Жанр: Электронное издание
Knur,*
Причины и условия
"
Глава I
ПРОГРЕСС РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА
И ПРОГРЕСС СЧАСТЬЯ
Какие причины вызывают прогресс разделения труда?
Дело, кепочно, не в том, чтобы найти единую форму
лу, которая объяспгтла бы все возмоя*пью разновидности
разделения труда. Такой формулы не существует. Каж
дый частный случаи зависит от частных причин, которые
могу? быть определены только специальным исследовани
ем. Задача, поставленная нами, менее масштабна. Если
пренебречь разнообразными формами, которые принимает
разделение труда в соответствии с обстоятельствами ме
ста и времени, то остается тот общий факт, что оно по
стоянно развивается вместе с историческим развитием.
Этот факт зависит, несомненно, от столь же постоянных
причин, к исследованию которых мы и приступим.
Эта причина не может состоять в том, что заранее
представляют себе следствия, которые производит разде
ление труда, способствуя поддержанию равновесия об
ществ. Эти следствия слишком отдаленны, чтобы быть по
няты всеми; большинство не имеет о пих никакого пред
ставления. Во всяком случае, (щи могли стать заметными
только тогда, когда разделение труда продвинулось уже
очень далеко.
Согласно наиболее распространенной теории, причина
разделения труда коренится исключительно в непрерыв
но растущем стремлении к счастью, присущем человеку.
Известно, в самом деле, что чем больше разделяется труд,
тем выше его производительность. Предоставляемые им в
наше распоряжение ресурсы становятся изобильнее и
лучшего качества. Наука развивается лучше и быстрее,
произведения искусства - многочисленнее п утонченнее,
промышленность производит больше и продукты ее со217
вершенпее. Но че-товек испытывает потребность во всех
этих вещах; он, по-виднмояу, ,1,о.чя*еи быть тем счастли
вее, чем более он их имеет, и естественно, он старается
их приобрести.
Предположив это, легко объяснить постоянство, с ко
торым прогрессирует разделение труда. Достаточно, гово
рят, чтобы стечение обстоятельств, которое легко себе во
образить, дало людям знать о некоторых его преимуще
ствах; тогда они сами будут стремиться постоянно раз
вивать его как можно шире с целью извлечь из него всю
возможную пользу. Оно, стало быть, прогрессирует под
влиянием исключительно индивидуальных, психологиче
ских причин. Чтобы создать теорию разделения труда.
не обязательно наблюдать общества и их структуру: до
статочно простейшего и основного инстинкта человече
ской природы, чтобы объяснить его. Именно потребность
в счастье заставляет индивида все более специализиро
ваться. Конечно, поскольку всякая специализация пред
полагает одновременное присутствие многих индивидов If
их сотрудничество, то она невозможна без общества. Но
общество, вместо того чтобы быть определяющей причи
ной ее, является только средством, благодаря которому
она осуществляется; только материалом, необходимым
для организации разделенного труда. Оно, скорое, даже
следствие этого яв.ченпя. нежели причина его. Газве не
повторяют беспрестанно, что именно потребность в коопе
рации дала начало обществам? Значит, последние образо
вались для того, чтобы труд мог разделиться, а не труд
разделился благодаря социальным основаниям?
Это классическое объяснение в политической эконо
мии. Оно, кроме того, кажется столь простым и очевид
ным, что допускается бессознательно массой мыслителей,
подрывая их концепции. Вот почему прежде всего необ
ходимо его исследовать.
Нет ничего более бездоказате.чьного, чем мнимая аксио
ма, на которой основывается это объяснение.
Невозможно указать никакой рациональной границы
производительной силе труда. Несомненно, она зависит от
состояния техники, капиталов п т. д. Но, как доказывает
опыт, эти препятствия всегда носят временный характер,
и каждое поколение отодвигает границу, на которой ос
тановилось предыдущее. Даже если бы она когда-нибудь
дошла до максимума, которого не могла бы превзойти
(а это (даберюенно нроЛоснованное предположение), то. По
крайнем мере, за сосок она имеет необъятное подо раз
вития. Если, стало быть, счастье, как это полагают, по
стоянно увеличивается вместе с ней, то нужно допустить,
что оно также способно увеличиваться безгранично, или,
по крайней мере, что прирост, на который оно способно,
пропорционален приросту производительной силы труда.
Если оно увеличивается по мере того, как приятные воз
буждения становятся все многочисленней и интенсивнее,
то вполне естественно, что человек старается производить
больше, чтобы больше наслаждаться. Но в действитель
ности наша способность к счастью весьма ограниченна.
В самом деле, теперь общепринята истина, что удо
вольствие не сопровождает ни слишком интенсивные, ни
слишком слабые состояния сознания. Если функциональ
ная деятельность недостаточна, то возникает страдание;
но чрезмерная деятельность производит то же действие '
Некоторые физиологи думают даже, что страдание свя
зано со слишком сильной вибрацией нервов ". Удовольст
вие, стало быть, лежит между этими двумя крайностями.
Это положение, впрочем, следует из закона Вебера н Фехнер
а. Если точность математической формулы, в г*оторой
представили его экспериментаторы, сомнительна, то, во
всяком случае, они поставили вне сомнения, что измене
ния интенсивности, которые может проходить ощущение,
заключены между двумя пределами. Если раздражение
слишком слабо, оно не чувствуется, но если оно перехо
дит известную границу, то получаемый им прирост про
изводит все меньшее воздействие, пока он совсем не пе
рестает ощущаться. Но этот закон верен также относи
тельно того рода ощущении, которым называется удоволь
ствием. Он даже был сформулирован применительно к
удовольствию п страданию задолго до того, как был при
менен к другим элементам ощущения. Бернуллп приме
нил его к самым сложным ощущениям, а Лаплас, толкуя
его в том же смысле, придал ему форму отношения меж
ду физическим счастьем и моральным '. Значит, поле из
менений, которые может проходить интенсивность удо
вольствия, ограничено.
' Spencer а. Psychologie, 1, р. 283; Wufldl. Psycllologie physiologique,
I, ell. X, I.
" Richet. Douleur: Dictionnaire mcyclop6diqur dea sciences щсdicales.
" Laplace. ThMrie allalytimle des prohabilit*s. P., 1847, p. 187,
,432; Fechner. Psycllopllysik, 1. 8. 236.
ZI!)
Но это не все. Кс.тгг состояния созйапня. и птенец"
пасть которых умерииия, обычно приятны, то не все они
представляют одинаково благоприятные условия для со
здания удовольствия. Около низшего порога те измене
ния, через которые проходит приятная деятельность,
слишком малы по абсолютной величине, чтобы вызвать
ощущения удовольствия большой энергии. Наоборот, ког
да она приближается к пункту бгаразличия, т. е. к свое
му максимуму, то ве.*1ич11ны, на которые она прирастает,
относительно слишком малы, *человек, имеющий неболь
шой капитал, не может легко увеличить его в размерах,
которые могут заметно изменить его положение. Вот по
чему первые сбережения приносят с собой так мало ра
дости: они слишком малы, чтобы улучшить положение.
Незначительные доставляемые ими преимущества не воз
награждают лишений, которых они стоили. Точно так же
человек, богатство которого громадно, находит удовольст
вие только в исключительно крупных барышах, ибо он
измеряет их значение по тому, чем уже обладает. Не то
мы видим в случае среднего богатства. Здесь и абсолют
ная, и относительная величина изменений находятся в
лучших для возникновения удовольствия условиях, ибо
они легко приобретают важное значение, и при этом для
того, чтобы высоко оцениваться, они не должны быть ог
ромными. Начальная точка, служащая для их измерения,
еще недостаточно высока, чтобы сильно обесценивать их.
Интенсивность приятного возбуждения может, таким об
разом, с пользой увеличиваться только в пределах, еще
более тесных, чем мы это вначале сказали, так как свое
действие оно производит только в промежутке, соответст
вующем средней области приятной деятельности. По ту
и по эту сторону удовольствие также существует, но оно
не связано с порождающеи его причиной, между тем как
в этой умеренной зоне малейшие колебания оцениваются
и ощущаются. Ничто не теряется из энергии раздраже
ния, которая и превращается целиком в удовольствие '.
То, что мы сказали об интенсивности каждого возбуж
дения, можно повторить об их числе. Они перестают быть
приятными, когда их слишком много или слишком мало,
точно так, как и тогда, когда они переходят или не до
стигают известной степени интенсивности. Не без основа
ния человеческий опыт в aurea mediocritas ''''* видит ус
ловие счастья.
(*л.: 11ннЛ. Of), pit.
Итак, если дм разде.ч*т1ие труда нрогресспровало тмько
для приращяния нашего счастья, то оно бы давно уже
пришло к своему крайнему пределу вместе с основанной
на ном Цивилизацией, и оба остановились бы. Чтобы че
ловек оказался в состоянии вести то скромное существо
вание, которое наиболее благоприятно для удовольствия,
не было нужды в бесконечном накоплении всяческих воз
буждений. Достаточно было бы умеренного развития,
чтобы обеспечить индивидам всю сумму наслаяздепий,
на которую они способны. Человечество быстро пришло
бы к неподвижному состоянию, из которого оно бы уже
не вышло. Это и случилось с животными: большая часть
их не изменяется уже веками, потому что они пришли к
этому состоянию равновесия.
Другие соображения также приводят к тому же за
ключению.
Нельзя утверждать абсолютно достоверно, что всякое
приятное состояние полезно, что удовольствие и польза
всегда изменяются в одном и том же направлении и от
ношении. Однако организм, который вообще находил бы
удовольствие во вредных для себя вещах, не мог бы, оче
видно, существовать. Значит, можно принять как весьма
общую истину, что удовольствие не связано с вредными
состояниями, т. е. что в общих чертах счастье совпадает
с состоянием здоровья. Только существа, пораженные
каким-нибудь физиологическим или психологическим из
вращением, находят удовольствие в болезненных состоя
ниях. Но здоровье состоит в усредненной деятельности.
Оно предполагает гармоническое развитие всех функций,
а функции могут развиваться гармонически только при
условии взаимного умеряющего действия, т. е. взаимного
удерживания в известных границах, за которыми начи
нается болезнь и прекращается удовольствие. Что каса
ется одновременного приращения всех способностей, то
оно возможно для данного существа только в ограничен
ной мере, обозначенной природой индивида.
Понятно, таким образом, чтб ограничивает человече
ское счастье: это само устройство человека в определен
ный исторический момент. Его темперамент, степень до
стигнутого им физического и морального развития опре
деляют тот факт, что существует максимум счастья, как
и максимум деятельности, которые оа не может пересту
пить. Положение это не оспаривается, пока речь идет об
организме: всякий знает, что телесные потребности огра
ниченны и что, следовательно, физическое удовольствие
не может безгранично увеличиваться. Но утверждают, что
*духовные функции состав-чяют исключение. "Нет такого
страдания, которое могло бы покарать и подавить... са
мые энергичные порывы самопожертвования и милосер
дия, страстное и восторженное исследование истинного и
прекрасного. Голод удовлетворяют определенным коли
чеством пищи; разум невозможно удовлетворить опреде
ленным количеством знания" ''.
Это значит забывать, что сознание, как п организм,
представляет собой систему уравновешенных функций и
что, кроме того, оно связано с органическим субстратом,
от состояния которого оно зависит. Говорят, что если есть
известная степень света, которой глаз не в состоянии пе
реносить, то для разума не бывает никогда слишком силь
ного света. Однако излишнее количество знания может
быть приобретено только благодаря чрезмерному разви
тию высших нервных центров, которое, в свою очередь,
не может происходить без болезненных потрясений. Зна
чит, есть максимальная граница, которую невозможно
перейти безнаказанно, и поскольку она изменяется со
средней величиной мозга, то она была особенно низка в
начале человеческой истории; следовательно, она должна
была бы быть скоро достигнута. Кроме того, ум - только
одна из наших способностей. Значит, за известными пре
делами он может развиваться только в ущерб практиче
ским способностям, нарушая чувства, верования, привыч
ки, которыми мы живем, а такое нарушение равновесия
не может быть безболезненным. Последователи даже гру
бейшей религии находят в своих зачаточных космого
нических и философских представлениях удовольствие,
которое мы отняли бы у них без достаточного вознагражде
ния, если бы нам удалось внезапно пропитать их наши
ми научными теориями, как бы неоспоримо ни было пре
восходство последних. В каждый исторический момент,
в сознании каждого индивида для ясных идей, для обду
манных мнений, словом, для знания существует опреде
ленное место, вне которого оно не может распростра
няться в нормальном состоянии.
Так же и с нравственностью. Каждый народ имеет
свою нравственность, определяемую условиями, в кото
рых он живет. Невозможно поэтому навязывать ему дру
гую нравственность - как бы высока она ни была,- не
дезорганизуя его; а такие потрясения не могут пе ощу''
fishier. l**ls Ill' pllilosopllie, I. p. 479.
щаться болезненно отдельными людьми. Но разве нравст
венность каждого общества, взятая сама по себе, не до
пускает безграничного развития предписываемых ею доб
родетелей? Никоим образом. Поступать морально - зна
чит исполнять свой долг, а всякий долг конечен. Он огра
ничен другими обязанностями. Невозможно жертвовать
собой ради других, не забывая самого себя; невозможно
безгранично развивать свою личность, не впадая в эгоизм.
С другой стороны, совокупность наших обязанностей
сама по себе ограничена другими потребностями нашей
природы. Если необходимо, чтобы известные формы пове
дения были подчинены действенной регламентации, ха
рактеризующей нравственность, то существуют, наоборот,
другие, которые естественно противятся этому и которые,
однако, имеют существенное значение. Нравственность не
может повелевать сверх меры промышленными, торговы
ми и тому подобными функциями, не парализуя их,
а они, между тем, имеют жизненное значение. Так, счи
тать богатство безнравственным - не мопсе гибельная
ошибка, чем видеть в нем благо по преимуществу. Итак,
могут быть нравственные излишества, от которых, впро
чем, нравственность первая же и страдает, ибо, имея непосредственнои
целью регулирование пашен здешней
жизни, она не может отвратить пас от псе, не истощая
того предмета, к которому она применяется.
Правда, эстетика-моральная деятельность, поскольку
она не регулируется, кажется свободной от всякой узды н
всякого ограничения. Но в действительности она тесно
ограничена деятельностью собственно моральной, ибо она
не может преступать известной меры, не вредя нравст
венности. Если мы тратим много сил на излишнее, то их
не остается для необходимого. Когда в нравственности
отводят слишком много места воображению, то неизбеж
но пренебрегают обязательными задачами. Всякая дис
циплина кажется нестерпимой, когда привыкли депствов
ать исключительно по тем правилам, которые себе со
здают сами. Избыток идеализма и моральной возвышен
ности часто приводят к тому, что человек не имеет склон
ности исполнять свои повседневные обязанности.
То же можно сказать о всякой эстетической деятель
ности вообще; она здорова, пока умеренва. Потребность
играть, действовать без цели, просто из удовольствия, не
может быть развита далее известных границ без забвения
серьезной стороны жизни. Слишком сильная художествен
ная чувствительность представляет собой болезненное
явление, которое не может стать всеобщим, не угрожая об
ществу. Впрочем, граница, за которой начинается излише
ство, изменяется в зависимости от народа или социальной
среды; она начинается тем раньше, чем менее продвину
лось вперед общество или чем менее культурна среда. Зем
леделец, если он находится в гармонии с условиями своего
существования, недоступен (и должен быть таковыми для
эстетических удовольствий, которые естественны для обра
зованного человека. Точно в таком же отношении стоит
дикарь к цивилизованвому человеку.
Если так обстоит дело с духовной роскошью, то тем
более верно это относительно материальной роскоши. Су
ществует, следовательно, нормальная интенсивность всех
наших потребностей, интеллектуальных, моральных, фи
зических, пределы которой невозможно преступить. В лю
бой исторический момент наша жажда знания, искусст
ва, благосостояния ограниченна так же, как и наш аппе
тит, и все, что переходит эту границу, оставляет нас рав
нодушными или заставляет страдать. Вот что часто забы
вают, когда сравнивают счастье наших отцов с нашим.
Рассуждают так, как будто все наши удовольствия могли
быть их удовольствиями; тогда, размышляя о всех тех
утонченностях цивилизации, которыми мы пользуемся и
которых они не знали, испытывают склонность сожалеть
об их участи. Забывают только, что они не были способ
ны наслаждаться ими. Значит, если они так маялись ради
увеличения производительной силы труда, то не для того,
чтобы овладеть благами, которые не имели для них цен
ности. Чтобы оценить их, им нужно было бы сначала
усвоить вкусы и привычки, которых у них не было, т. е.
изменить свою природу.
Это они действительно сделали, как показывает исто
рия преобразований, через которые прошло человечество.
Чтобы потребность в большем счастье могла объяснить
развитие разделения труда, нужно было бы, чтобы она
была также причиной изменений, поступательно происхо
дивших в человеческой природе, нужно было бы, чтобы
люди изменились с целью стать более счастливыми.
Но, предполагая даже, что эти преобразования имели
в конечном счете такой результат, невозможно предпо
ложить, чтобы они производились с таким именно на
мерением. Следовательно, они зависят от другой при
чины.
Действительно, изменение существования, н внезапное,
и подготовленное, всегда составляет болезненный кризис,
ибо оно насилует устойчивые инстинкты и вызывает их
сопротивление. Все прошлое тянет нас назад даже тогда,
когда прекраснейшие перспективы влекут вперед. Всегда
трудно вырвать с корнем привычки, которые укрепило и
организовало в нас время. Возможно, что оседлая жизнь
предоставляет больше шансов на счастье, чем кочевая; но
когда в течение веков ведут только последнюю, то нелег
ко от пес избавиться. К тому же, как бы незначительны
ml были такие преобразования, для их исполнения недо
статочно индивидуальной жизни. Недостаточно одного по
коления, чтобы разрушить дело ряда поколений, чтобы на
место прежнего человека поставить нового. При тепереш
нем состоянии наших обществ труд це только полезен -
он необходим; все это хорошо знают, и необходимость эта
давно уже чувствуется. Однако еще относительно мало
численны те, кто находит удовольствие в упорном и по
стоянном труде. Для большинства людей это все еще не
выносимая повинность; праздность первобытных времен
не потеряла еще для нас всей прежней прелести. Значит,
эти метаморфозы очень долго обходятся дорого, ничего
не давая. Поколения, вводящие их, не пожинают плодов
(если только они имеются), потому что они появляются
слишком поздно. Этим поколениям остается только труд,
потраченный на них. Следовательно, не ожидание боль
шего счастья вовлекает их в такие предприятия.
Но правда ли, что счастье индивида возрастает по
мере того, как он прогрессирует? Нет ничего более сом
нительного.
Конечно, есть много удовольствий, которые теперь
нам доступны и которых не знают более простые суще
ства. Но зато мы подвержены многим страданиям, от ко
торых они избавлены, и нельзя быть уверенным, что ба
ланс складывается в нашу пользу. Мысль, без сомнения,
является источником радостей, которые могут быть весь
ма сильными; но в то же время сколько радостей нару
шает она! На одну решенную задачу сколько поднятых и
оставшихся без ответа вопросов! На одно разрешенное
сомнение сколько смущающих нас тайн! Точно так же,
если дикарь не знает удовольствий, доставляемых актив
ной жизнью, то зато он не подвержен скуке, этому муче
нию культурных людей. Он предоставляет спокойно течь
своей жизни, не испытывая постоянной потребности то
ропливо наполнять ее слишком короткие мгновения мно
гочисленными и пеотложными делами. Не будем забы8
9. Дюркгейм 225
вать, кроме того, что д.чя бол1.шинстна людей труд явля
ется до сих нор наказанием н бременем.
Нам возразят, что у Цивилизованных народов жизнь
разнообразнее п что разнообразие необходимо для удо
вольствия. Но Цивилизация вместе с большой подвиж
ностью вносит и большее однообразие, ибо она навязала
человеку монотонны*?, пенрер1.к1ный труд. Дикарь перехо
дит от одного занятии к другому сообразно побуждающим
его потребностям н обстоятельствам; Цивилизованный че
ловек Целиком отдастся всегда одному н тому же заня
тию, которое представляет тем менее разнообразия, чем
оно ограниченнее. Организация необходимо предполагает
абсолютную регулярность в привычках, ибо изменение в
способе функционирования органа не может иметь места,
не затрагивая всего организма. С этой стороны паша
жизнь оставляет меньше места для непредвиденного и в
то же время, благодаря своей большей неустойчивости,
она отнимает у наслаждения часть безопасности, в кото
рой оно нуждается.
Правда, паша нервная система, став более топкой, до
ступна слабым возбуждениям, по затрагнваокшм наших
предков, у которых она была весьма груба. По н то же
время многие возбуждения, бывшие прежде приятными,
стали слишком сильными н, следовательно, болезненны
ми для пас. Если мы чувствительны к большему количе
ству удовольствий, то так же обстоит дело и со страда
ниями. (* другой стороны, если верно, что, как правило,
страдание производит в организме большее потрясение,
чем удовольствие", что неприятное возбуждение достав
ляет нам больше страдания, чем приятное - наслажде
ния, то эта большая чувствительность могла бы скорее
препятствовать счастью, чем благоприятствовать ему.
Действительно, весьма утонченные нервные системы жи
вут в страдании и в конце концов даже привязываются к
нему. Не примечательно ли, что основной культ самых
цивнлизованпых религий - это культ человеческого стра
дания? Несомненно, для продолжения жизни теперь,
как и прежде, необходимо, чтобы в среднем удовольствия
преобладали над страданиями. Но нельзя утверждать, что
это преобладание стало значительней.
Наконец, п это особенно важно, не доказано, чтобы
этот излишек вообще служил когда-нибудь мерой счастья.
Конечно, в этих темных и еще плохо изученных вопросах
' см,: Hartmann. Pllilosopllic de rinconscirnt, IT.
ничего нельзя утверждать наверняка; представляется,
однако, что счастье и сумма удовольствий - не одно и то
же. Это - общее и постоянное состояние, сопровождающей
регулярную деятельность всех наших органических и пси
хических функций. Такие непрерывные виды деятельно
сти, как дыхание нли циркуляция крови, не доставляют
положительных наслаждений; однако от них главным об
разом зависит паше хорошее расположение духа и наст
роение. Всякое удовольствие - своего рода кризис: оно
рождается, длится какой-то момент и умирает; жизнь же,
наоборот, непрерывна. То, что составляет ее основную
прелесть, должно быть непрерывно, как и она. Удовольст
вие локально: это - аффект, ограниченный какой-нибудь
точкой организма или сознания; жизнь не находится ни
здесь, ни там: она повсюду. Наша привязанность к пей
должна, значит, зависеть от столь же общей причины.
(.*ловом, счастье выражает не мгновенное состояние ка
кой-нибудь частной функции, но здоровье физической и
моральной жизни в целом. Поскольку удовольствие со
провождает нормальное осуществление перемежающихся
функций, то оно, конечно, элемент счастья, тем более
важный, чем более места в жизни занимают эти функции.
По оно не счастье; даже уровень его оно может изменять
только в ограниченных пределах, ибо оно зависит от ми
молетных причин, счастье же - нечто постоянное. Для
того чтобы локальные ощущения могли глубоко затронуть
это основание нашей чувственной сферы, нужно, чтобы
они повторялись с исключительной частотен и постоянст
вом. Чаще всего, наоборот, удовольствие зависит от
счастья: сообразно с тем, счастливы мы или нет, все улы
бается нам или печалит нас. Не зря было сказано, что
мы носим наше счастье в самих себе.
Но если это так, то незачем задаваться вопросом, воз
растает ли счастье с цивилизацией. Счастье - указатель
состояния здоровья. Но здоровье какого-нибудь вида не
полнее оттого, что вид этот высшего типа. Здоровое мле
копитающее не чувствует себя лучше, чем столь же здо
ровое одноклеточное. Так же должно быть и со счастьем.
Оно не становится больше там, где деятельность богаче;
оно одинаково повсюду, где она здорова. Самое простое и
самое сложное существа наслаждаются одинаковым
счастьем, если они одинаково реализуют свою природу.
Нормальный дикарь может быть так же счастлив, как и
нормальный цивилизованный человек.
Поэтому дикари столь же довольны своей судьбой, как
227 8*
мы - сноси, *то полное довольство йплястся Пяте одной
из отличительных черт их характера. Оцц не желают бо
лее того, что имеют, и не имеют никакого желания изме
нить свое положение. "*Китель Севера,- говорит Кайц,-
не стремится к Югу для улучшения своего поло*кения,
а *китель теплой и нездоровой страны не думает покинуть
ее ради более благоприятного климата. Несмотря на мно
гочисленные болезни и всяческие бедствия, которым под
вержен обитатель Дарфура, он любит свое отечество и не
хочет эмигрировать из него, по рвется домой, если он на
чужбине... Вообще, какова бы ни была материальная ни
щета, в которой дадвет народ, он не перестает считать
свою страну лучшей в мире, свой образ жизни - самым
богатым паслададениями, а на себя он смотрит как на
первый народ на свете. Это убеждение, по-видимому, гос
подствует у всех нег
...Поділитися у соцмережах
