может лапт;* новые ус.човия для
восстановления "ehp".'pl"lltko нарушающегося равновесия.
(*лодосате.ч1"1к), mfl3mbml деятельность рязкивается в то
же время и в тои же мере, в какоп конкуренция стано
вится сильнее. Этот параллельный прогресс коистатир*'-
ют не только у элиты, по во всех классах общества.
С atoit точки зрения опять-таки достаточно сравнить ра
бочего с земледельцем; известно, что первый гораздо уй1пее,
несмотря на часто механический характер его заня
тий. Не случайно также умственные болезни прогресси
руют вместе с цивилизацией и свирепствуют в городам
больше, чем в деревнях, а в больших городах - больше,
чем в малых " Более объемистый и топкий мозг имеет
иные потребности, нежели грубый. Страдания и лишения,
которых последний даже не чувствует, болезненно отража
ются на первом. Поэтому же нужны менее простые раз
дражения, чтобы приятно возбудить этот орган, раз он
стал тоньше,- и они нужны в большем ко?шчестпе, так
как он развился в то we время. Наконец, собственно ум
ственные потребности возрастают более, чем все дру
гие'*; примитивные объяснения не могут более удонлетворить
изощренные умы. Требуются повью объяснения,
и наука одновременно ноддсрживает и удовлетворяет эти
стремления.
Итак, все эти изменения происходят механически,
в силу необходимости. Если наш интеллект, паша чувст
вительность развиваются и изощряются, то потому, что
мы их больше упражняем; а если мы их больше упраж
няем, то потому, что мы вынуждены делать это из-за
большей ожесточенности борьбы. Вот каким образом, но
желая того, человечество оказывается более способным
к восприятию более активной и разнообразной культуры.
Однако если бы не вмешивался другой фактор, то это
простое предрасположение не могло бы само собой поро
дить средство у.чо11летнорпть себя, ибо оно составляет
только способности, к наслаждению, а, по замечанию Кэпа,
"одни способности к НДС-чаждепию Ill-' вызыпают непремеи"
см. статью "Умопомешательство" в Dictionnaire гнсус*оеЛ*с
dws sciclkw iii*tlipalos.
" Это ра*пнтие сойстненно я*теллентуалыгоО иди научно!)
жизни имеет еще и другую причину, которую мы рассмотрим в
следующей главе,
но желание. Мы можем быть так устроены, чтобы наво
дить удовольствие в занятиях музыкой, живописью, нау
кой, и однако, не желать этого, если нам всегда в этом
препятствовали" " Даже когда пас побуждает к чемунибудь
весьма сильный наследственный импульс, мы мо
жем желать этого, только войдя с ним в сношения. Юно
ша, который никогда lie слыхал разговоров о половых
сношениях и вызываемых ими наслаждениях, может,
конечно, испытывать неопределенную, неясную тревогу;
он может иметь такое ощущение, как будто ому чего-то
недостает, но он не знает, чего именно, и не имеет, сле
довательно, собственно половых стремлений; поэтому эти
неопределенные стремления могут довольно легко укло
ниться от своих естественных целей и нормального на
правления. Но в тот самый момент, когда человек стано
вится в состоянии пользоваться этими новыми наслажде
ниями и когда он призывает их бессознательно, он нахо
дит их достижимыми, так как в то же время развилось
разделение труда, которое ему их доставляет. Оба эти
ряда факторов встречаются без всякой предустановлен
ной гармонии, просто потому, что они суть следствия од
ной и тон же причины.
Вот как можно представить себе эту встречу. При
влекательность новизны одна уже могла бы побудить
человека испытать эти наслаждения. Он даже тем есте
ственнее стремится к этому, чем больше богатство и
сложность этих возбуждений заставляют его находить по
средственными те, которыми он довольствовался до сих
пор. Кроме того, он может приспособиться к ним
умственно до опыта; и так как в действительности они
соответствуют изменениям, происшедшим в его организ
ме, то оп предчувствует, что ему будет хорошо от них.
Опыт затем подтверждает эти предчувствия; дремавшие
потребности пробуждаются, определяются, начинают осо
знавать себя и организуются. Это не значит, конечно, что
подобное приспособление во всех случаях так совершен
но, что всякий новый продукт, пород*денпый прогрессом
разделения труда, всегда соответствует реальной потреб
ности нашей природы. Наоборот, очень вероятно, что
часто потребности усваиваются только потому, что при
выкли к предмету, к которому они относятся. Этот пред
мет не был ни полезен, ни необходим; по случайно при
шлось несколько раз иметь дело с ним и так привыкнуть
" Emotions et volant*, р. 419.
к нему, что нельзя более обходиться без него. Гармония,
вытекающая из чисто механических протин, не может не
быть приблизительной и несовершенной; но она достаточ
на для поддержания порядка вообще. Это и происходит
с разделением труда. Происходящий в нем прогресс не
всегда, но только в целом находится в гармонии с проис
ходящими в человеке изменениями, п это позволяет ему
быть продолжительным.
Однако, повторяем, от этого мы не становимся счаст
ливее. Конечно, раз эти потребности возбуждены, то не
возможно не удовлетворить их, не причиняя себе страда
ния. Но от того, что они возбуждены, наше счастье не
стало больше. Начальная точка, относительно которой
мы измеряем сравнительную интенсивность наших удо
вольствий, переместилась; из этого следует переворот во
всей шкале. Но это перемещение удовольствия не влечет
за собой его роста. Так как среда уже более не та, то
мы должны были измениться, н это изменение вызвало
другие в нашем способе быть счастливыми; но кто гово
рит "изменение", не говорит обязательно "прогресс".
Ясно, насколько наша точка зрения на разделение
труда отличается от точки зрения экономистов. Для них
оно состоит главным образом в том, чтобы производить
больше. Для нас эта ббльшая производительность только
необходимое следствие, отражение явления. Если мы спе
циализируемся, то не для того, чтобы производить боль
ше, но чтобы быть в состоянии жить при новых условиях
существования.
Из всего предыдущего следует, что разделение труда мо
жет происходить только между членами уже установив
шегося общества.
Действительно, когда конкуренция сталкивает межд''
собой изолированных и чул*дых индивидов, то она может
только еще больше отдалить их. Если они располагают
свободным пространством, они будут избегать друг друга;
если они не могут выйти из определенных границ, то они
дифференцируются, но так, что становятся еще незави
симее друг от друга. Нельзя привести ни одного случая,
когда бы чисто враждебные отношения без вмешательства
какого-нибудь другого фактора превратились в социаль
ные отношения. Поэтому, так как между индивидами
одного и того же животного или растительного вида во
обще нет никакой связи, то борьба между пими приводит
9 9. дюркгеам ggy
только к большему расхождению, к порождению несход
ных разновидностей, все более удаляющихся друг от дру
га. Это прогрессаввое разделение Дарвин назвал законом
дивергенции признаков. Разделение же труда противопо
ставляет, но в то же время и соединяет; оно заставляет
сходиться дифференцируемые им виды деятельности; оно
сближает тех, кого разделяет. Так как конкуренция не
может вызвать этого сближения, то оно должно существо
вать заранее; веобходимо, чтобы индивиды, между кото
рыми завязывается борьба, уже были солидарными и
чувствовали это, т. е. чтобы они принадлежали к одному
обществу. Вот почему там, где это чувство солидарности
слишком слабо, чтобы сопротивляться рассеивающему
влиянию конкуренции, последняя порождает совсем дру
гие следствия, чем разделение труда. В странах, где су
ществование слишком трудно вследствие крайней плот
ности населения, жители, вместо того чтобы специализи
роваться, окончательно или временно удаляются из
общества: они эмигрируют в другие страны.
Достаточно, впрочем, представить себе, что такое раз
деление труда, чтобы понять, что дело и не может об
стоять иначе. Разделение труда состоит на самом деле в
разделении функций, бывших ранее общими. Но это раз
деление не может быть сделано по предустановленному
плану; невозможно сказать заранее, где должна находить
ся демаркационная линия между занятиями, когда они
отделятся; ибо она не обозначена столь четко в природе
вещей, но зависит, наоборот, от множества обстоятельств.
Надо, стало быть, чтобы разделение труда осуществля
лось само собой и последовательно. Следовательно, что
бы в этих условиях функция могла разделиться на две
точно дополняющие друг друга части, как того требует
природа разделения труда, необходимо, чтобы обе спе
циализирующиеся части находились в течение всего вре
мени этого деления в постоянном общении; нет другого
средства, чтобы одна получила все движение, которое по
теряет другая, и чтобы они приспособились друг к другу.
Но подобно тому, как колония животных, все члены кото
рой связаны между собой тканями, составляет индивида,
всякий агрегат индивидов, находящихся в постоянном со
прикосновении, образует общество. Разделение труда мо
жет, стало быть, происходить только внутри уже сущест
вующего общества. Этим мы не хотим просто сказать, что
индивиды должны быть материально связаны друг с дру
гом; нужно еще, чтобы между ними существовали мо258
ральные связи. Во-первых, материальная преемствен
ность сама по себе порождает эти связи, лишь бы она
была продолжительной; но они, кроме того, необходимы
и непосредственно. Ес.ти бы отношения, устанавливаю
щиеся в первоначальном, пробном периоде, не были под
чинены никакому правилу, если бы никакая власть
не умеряла конфликта индивидуальных интересов, то по
лучился бы хаос, из которого не мог выйти никакой но
вый порядок. Воображают, правда, что все совершается
тогда посредством частных, свободно обсуждаемых согла
шений; таким образом, по-видимому, отсутствует всякое
социальное действие. Но забывают, что контракты воз
можны только там, где уже существует юридическая ре
гламентация и, следовательно, общество.
Значит, в разделении труда ошибочно видели иногда
основной факт всей социальной жизни. Труд не разде
ляется между независимыми и уже дифференцированны
ми индивидами, соединяющимися для согласования своих
различных способностей. Было бы чудом, если бы разли
чия, рожденные случайным стечением обстоятельств, мог
ли согласоваться так точно, чтобы образовалось связное
целое. Они не только не предшествуют коллективной
жизни, но, наоборот, проистекают из нее. Они могут воз
никать только внутри общества и под давлением социаль
ных чувств и потребностей; это и делает их главным об
разом гармоничными. Итак, существует социальная
жизнь вне всякого разделения труда, но которую послед
нее предполагает. Именно это мы прямо установили, по
казав, что есть общества, сплоченность которых вызвана
главным образом общностью верований и чувств, и что
именно из этих обществ вышли те, единство которых
обеспечивается разделением труда. Заключения предыду
щей книги и те, к которым мы пришли теперь, могут,
следовательно, послужить для взаимного подтверждения
и проверки. Разделение физиологического труда тоже
подчинено этому закону: оно всегда появляется только
внутри многоклеточных масс, уже обладающих опреде
ленной связью.
Для многих теоретиков представляется очевидным,
что всякое общество состоит главным образом в коопера
ции. "Общество в научном смысле слова,- говорит Спен
сер,- существует только тогда, когда индивиды не толь
ко находятся рядом друг с другом, но и кооперируют" '".
" Sociologie, III, р. 331.
Мы видела, ьто a'fa мнимая аксиома протйййа ибтинс.
Очевидно, наоборот, как говорит Споет Копт, "что коопе
рация не только не производит общества, но необходимо
предполагает предварительное самопроизвольное устрой
ство его" ''' Людей сближают механические причины и
импульсивные силы, такие, как кровное родство, привя
занность к одной и той же земле, культ предков, общ
ность обычаев и т. д. Только когда группа образовалась
на этих началах, в ней организуется кооперация.
Кроме того, единственно возможная вначале коопера
ция до того непостоянна и слаба, что, если бы социальная
жизнь не имела другого источника, то сама она не имела
бы ни силы, ни устойчивости. Значит, сложная коопера
ция, вытекающая из разделения труда, и подавно пред
ставляет собой позднейшее и производное явление. Она
происходит от внутренних движений, развивающихся
внутри массы, когда она установилась. Правда, если она
появилась, она сжимает социальные связи и делает из
общества более совершенную индивидуальность. Но эта
интеграция предполагает другую, которую она заменяет.
Для того чтобы социальные единицы могли дифференци
роваться, необходимо сначала, чтобы они притянулись н
сгруппировались в силу представляемых ими сходств.
Этот процесс формирования наблюдается не только в на
чале, но и на каждой стадии эволюции. Мы знаем дейст
вительно, что высшие общества происходят из соедине
ния низших обществ того же типа: нужно сначала слия
ние последних в направлении одного и того же коллек
тивного сознания, чтобы процесс дифференциации мог
начаться или возобновиться. Так, более сложные орга
низмы образуются посредством повторения более про
стых, сходных между собой организмов, которые диффе
ренцируются, только ассоциировавшись. Словом, ассоциа
ция и кооперация - два различных факта, и если второй,
развившись, реагирует на первый и видоизменяет его,
если человеческие общества все более становятся группа
ми кооперирующих индивидов, то от этого не исчезает
двойственность этих явлений.
Если вта важная истина была отвергнута утилитари
стами, то это заблуждение связано с их представлением
о генезисе общества. Они предполагают изначальное сущестяоп
ание независиюмх п изолированных индивидов,
которые впоследствии могут установить связи только для
" emirs de philosophic positive, IV, р. 421.
того, чтобы кооперйройаться; 1тбо у них пег иного осно
вания y*ir преодоления разделяющего их пространства п
объединения. Но эта столь распространенная теория по
стулирует настоящее творение ех nihilo.
Она состоит на самом деле в выведении общества из
индивида; но ничто не позволяет нам верить в возмож
ность подобного самопроизвольного зарождения. По при
знанию Спенсера, чтобы общество могло образоваться,
согласно этой гипотезе, необходимо, чтобы первоначаль
ные единицы "перешли от состояния полной независи
мости к состоянию взаимной зависимости" " Но что мо
жет побудить их к такому полному превращению? Пер
спектива преимуществ, предоставляемых социальной жиз
нью? Но они более чем уравновешиваются потерей
независимости; для существ, по природе предназначен
ных для свободной и одинокой жизни, подобная жертва
тяжелее всего. Добавьте к этому, что в первых социаль
ных типах она абсолютна насколько только возможно,
так как нигде индивид не поглощен полнее группой.
Каким образом мог человек, если он был рожден индиви
дуалистом, как это предполагают, согласиться на сущест
вование, так сильно нарушающее его основное стремле
ние? Какой бледной должна была показаться ему про
блематичная польза кооперации в сравнении с такой
потерей! Из таких автономных индивидуальностей, как
те, которые себе воображают теоретики, не может выйти
ничего, кроме индивидуального, и следовательно, сама
кооперация, представляющая собой социальный факт,
подчиненный социальным правилам, не может из них воз
никнуть. Так, психолог, замкнувшийся в своем "я", не
может выйти из него, чтобы найти "не я".
Коллективная жизнь не возникла из индивидуальной,
но, наоборот, последняя возникла из первой. Только при
этом условии можно объяснить себе, как могла сформи
роваться и вырасти личная индивидуальность социаль
ных единиц, не дезагрегируя общества. Действительно,
так как в этом случае она вырабатывается внутри уже
существующей социальной среды, то она необходимо но
сит на себе ее печать; она устанавливается так, чтобы
не разрушить этот коллективный порядок, с которым она
связана; она остается приспособленной к нему, хотя п от
деляется от него. Она не имеет шгчего антисоциального,
так как она - продукт общества. Это не абсолютная,
" Sociologie, Ill, p. 332.
самйдойлеюп*ая личность монйды, которая может обой
тись йсз (.*стального литра, это - ннднвидуа-чьность ор*ана
нлн части органа, имеющего свою определенную функ
цию, по не могущего, не рискуя погибнуть, отделиться от
.*стальной части организма. В этих условиях кооперация
становится не только возможной, no и необходимой. Ути
литаристы, стало быть, извращают естественный порядок
фактов, и это извращение не представляет ничего удиви
тельного: это частная иллюстрация той общей истины,
что первое в сознании оказывается последним в действи
тельности. Именно потому, что кооперация - наиболее
новый факт, она прежде всего поражает взор. Поэтому
если придерживаться видимостей, как это делает здравый
смысл, то в ней неизбежно видят первичный факт мо
ральной и социальной жизни.
Но если кооперация п не представляет собой всей
нравственности, то не следует также ставить ее вне нрав
ственности, как это делают некоторые моралисты. Подоб
но утилитаристам, эти идеалисты видят в ней исключи
тельно систему экономических отношений, частных со
глашений, единственная пружина которых - эгоизм.
В действительности моральная жизнь циркулирует во
всех составляющих ее отношениях, так как она не была
бы возможной, если бы социальные п, следовательно, мо
ральные чувства не управляли ее сознанием.
Возразят ссылкой на интернациональное разделение
труда; представляется очевидным, что, по краплен мере,
в этом случае индивиды, между которыми разделяется
труд, не принадлежат к одному обществу. Но нужно
вспомнить, что группа может, вполне сохраняя свою ин
дивидуальность, включаться в другую, более обширную,
содержащую несколько групп того же рода. Можно
утверждать, что экономическая или другая функция мо
жет быть разделена между двумя обществами, только
если последние соучаствуют в некоторых отношениях в
одной общей жизни и, следовательно, принадлежат к
одному обществу. Предположите действительно, что оба
эти коллективные сознания не сливаются где-то воедино,
тогда непонятно, как могли бы оба эти агрегата иметь
пепрерывпый и необходимый контакт, следовательно, как
одни из них мог бы отдать другому одну из своих функ
ций. Для того чтобы один народ стал доступен для про
никновения другого, необходимо, чтобы он перестал за
мыкаться в патриотизме исключительности п усвоил себе
другой, более широкий патриотизм.
Впрочем, можно прямо наблюдать эту связь фактов
на самом поразительном примере международного разде
ления труда, предоставляемом нам историей. Можно в са
мом деле сказать, что по-настоящему оно произошло
только в Европе п н наше время. Но к концу прошлого
века и в начале нынешнего стало формироваться коллек
тивное сознание европейских обществ. "Существует,-
говорит Сорель,- предрассудок, от которого важно из
бавиться. Это - представление о Европе при старом по
рядке как о правильно устроенном обществе, состоящем
из государств, каждое из которых согласовывало свое нови
денно с общепризнанными принципами, в котором ува
жение к установленному правилу руководило сделками и
трактатами, в котором добросовестность управляла испол
нением их, в котором чувство солидарности монархий
обеспечивало вместе с поддержанием общественного по
рядка прочность обязательств, заключеиньтх монархами...
Европа, в которой права каждого вытекают из обязан
ностей всех, была чем-то столь чуждым государственным
деятелям старого порядка, что понадобилась четвертьвеков
ая война, самая ужасная из всех когда-либо происхо
дивших, чтобы внушить им понятие о пей и доказать не
обходимость ее . Попытки дать Европе элементарную
организацию, сделанные на Венском п последующих кон
грессах, были шагом вперед, а не назад" " Наоборот,
всякий возврат к узкому национализму всегда имеет
следствием развитие протекционистского духа, т. е. стрем
ления народов к экономической и моральной само
изоляции.
Если, однако, в некоторых случаях народы, ничем не
связанные, иногда считающие даже друг друга врага
ми "'', обмеливаются между собой более или менее регу
лярно продуктами, то в этих фактах нужно видеть просто
отношения мутуализма***, не имеющие ничего общего с
разделением труда "'' Из того, что два разных организма
*8 L'Kllrlmc ('I, la Rt*volutioll Гга"*;-". I. p. I)- ill.
*" См.: J*?i*'sc?"er. Огг На1к1г1 ацГ dt'u pfimitivrll (*ullm'stufl'll
(Ztschr. tw Velkfrpsycllologit*. X. IS77, S. 378); Scilrilder.
Linguistisch-Ilistorische Forschungfll zur I-lamlelsgeschichtc. Jrlm.
1886.
" Правда, мутуализм обычно происходит между особями раз
личные видов, но явление остается таким же даже тогда,
когда оно имеет место между особями одного вида. ('.м. о мутуа
лизме: Espinas. Soci*es aninmles; Girhud. Les "oc.lcli''s cllez le?-
ani In a и x.
имеют свойства, которые с пользой приспосабливаются
друг к другу, не следует, что между ними имеет место
разделение функций''.
" В заключение напомним, что в этой главе мы изучили толь
ко, как вообще происходит постоянный прогресс разделения труда,
и указали определяющие этот прогресс причины. Но вполне может
быть так, что в каком-нибудь обществе весьма развито некоторое
разделение труда, особенно экономического, хотя сегментарный
тип в нем еще очень резко выражен. По-видимому, это имеет ме
сто в Англии. Крупная промышленность и торговля там так же
развиты, как и на континенте, хотя ячеистая система там еще весь
ма заметна, что доказывает и автономия местной жизни, и авто
ритет, сохраняемый там традицией (симптоматичное значение пос
леднего факта будет определено в следующей главе).
Дело в том, что разделение труда, будучи, как мы видели,
явлением производным и вторичным, происходит на поверхности
социальной жизни, и это особенно верно относительно разделения
экономического труда. А во всяком организме поверхностные явле
ния по самому своему положению доступнее действию внешних
причин, даже тогда, когда внутренние причины, от которых они
вообще зависят, не изменились. Достаточно какому-нибудь обсто
ятельству вызвать у народа более сильную потребность в мате
риальном благосостоянии, как у него разовьется разделение эконо
мического труда без заметного изменения социальной структуры.
Дух подраямния, контакт с более утонченной цивилизацией могут
произвести кто действие. Так ум, будучи высшей и, следовательно,
находящейся на самой поверхности частью сознания, может быть
легко изменен внешними влияниями, такими, как, например, вос
питание, причем основы психической жизни не будут затронуты.
Таким образом создаются интеллекты, достаточные для обеспече
ния успеха, но не имеющие глубоких корней. Поэтому такого рода
талант не передается по наследству.
Это сравнение показывает, что не нужно судить о место, за
нимаемом обществом на социальной лестнице, по состоянию его
цивилизации, особенно экономической; ибо последняя может быть
только подражанием, копией и скрывать социальную структуру
низшего вида. Случай этот, правда, исключительный, но, однако,
он встречается.
Только в таких случаях материальная плотность общества не
выражает точно состояния моральной плотности. Следовательно,
установленный нами принцип в общем верен, и этого достаточно
для нашего доказательства.
Закладка в соц.сетях
