Жанр: Электронное издание
kran4r1
...на меня не взглянул. Не услышал за треском настоящего мотора.
Да и в полной тишине он никого сейчас не услышал бы. Он весь был в
напряжении старта и прицельно смотрел вперед... Треск перешел в ровный вой,
с капота ударил белый прожектор, луч рассек надвое толпу.
- Сашка, не смей... - сказал я уже плачущим шепотом.
[Image]Самолет шевельнул подкрылками, дернулся и побежал через площадь,
подпрыгивая резиновыми бубликами колес на булыжниках. Скорее, скорее... Он
пронесся совсем рядом, крыло мелькнуло в метре от моего лица, обдало
ветром.
На середине площади самолет взлетел. Толпа замерла, потом разом ахнула:
казалось, летучая машина врежется на малой высоте в крышу городского
управления, рядом с башней. Но перед самим зданием самолет взмыл, лег на
крыло, сделал вокруг башни "бочку" и пошел над площадью по кругу. Толпа
будто взорвалась, все орали, плясали, швыряли над собой маскарадные колпаки
и шляпы. Три прожектора поймали самолет своими лучами, и он засверкал
красным лаком и стеклами. Я видел, как светло-желтым огоньком вспыхивают
Сашкины волосы...
Все ликовали, думали, что этот полет - еще один сюрприз праздника. И только
я закостенел в обморочном предчувствии.
Самолет в сотне метров над крышами несколько раз облетел площадь, потом
вдруг вошел в крутое пике. Ниже, ниже... Опять все замерли, и в этой тишине
кто-то пронзительно завопил. Я хотел закрыть глаза и не смог...
Над самыми головами машина выровнялась. Сперва летела горизонтально, затем
снова свечкой пошла вверх. Выше, выше!.. Прожекторы едва успевали за ней.
Но вот они запутались в густых волокнах облаков, а самолет мелькнул красной
каплей и ушел в этот взвихрившийся туман.
Прожектора качнули лучами и погасли...
Несколько секунд ничего не было. Ни движения людей, ни звука мотора, ни
голосов. И я вдруг испытал великое облегчение. Значит, Сашка пробился! Так
же, как звездный катамаран! А почему я, дурак, решил, что он не пробьется?
Но в этот миг площадь тряхнуло глухим каменным ударом. И вверху разошелся
ярко-желтый свет.
Среди разорванных облаков горела теперь громадная звезда. Нет, не звезда.
Пробоина в каменном своде - неровная, с разбежавшимися трещинами-лучами. В
нее пыльным светлым столбом вошел и упал на толпу тяжелый солнечный свет.
Наверно, в другое время это могло показаться красивым. Но в ту минуту... С
нарастающим свистом летели вниз и грохались на площадь громадные камни (не
знаю, зацепило ли кого-нибудь). Затем, кувыркаясь, упало на булыжники
исковерканное хвостовое оперение. Рядом с ним ударилось резиновое колесо.
Подпрыгнуло выше голов и поскакало по булыжникам...
Растворяясь в безнадежности и ужасе этого бреда, я ждал, когда упадет и
весь самолет. И... Но время тянулось, тянулось, и было непостижимо, как
можно вынести такую муку. И наконец лопнувшей струной ударила догадка:
самолет не упадет здесь. Он все-таки пробил каменный свод...
...Почти не помню своего пути из-под Горы. И главное, не помню, сколько
прошло часов. Кажется, я мчался куда-то, стоя на крыле пыльного
дребезжащего "газика" с парусиновым верхом. Потом карабкался по обрывам -
по тем, которые не смог преодолеть в детстве. Наверно, очень долго
карабкался. Но времени просто не существовало. И не существовало усталости,
боли в сорванных ногтях и сухом растрескавшемся горле...
Потом я долго шел по горячей от солнца равнине. Сквозь щебенку росли
кустики сизой полыни. Я шел, шел... И знал, что в конце концов увижу в
земле черную дыру с трещинами, а на краю - обломки самолета. И... его...
Не было дыры, только горячая каменно-клочковатая плоская земля. Но когда
горизонт стал дымчато-оранжевым, а среди кустиков струйками зазмеился песок
странного апельсинового цвета, я увидел самолет. Его остатки. Неожиданно и
совсем рядом. Груда деревянных шпангоутов, дюралевых трубок и рваные
полотнища алой и желтой перкали.
Я заставил себя подойти.
Сашка лежал под обломком крыла. Видны были раскинутые коричневые ноги.
Почему-то не в кроссовках, а в нелепых старомодных ботинках с пуговками. По
крылу бегал птичий скелетик. Маленький, гладко-желтый, вроде того, что я не
раз видел в витрине магазина "Учебные пособия". Скелетик наклонил головку,
глянул на меня пустой глазницей и отчетливо сказал:
- Непр-равда. Это Анд-р-рис...
- Пошел... - отозвался я. Без удивления, уже без страха, только с ощущением
невыносимой жалости и горя. Взялся за крыло, отвалил его.
Сашка лежал ничком, в метре от головы валялись расколотые очки. Льняная
рубашка на спине была в бурых пятнах, волосы тоже в засохшей крови. Правую
руку он поджал под себя, левую откинул в сторону... Мне вдруг показалось,
что пальцы шевельнулись, будто хотели сжать кремневый осколок. Я быстро
нагнулся, схватил Сашку за тонкое запястье с белой полоской от сорванных
часов. Потянул осторожно. "Сашка..." Рука легко отделилась от тела. Из
места обрыва тянулись какие-то белые ленточки, похожие на резиновую
лапшу...
- Это алгор-р-ритм! - крикнул из-под крыла скелетик.
Опрокидываясь во тьму, я успел сжать остатки сознания, спрессовать их в
мольбе: "Не надо! Пусть это будет сон!"
И сделалось, что это сон.
Я выходил из сна с колотящимся, как у перепуганного пацаненка, сердцем, со
счастливым ощущением, как отступает, превращается в ничто недавний ужас. И
вспоминал, что по правде все было не так. Что, вернувшись, я застал Сашку в
углу и он в ответ на мое глуповато-бодрое "Как дела?" независимо шевельнул
спиной: "Видите, стою. Из принципа..."
- Хватит уж дурака-то валять, - проворчал я. - Вот, я тебе яблоко принес. И
бутерброд с ветчиной. Бери, лопай...
Он подошел, взял яблоко. Бормотнул что-то вроде "спасибо". Скинул
кроссовки, забрался на кровать, погладил Чибу-котенка, который дрыхнул на
подушке. Воткнул в яблоко зубы.
- Может, уж хватит коситься друг на друга? - сказал я.
- Ага... - Он заулыбался и часто зажевал.
- И наверно, спать уже пора. Вон как нагулялись за день.
- Ага...
...И сейчас он, конечно, посапывает, свернувшись под простыней. Я скосил
глаза на Сашкину кровать.
Не было Сашки! Только смятая простыня. Я стремительно сел. Дверь в прихожую
была открыта, а другая дверь, в туалет, светилась яркой щелью. А, вот оно
что...
Какие-то странные горловые звуки донеслись из-за двери - то ли кашель, то
ли всхлипы. Я шагнул в прихожую, нажал выключатель. Сашка появился из-за
двери - всклокоченный, с измученными глазами в темных впадинах, с мокрым
подбородком.
- Игорь Петрович... Меня почему-то очень тошнит... - И стал сползать спиной
по косяку.
Я схватил его. Он был как налитая кипятком грелка.
2. Жар
Дальше опять был страх. Словно продолжение сна. Горячий и беспомощный Сашка
обвис у меня на руках. Тяжелый такой, будто неживой. Я принес его на
кровать. Зачем-то суетливо укутал простыней до подбородка.
- Да что же это... У тебя жар наверняка под сорок!
А он вдруг перевалился на бок, свесил с кровати голову, его опять
затошнило, затрясло. Я подхватил его за плечи, чтобы хоть как-то помочь.
Чтобы не вздрагивал так, не стонал. А он то мучился от судорог, то страшно
обвисал. Потом выдавил:
- Все...
Я снова уложил его на спину.
- Что же с тобой? Отравился чем-то? Я сейчас в "Скорую" позвоню, внизу
телефон...
- Не... - Он слабо дернулся. - Не надо... Это не отрава... Это от жара
тошнит. У меня так... бывает...
- Все равно! Врач нужен!
Ох как не хотел я врачей! Но что было делать?
- Не... Это пройдет... скоро. Не бойтесь...
Но я боялся. Боялся за него, боялся своей беспомощности. Боялся жуткой
предсказанности того, что случилось. "Это алгор-р-ритм!"
- Полотенце на голову... мокрое... Мама так всегда...
Я метнулся в туалет, намочил два полотенца. Одним обтер Сашке лицо, другое
положил на лоб. Сашка благодарно притих.
Лампу я не включал, но света из прихожей было достаточно. Я видел Сашкино
лицо под мокрой чалмой, оно казалось маленьким, острым и незнакомым. Да,
надо идти к телефону, звонить по "ноль три". Но я оттягивал эту минуту,
будто надеялся на что-то. Может, на то, что это опять сон? Нет, все теперь
по правде. Я нагнулся, стал затирать полотенцем пол. Сашка зашевелился,
выдавил жалобный шепот:
- Игорь Петрович, простите, пожалуйста... Что я так...
Меня аж перекрутило от жалости.
- Лежи ты, лежи спокойно. Не надо разговаривать...
- А врачей нельзя... вызывать. Они... решат, что заразное что-нибудь. И в
больницу...
- В любом случае я тебя не оставлю.
- А вас не спросят... Меня в карантин, а вас... тоже... для проверки...
Черт возьми, а ведь и правда может так случиться! Но я сказал со всей
решительностью:
- Вдруг ты в самом деле подцепил что-то такое, опасное.
- Да нет же-е... - выдохнул он со стоном. - Это лихорадка. От пере...
грузок. Много было барьеров... в пространстве...
- Но ведь я тоже их проходил. И ничего...
- Вы большой... Не надо "Скорую"...
Я прополоскал в ванне грязное полотенце, вымыл руки. Вернулся к Сашке.
Компресс уже нагрелся, как от чайника. Я перевернул его и прямо-таки
обжегся о лоб... Может, разбудить хозяйку, попросить лекарство от жара?
Она, конечно, мегера, но должна же понять. Ведь ребенку плохо!.. Или
выскочить на улицу, спросить, где тут дежурная аптека?.. Батюшки, голова
дырявая! У меня в портфеле аптечка, в ней аспирин!
Я вытряхнул все из "сидора", нашел коробочку, выхватил облатку с аспирином.
Принес Полстакана воды.
- Сашка, надо проглотить. Обязательно. Жар ослабнет, уснешь. А утром
поглядим.
- Ага... Давайте...
Я помог ему сесть, придерживая за спину. Она просто полыхала, колючие
позвонки жгли сквозь майку ладонь, будто угольки. Сашка проглотил таблетку
и воду, помычал, откинулся. Но через минуту снова свесился с кровати и его
опять стошнило. Водой и белыми зернышками лекарства.
- Нет, голубчик, так не пойдет. Надо, чтобы аспирин растворился внутри.
- Я же не нарочно...
- Я растолку таблетку в порошок. Выпьешь, и крепись.
Он выпил и крепился. На груди от частых толчков сердца вздрагивала
простыня. Я подтащил кресло, сел рядом. Взял Сашку за кисть руки - тонкую,
как птичья лапка. Вспомнил сон, вздрогнул, но пальцы не разжал.
- Чибу... дайте мне, пожалуйста.
Ох, малыш ты, малыш...
Чибу я нашел на подоконнике - опять в виде тряпичного клоуна, будто
неживого. Сашка положил его под бок. Улыбнулся чуть-чуть. Я сменил ему
компресс, опять сел у кровати. Сашка вроде бы задремал... Надолго ли? И что
будет дальше?
Когда болели Лариска и Денис, их лечила Тереза. А мне оставалось только
бояться за них и быть на подхвате - бегать в аптеку, делать грелки,
вызывать докторшу Веру Игнатьевну... И всегда была уверенность, что умелые
решительные женщины справятся с любой ребячьей хворью... А сейчас я один на
один с безжалостной Сашкиной болезнью. Как на необитаемом острове.
Я опять взял Сашкину руку. То ли мои пальцы уже притерпелись, то ли в самом
деле жар, кажется, сделался поменьше. Я откинулся в кресле. Тяжелая,
липкая, как смола, дремота обволокла меня. Но потом сделалось легче, и
оказалось, что я - маленький, десятилетний - иду вверх по деревянной
лестнице в разрушенном приморском храме.
Но шел я без привычной детской радости, без ожидания встречи с морем.
Горько мне было.
Оказавшись на каменной площадке, я не взглянул на картину. Потому что это
был бы взгляд с упреком. А какое право я имел упрекать тех, кого впереди
ждало столько мук?
Но все же я сказал тихо и насупленно:
- Если бы что-то со мной случилось, то ладно, так мне и надо. А Сашка-то
при чем? Получается, что он из-за меня...
Потом я осторожно поднял глаза на нижний край картины. Над лакированной
планкой рамы увидел зеленый край платья и босые мальчишечьи ноги. И только
теперь заметил, что большой палец на левой ноге, видимо, разбит - замотан
серой тряпицей, из-под которой торчит зеленый листик. Наверно, подорожник -
извечное мальчишечье лекарство... Тогда я прошептал:
- Ты ведь тоже мальчик. Помоги ему, а?.. Я понимаю, что невозможно помочь
каждому на Земле, когда так перемешано добро и зло... Но Сашке помоги,
постарайся, ладно? Потому что... - Я не знал, какие найти убедительные
слова. - Ну... потому, что он проводник. Он водит других, а сам беззащитен
на Дороге...
Я мигнул, вытер под носом рукавом ковбойки. Внизу, у края рамы, висел синий
стеклянный пузырек с еле заметным клочком пламени. Я сел перед ним на
корточки.
- Ты же сам отпустил меня на Дорогу...
Огонек шевельнулся. Я нерешительно придвинул к нему ладони. И опять он
согрел их сквозь стекло пушистым теплом. Совсем не таким, как колючий жар
Сашкиной болезни.
С этим ощущением я проснулся. За переплетами венецианского окна светил
желтый рассвет Подгорья.
3. Ловушка
Сашка лежал на боку, носом к стене. Волосы его склеились в сосульки.
Влажная простыня была откинута. Майка пропотела насквозь. Я тронул мокрое
Сашкино плечо - оно было теплое, но без большого жара. Он проснулся,
повернул голову, улыбнулся слабо и виновато.
- Ну, кажется, наши дела получше, - сказал я. - Давай-ка маечку снимем, а
то простудишься в сырой... - Помог ему сесть, стянул майку через голову и
жидкие, как плети, руки. Опять поразился щемящей разнице между загорелой
кожей шеи и беспомощной белизной спины с лопатками-крылышками. Ощущение
Сашкиной ребячьей беззащитности резануло меня новым страхом.
А он вдруг оперся локтями о подушку, пробормотал:
- Ох, простите, мне надо... - Спустил с кровати ноги.
Я помог ему дойти до туалета, подождал, привел назад. Откинул на своей
кровати одеяло.
- Давай-ка сюда... - Уложил его на сухие простыни.
- А вы? Где будете спать?
- В кресле выспался.
- Намучились вы со мной...
- Помалкивай... Ну-ка, укройся, а то дрожишь.
- А где Чиба?
Чиба - в виде котенка - вышел из-под кровати, муркнул: "Доброе утро".
Прыгнул на одеяло. Свернулся клубком.
Я придвинул кресло, сел.
- Спи. Рано еще. Тебе сейчас полезно больше спать.
- Ага... - Сашка послушно прикрыл глаза. Но через минуту опять вскинул
ресницы. Глянул на меня, на потолок.
- У тебя что-нибудь болит?
- Не-а... Только весь такой... будто через выжималку в стиральной машине
пропустили.
- Бедняга ты... Отчего на тебя такая напасть?
Он пробубнил - и виновато, и насмешливо:
- За то, наверно, что от вас... удрать хотел.
- Ты что же? Веришь в Провидение?
- В привидения? - удивился он.
- Да нет... В судьбу, в законы высшей справедливости и так далее...
Сашка погладил Чибу, вздохнул, глядя в потолок:
- Мама верит... Она говорит, что, если что-нибудь натворил, расплачиваться
все равно придется. Поэтому и не наказывает. Говорит, что жизнь сама
спросит...
- И сбывается?
- Часто...
- Мудрая у тебя мама...
Он скосил на меня глаза, сказал нерешительно:
- А у вас... разве не такая?
- У меня, Сашка... маме было бы сейчас уже за девяносто. Я был поздний
ребенок...
- Ну, все равно. По-моему, она похожа на мою... была...
- Почему ты решил?
- Ну... когда вы по хронофону говорили, помните? У нее голос похожий... как
у моей мамы.
- Может быть.
Я вспомнил историю с сундуком и телефонным аппаратом, и показалось, что
случилось это давным-давно... Как хорошо было бы оказаться сейчас на
Пустырной улице (такой привычной, просто родной) под решительной опекой
Генриетты Глебовны Барнаво... Но как туда доберешься с беспомощным Сашкой?
А здесь - ни друзей, ни знакомых. Пантюхин? Неизвестно, где его искать.
Ребята из "Пилигрима" еще вчера покинули Подгорье... Сашка снова не
по-хорошему розовел, и глаза у него блестели. Я потрогал его лоб.
- Ну вот! Опять ты раскалился.
- Да ничего... А почему вы сказали, что были поздний ребенок?
- Потому что так... Сперва старший брат и сестра родились. А я уже много
после, через двенадцать лет...
- А я всего один... Тоже поздний. У мамы долго детей не было, а потом...
вот...
- "Вот" получился вполне удачный, - деликатно сказал я.
- Не знаю. Маме сравнивать не с кем, раз я один... А вас брат и сестра не
обижали маленького?
- Нет... Когда я подрос, они жили уже отдельно, учились в Ленинграде, потом
и остались там... А мы с мамой вдвоем... Отец был офицер, после войны в
Германии служил, а потом... В общем, развелись они.
- Все похоже, - выдохнул Сашка.
- Что поделаешь...
- Может, и к лучшему. А то с отцами одни скандалы...
Я хотел возразить, что с моим отцом было иначе - ни историй, ни скандалов.
Но, во-первых, от этого не легче, а во-вторых... зачем это Сашке?
- Видать, хлебнули вы с мамой, - сочувственно сказал я.
- Было, - согласился он как-то очень бесхитростно. - Главное, что при этом
у меня свойства терялись. "Проводниковые"... Я боялся, что навсегда... А
вас никто, значит, никогда не обижал... и не трогал?
- Одно время жила с нами младшая мамина сестра, тетя Лика. Да какая там
"тетя", студентка. Она возымела привычку хлопать меня линейкой. Но это
обычно кончалось так: она линейкой - трах, а я выхвачу - и о колено.
Наломали в конце концов столько, что хоть печку растапливай... Только один
раз меня хотели взгреть по-настоящему. Попал в ловушку.
- Терпеть не могу ловушки.
- Кто же их любит... Мы с приятелями стреляли из луков, и стрела моя
залетела в чужой двор. А в нем - палисадник вокруг грядок, высокий, выше
моей головы... Ну, думаю, там надо искать. Перелез и вдруг вижу: ко мне
дядька движется, хозяин... Не какой-нибудь там краснорожий кулак, а вполне
профессорского вида, в очках, в соломенной шляпе, с бородкой... Я, конечно,
обратно к палисаднику. Ухватился, ногами скребу по рейкам, в обе коленки
занозы вогнал, а руки слабеют. Как во сне, когда за тобой гонятся, а ты еле
движешься... Наконец подтянулся, но тут пальцы сорвались, и я повис... На
груди между лямками была перекладинка, она наделась на торчащую рейку - и
обратно мне никак, высоко...
- А оторвать нельзя? Перекладинку эту...
- Меня подвели штаны... До того дня я был ими очень доволен: крепчайшие, из
замши особой выделки. Мне их отец из Германии прислал. Там, в Тироле, такие
кожаные штанишки на лямках носят и мальчишки, и взрослые мужики. Сперва я
надевать их стеснялся: какие-то "не советские", с кожаными кисточками, с
отворотами. Однако ребята во дворе "трофей" оценили, самый образованный,
Женька Ремезов, сказал: "Как у Вильгельма Телля". Понравилось всем и
качество материала. Особенно здорово было в них кататься с наклонной крыши
большого погреба, по гладкому кровельному железу. Правда, взрослые ворчали,
что зад сделался отполированный...
- Так ведь тирольские штаны, они чем больше потертые, тем ценнее. Я читал,
- вставил Сашка.
- Женька Ремезов так же говорил. Но тетушка Лика не верила и несколько раз
хватала линейку. Однако тирольская замша и здесь мне служила верно...
Сашка хихикнул и спросил нервно:
- А в огороде-то... Вы все-таки убежали?
- Не сразу... В общем, я повис, как кукла в кладовке у Карабаса. Вывернул
шею и смотрю в каком-то полуобмороке, как хозяин приближается. А он не
спешит, видит, что я как пескарик на крючке. И улыбочка у него... Вырвал он
у забора сорняк с крепким стеблем, идет, ощипывает с него листочки,
помахивает. И глаза у него, Сашка, какие-то медовые, в них удовольствие,
что вот он я перед ним - беспомощный, голоногий, готовенький для
расправы... Но тут во мне как пружина сорвалась: заорал, дернулся изо всех
отчаянных сил. Рейка отломилась, повисла на мне вместе с ржавым гвоздем. Я
плюхнулся в траву, схватил обломок, пустил его в хозяина. Кажется, гвоздем
оцарапал ему щеку, И тут же - мимо него, в одну калитку, в другую...
- Не поймал?
- Нет... Потом, правда, разузнал про меня, приходил жаловаться. Мама
перепугалась, засадила меня на целый день дома... Но это были пустяки по
сравнению с той жутью, когда я висел, а он подходил... Мне и теперь этот
случай снится, если жизнь опять ловушки устраивает...
- Я вот тоже теперь... в ловушке, - вздохнул Сашка.
- Ну, что ты говоришь! Ты же не один, со мной!
- Да... - Он посопел виновато, опять опустил ресницы и сказал так, с
прикрытыми глазами: - Вы меня не бросили... А я вчера... вас чуть-чуть
одного не оставил...
- Да ладно тебе. В конце концов, я же не больной. Взрослый, здоровый
дядька.
- Ох уж здоровый...
- Ну, все-таки... Большой, самостоятельный.
- Не такой уж самостоятельный, если с проводником... А проводник-то
чуть-чуть не сбежал!
Я сказал осторожно:
- Но ведь теперь-то ты уже не жалеешь, что у тебя ничего не вышло?
Он опять глянул очень блестящими глазами. Щеки розовели все сильнее. От
жара или по другой причине?
- В том-то и дело, что жалею... Но если бы это вышло, жалел бы, что вас
бросил... - И часто задышал.
- Сашка, что? Опять хуже стало?
- Нет, ничего...
Было уже совсем утро. В коридоре - шаги, голоса.
- Я сейчас вернусь...
Хозяйка была в баре. Я небрежно сказал ей, что мальчик слегка прихворнул:
видимо, переутомился вчера. Не найдется ли градусник? Хозяйка градусник
принесла и проводила меня настороженным взглядом.
Сашка подержал градусник минуты две и... - батюшки мои! - тридцать девять и
две! Это с утра-то!
- Только не надо врача! Я еще таблетку проглочу, посплю, и все пройдет!
И он правда уснул, приняв аспирин.
И Чиба уснул, превратившись в летучую мышь и повиснув на люстре. Я тоже
задремал в кресле... И проснулся оттого, что Сашку опять тошнило - водой и
крошками аспирина. Я подхватил его за плечи, и снова он обвис у меня на
руках, горячий и беспомощный. Потом откинулся на подушку, отдышался,
выдавил жалобно:
- Это последний раз... Ничего...
Какое уж там "ничего"... Что же делать-то?
Едва я успел вытереть пол, как постучали в дверь. Появилась хозяйка с
подносом. Величавая, как старая фрейлина.
- Вы сказали, что мальчик нездоров. Я решила, что позавтракать вам лучше
здесь... - Она опустила поднос с тарелками и кофе на стол, оглянулась на
Сашку. - О... да у него нешуточный жар! Вам не кажется, что это серьезно?
- Нет... - сказал Сашка.
Хозяйка повела плоским плечом, выплыла из комнаты. Но в дверях оглянулась и
поманила меня. Я надел пиджак и вышел.
Хозяйка сказала опять:
- Вам не кажется, что это серьезно?
- Кажется, - признался я.
- По-моему, срочно нужен врач. Вы же взрослый человек, должны понимать.
Я был взрослый человек, я понимал: она права. И все же сидело во мне
глупое, ребячье чувство, что я предаю Сашку.
- И в конце концов... - У нее сделалось совсем деревянное лицо. - Поймите и
меня. Здесь не медицинское учреждение. Вдруг у мальчика инфекция?.. Я
позвоню в "Скорую помощь".
Я пожал плечами - с печалью и облегчением. Потому что спорь не спорь, а она
все равно позвонит.
Когда я вернулся в комнату, Сашка, со свекольными щеками и торчащими
волосами, сидел на краю кровати. Он был в рубашке на голое тело и суетливо
натягивал шортики.
- Что с тобой? Ты куда?!
- Я знаю... она звонить пошла... врачам...
Сашка быстро встал. Затолкал босые ноги в кроссовки. Шатнулся. Я подхватил
его. Он дернул горячими плечами.
- Окно откройте...
- Зачем?
- Откройте окно... ну пожалуйста! - сказал он так отчаянно, что я бросился,
толкнул створку. Сашка ринулся мимо меня, вмиг оказался на крыше. Откуда
только силы!
- Сумасшедший!..
- Кар-р! - заорал Чиба, вороненком качаясь на люстре. - Скар-рее! Кар-рета
"Скор-рой"...
"Негодяй", - мельком подумал я, вываливаясь из окна вслед за Сашкой. Тот с
кромки крыши сиганул в песочную кучу совсем как здоровый. Но с песка уже не
встал. Приподнялся на четвереньках, потом сел. Прилег на бок...
Не помню, как я скатился по лестнице. Схватил его. Он всхлипнул,
перемазанной в песке щекой привалился к пиджаку. Что-то бормотнул. Я - уже
в каком-то отупелом отчаянии - понес его к крыльцу.
- Не туда, - простонал Сашка. - Вдоль забора.
- Не дури.
- Ну, я прошу вас... Грани сходятся, я чувствую. Это последний шанс...
- Ты бредишь, что ли?!
- Нет! Всего десять шагов! Если боитесь, закройте глаза! Игорь Петрович...
"Минутное дело, - решил я, - пусть. А то еще потеряет сознание..." И,
заплетаясь башмаками в траве, стал считать вдоль забора шаги. И зачем-то в
самом деле закрыл глаза. А после десятого шага открыл...
И увидел, что стою на темной Пустырной улице.
4. Спасение
Генриетта Глебовна поняла все моментально.
- Догулялся, голубчик!.. Несите его к моей кровати... - Она растолкала
подушки, откинула атласное одеяло. Я с невыразимым облегчением опустил
Сашку в прохладную мякоть обширной постели. Сдернул с него кроссовки.
Генриетта Глебовна стремительно облачилась в белый фартук, принесла
полотенца и какие-то бутылки. Включила настольную лампу. За окнами синели
сумерки. Наверно, при межпространственном переходе опять сместилось время,
на Пустырной улице уже был вечер...
- Игорь Петрович, вы не переживайте, - бодро гудела Генриетта Глебовна. - У
мальчишек это бывает. Особенно часто случается, когда резкая смена климата,
например, если на юг приезжают. А ведь там, где вы гуляли, эти смены на
каждом шагу... Сейчас мы этого героя натрем уксусом, вернейшее средство.
Завтра будет как огурчик.
Сашка бессильно пробубнил в подушку:
- Не хочу... натираться...
- Да?! - Обрадовалась Генриетта Глебовна. - Надо же! Буду я тебя
спрашивать!.. Игорь Петрович, помогите-ка его раздеть... Совсем, совсем...
Ах, мы еще дергаемся! Какие мы стеснительные! Будто не видала я вашего
брата... Вот так... Игорь Петрович, полотенце мне, пожалуйста, и бутылку...
От запаха уксуса закружилась голова. Я быстро отошел, сел. Локти Генриетты
Глебовны энергично двигались. Покорившийся судьбе Сашка ойкал и постанывал.
Я закрыл глаза.
- ...Игорь Петрович, выпейте-ка вот это и тоже ложитесь. Вы, я смотрю,
намучились с ним...
Я увидел у своего лица зеленый стаканчик, из него пахло мятой и
валерьянкой. Я выпил, пошла по жилам прохлада и сладкая беззаботная
усталость. Сашка лежал, укрытый до носа одеялом. Дремал. Ну и хорошо...
Я пошел к себе. Начал раздеваться. С грустью подумал о пижаме, которая с
"сидором" и всеми дорожными вещами осталась в Подгорье... Ладно, лишь бы
Сашка поправился... А то ведь этот его дурацкий "алгор-р-ритм"... Едва я
забрался под
...Поділитися у соцмережах
