Жанр: Электронное издание
kran4r1
...роительном
факультете, в новом корпусе. А потом, по слухам, вас... пригласили работать
в Ведомство.
Бульдожистый обрадовался искренне, как-то по-домашнему:
- Узнал! Я же говорил - узнает! Профессиональная зоркость у человека!
Лопоухий натянуто улыбнулся. Валентин сказал:
- Косиков Артур... Отчества, конечно, не знаю.
- Львович... - Артур вдруг заулыбался по-настоящему, снял очки, пощелкал
ими по кончику утиного носа. - Мы на втором курсе были вместе в жюри
конкурса "Сумасшедшие проекты", даже поспорили малость...
"Идиллия юности..." - горько мелькнуло у Валентина.
Бульдожистый приподнялся с заскрипевшего конторского стула, протянул руку:
- А я Аким Данилович... - Рука была мягкая, теплая. - Давайте, значит, к
делу... Вы, Валентин Валерьевич, как относитесь к нашему Ведомству? - Он и
Артур неуловимо насторожились, несмотря на улыбки.
- Ну, как... - начал Валентин столь индифферентно, что при желании можно
было заподозрить легкую иронию. В допустимой мере. - Видимо, как и положено
лояльному гражданину. С пониманием важности вашей миссии и должной мерой
почтения...
- Без предубеждения, значит, - уточнил Аким Данилович.
- А чего мне "предубеждаться"? - отозвался Валентин с хорошо рассчитанной
мальчишеской беспечностью. - Вы - те, кто знает все и про всех, и вам
наверняка известно, что я далек от всякой политической возни. В
бесцензурных альманахах не участвую, с иностранными издательствами
отношения поддерживаю строго через наших бдительных посредников из Бюро по
охране авторства. И даже, победив в Амстердамском конкурсе, за медалью в
Голландию не летал. По причине тетушкиной хвори. Здесь медаль вручали, на
собрании творческого актива... С активистами из столичной оппозиции тоже не
в контакте.
- По причине идейного несогласия с ними? - с интересом уточнил Аким
Данилович.
- И по причине образа жизни, - пожал плечами Валентин. - Я же для детских
книжек картинки рисую. Это работа достаточно отрешенная от политической
остроты...
- Как ни старайся, а совсем от нее не отрешишься, от остроты-то, -
повздыхал Аким Данилович. И спросил без перехода: - Вы как насчет того,
чтобы помочь нам?
То ли от растерянности, то ли от желания кончить все разом, Валентин
брякнул хмуро и дерзко:
- Вербуете, что ли?
Артур вздернул клоунские брови и напружинился опять, а добродушный Данилыч
пояснил доверительно:
- До зарезу нужен знающий человек. Сами понимаете, искусство - это
идеология, наша важнейшая сфера. И нужна объективная информация. Так
сказать, с анализом, что там происходит, в творческих мирах. Не выдумки и
сплетни дураков стукачей (таких у нас достаточно), не доносы завистников, а
реальная и масштабная картина. С обобщениями. Не для каких-то мер или
карательных акций, упаси Господи. Просто чтобы ориентироваться в этих
процессах. Для профилактики, для помощи хорошим людям, в конце концов... А?
Валентину казалось, что он увязает в чем-то холодно-липком, без надежды на
помощь.
- Видите ли... круг моих знакомств очень ограничен. Вы, наверно, думаете,
что я кручусь в среде артистов, режиссеров, живописцев, а я...
- Да знаем, знаем, - сказал Аким Данилович. - И все же... Ну а если надо,
можно немножко и расширить круг-то. Для пользы дела... Вы же понимаете,
Валентин Валерьевич, что никакая страна не может существовать без системы
безопасности, и обязанность сознательных людей - помогать нам. Уж простите
за громкие слова, но гражданский долг... Артур Львович тут правильно
напоминал...
Ненавидя себя, Валентин пробормотал:
- Долг-то долгом, но надо к этому и склонность иметь, способности... Опять
же и время требуется, а у меня работа с утра до ночи...
Лопоухий Артур насадил на утиный нос очки и проговорил вроде с сочувствием,
однако и с иезуитской вкрадчивостью:
- Времени у художника всегда, конечно, мало... Однако, если им... - Он
посмотрел на дверь, за которой стучал на машинке инженер-поручик Ряжский. -
Если им не захочется оставить вас в покое, времени может не оказаться
вовсе. Для творческого процесса...
"Сволочь", - тоскливо выругался про себя Валентин.
Аким Данилович не спеша поднялся.
- Мы ведь вас, голубчик, не торопим, вы подумайте. А денька через три, с
вашего позволения, позвоним...
И Валентин думал. Целый день и целую ночь. И еще день. Ощущение ловушки,
безысходности не исчезало, и Валентин безуспешно пытался найти хоть
какой-то выход.
Что ему грозит, если откажется? Судьба "недоделанного" подпоручика в
каком-нибудь строительном гарнизоне под командой полуспившихся кадровых
солдафонов? Гадко, но, в конце концов, это не на всю жизнь. Рисовать
худо-бедно он сумеет и там. Жены-детей пока, слава Аллаху, нет, а тетку
старушки подружки одну не оставят... А может, еще его и не заберут, может,
просто пугают? Едва ли... И могут не просто в казарму загнать, а еще и
закрыть перед художником Волыновым издательства, пришить какое-нибудь дело,
и доказывай, что ты не жираф во фраке... Но, как ни странно, даже такой
поворот не очень пугает, только озноб от злости. Главное - не это. Есть
причина, которая любому здравомыслящему человеку показалась бы в такой
ситуации самой пустяковой, не второстепенной даже, а "десятистепенной".
Вообще не причиной... Было Валентину до боли, до слез жаль расставаться с
"Репейником".
...С этой компанией он познакомился случайно. В начале июня. В тот день он
с утра прихватил альбом и пустился в "свободный поиск" - делать наброски с
играющих в переулках и скверах ребятишек. Это была необходимая, черновая
работа иллюстратора. Впрочем, говорить "черновая" неверно. В этом слове
есть что-то сумрачное, а она приносила Валентину радость. И веселый азарт
охотника, хотя и смешанный со смущением.
Дело в том, что эти вот беглые зарисовки, это наблюдение со стороны за
ребячьей жизнью заменяло художнику Волынову непосредственное общение с
детьми (которое, казалось бы, так необходимо тому, кто работает над
иллюстрациями для детских книжек). Тесных знакомств с мальчишками и
девчонками он не заводил, "внедряться" в компании ребят не умел. Стеснялся.
Это осталось, видимо, от детства, когда Валя Волынов был "неконтактным"
мальчиком из художественной школы и знал только одного друга - Сашку.
Конечно, приходилось в ту пору и в футбол гонять, и на озеро бегать, и даже
дрался он пару раз (оба раза неудачно). Однако в той шумной жизни он
все-таки чувствовал себя гостем. Вот и сейчас - взрослый уже человек,
достигший, несмотря на молодость, кое-каких успехов, - он по-прежнему
робел, сталкиваясь лицом к лицу с неугомонным ребячьим миром. С его
раскованностью, веселостью и неожиданной прямотой вопросов.
Он до сих пор ощущал себя робким мальчиком, который стоит в стороне и с
завистью смотрит на беззаботных и смелых сверстников, занятых увлекательной
игрой, а попроситься в компанию не смеет: вдруг не возьмут, да еще и
посмеются...
Изредка приглашали его выступать в школы и летние лагеря, но это были
"официальные мероприятия", там ни о каких контактах и помыслить было
нельзя.
А вот в то июньское утро Валентину повезло впервые в жизни. Он оказался на
берегу Васильевского озера, неподалеку от пляжа. Здесь бултыхались в воде
несколько шумных пацанят. Валентин едва нацелил карандаш, как на
травянистый пологий берег с разгона вылетел большой катамаран с пестрым
индейским парусом. Полдюжины загорелых мальчишек соскочили с палубы и
начали что-то осматривать, поправлять, подтягивать.
Валентин чутко уловил необычность в их отношениях друг с другом. Не было
привычной колючести, этих неизменных (хотя и полушутливых, но с привкусом
агрессивности) реплик: "Ну-к, блин, шевелись шибче", "Куда тянешь, козел",
"Парни, дайте ему по кумполу, чтоб проснулся"... Если кто-то смеялся, то не
над другим, а словно делился этим смехом с остальными. И даже самый
маленький - круглолицый пацаненок лет восьми - вел себя среди них как
равный...
Они стали снимать парус. Наверно, для ремонта. Валентин подошел и сказал с
напускной небрежностью:
- Привет, мореходы. Не возражаете, если я вас малость порисую? Работа
такая...
Была среди них и девчонка. Бойкая, лохматая (потом оказалось - Галка по
прозвищу Мушкетерша). Она посмотрела на альбом Валентина и отозвалась чуть
кокетливо:
- Пожалуйста... Если только позировать не надо...
- Не надо...
Он сел неподалеку на валун, зачиркал карандашом, набрасывая гибкие фигурки
юных матросов, растянутый на траве парус и вытащенный на берег катамаран.
Но рука работала машинально, а сам он все сильнее прислушивался, все
внимательнее приглядывался к необычной команде.
Где-то через полчаса примчалась к берегу моторка. Выскочил на берег рослый
дядька со светлыми кудрями и выпуклым животиком под тельняшкой. Поговорил с
ребятами, хохотнул над чем-то, подошел к напрягшемуся Валентину. Добродушно
и без церемоний спросил:
- Можно глянуть, что нарисовали?
Валентин со вздохом отдал альбом. Дядька в тельняшке взглянул на верхний
рисунок, потом полистал. Уже по-иному, внимательно посмотрел на Валентина -
очень синими, с солнечными точками глазами.
- О, да вы профессионал...
Валентин неловко развел руками: куда, мол, деваться-то... Собеседник
протянул большую ладонь:
- Игорь Тарасов. Адмирал этой пиратской команды.
- Волынов. Валентин...
Пушистые брови Тарасова сошлись и разъехались.
- Простите... Тот самый?
- M-м... в каком смысле?
- Впрочем, что спрашивать. Авторский почерк, как говорится, налицо...
- Черт подери, неужели у меня и правда какая-то известность? - искренне
удивился Валентин.
- Рад познакомиться, - решительно заявил Игорь Тарасов. - И в этом
знакомстве, кроме удовольствия, есть для меня и кое-какая корысть.
Позволите изложить?
- Валяйте, - улыбнулся Валентин, поддаваясь напористой веселости Тарасова.
Оказалось, что Игорь Тарасов руководит ребячьим клубом "Репейник".
Вообще-то он, Игорь, работает в газете "Шаги науки", но газетка маленькая,
выходит раз в две недели, работа не бей лежачего, и почти все время Тарасов
отдает "вот этим обормотам". Занимаются они многими делами. В прошлом году
отправлялись в долгие походы на велосипедах, в этом начали осваивать
морскую науку. А еще у них есть кинокамера "Квадрат", и они затеяли съемку
мультфильма на тему нынешней школьной жизни и существующих в ней порядков.
И вот если бы Валентин... "Простите, как отчество?.. Ну и хорошо, что без
него..." Вот если бы Валентин заглянул к ним и глазом профессионала глянул
на придуманных и нарисованных ребятами персонажей... Раз уж его, Валентина,
и "репейчат" свела здесь судьба...
Валентин был благодарен судьбе.
В "Репейнике" он обрел наконец тот ребячий круг, о котором с детства
мечтал. Здесь он перестал ощущать дурацкую скованность, которой мучился
раньше, когда сталкивался с живыми, не нарисованными ребятами. Мало того.
Здесь они были такими, каких он очень хотел встретить в свои ребячьи годы и
не встретил: дружные, доверчивые, смелые, не дающие друзей в обиду... Через
неделю он стал своим среди своих. С Алькой Замятиным и Сережкой Демидовым
(художником от Бога!) он рисовал героев мультфильма "Привет, родная
школа!", расписывал с ребятами стены клубной кают-компании, таскал на
плечах малышей и пел вместе со всеми под гитару песни юного поэта и
музыканта Бориски Фогеля...
Мультфильм увлек его так, что этим делом он решил заняться всерьез и
попросил Сашку сконструировать домашний станок для мультсъемки (как
художник, Валентин работал для местной студии и раньше, но в технике съемки
ничего не понимал). Он решил попробовать себя в конкурсе
мультипликаторов-любителей (и попробовал потом, и победил)...
"Репейнику" жилось нелегко. Дамы из местного нарпросвета терпеть не могли
"тарасовскую банду" за независимый нрав, местное начальство старалось
выжить ребят из арендованного полуподвала. Игоря то и дело таскали на
всякие разборы и комиссии. Но "репейчата" не унывали.
Валентин с чисто мальчишечьей безоглядностью окунулся в ребячью жизнь. Это
было время расцвета "Репейника". Какие там люди собрались! Не просто клуб,
а спаянная команда. Особенно Алька Замятин, Бориска Фогель, Сережка Демидов
по прозвищу Винтик. И Галка Мушкетерша... А всего - двадцать пацанов и
девчонок, живущих как одна семья... С Игорем Валентин тоже сошелся довольно
коротко, хотя в Тарасове иногда и проскальзывала ревность: очень уж
"репейчата" "прилипали" к Валентину. Впрочем, ревность была без обиды. Тем
более, что ни на какое командирство Валентин не претендовал. Ему хорошо
было быть мальчишкой среди мальчишек...
И теперь все это - псу под хвост? На свалку? За что?
Так в барахтанье бесполезных мыслей провел Валентин больше суток. А вечером
вдруг позвонил Артур Косиков. Сказал будто давнему приятелю:
- Слышь, я к тебе заскочу сейчас. Кой-чего уточним...
Пришел и был не похож на вчерашнего официального Артура Львовича. Сразу
взял быка за рога:
- Я знаю, ты все в затылке скребешь. Но ты подумай, чудак человек, тебя же
не в доносчики зовут. Не просят стучать, если кто где анекдот трепанул или
продовольственное снабжение ругает. Да и все равно ты не стал бы это
делать... А вот характеристику настроений в кругу поклонников всяческих муз
- общую, даже без имен! Или, скажем, составить отзыв на какой-нибудь
попавший к нам изобразительный материал, проанализировать документы! Здесь
интеллигентный и независимый ум нужен!.. В конце концов, мужик ты или нет?
- То есть?
- Ну, тяжелое это дело, неприятное, я понимаю, - проникновенно заговорил
Артур, глядя на Валентина из-за съехавших очков. - Но оно же необходимое.
Государство без Ведомства не может, а Ведомство без информации - ноль. А
где ее брать - объективную, честную информацию? Только так... Ну, черная
работа, да, но разве по-мужски это - бежать от черной работы? Кто-то
должен...
"Психолог..." - с унылой злостью подумал Валентин.
Артур же сказал буднично, словно между прочим:
- Хлопот у тебя прибавится лишь самую малость. Зато, с другой стороны...
глядишь, зря дергать не станут.
- Ты чего имеешь в виду?
Артур ухмыльнулся:
- Знаешь, сколько "писателей" про тебя сочинения в разные места шлют?
- И вам в том числе?
- Спрашиваешь!.. Знаешь хоть, что тебе клеят?
- Догадываюсь, - сказал он сквозь зубы.
- Может, и не догадываешься. Мистицизм и чуждые идеи в искусстве книжной
графики, это само собой. А еще и растление наших славных деток, причем не
только идеологическое... Связался, мол, с пацанами из ребячьего клуба,
ошивается там каждый день, а зачем? Добро бы деньги получал, как
педагог-руководитель, а то ведь... С чего бы это?
- Пугаешь, что ли? - Тоненько, на грани ультразвука, зазвенело в ушах -
признак близкой ярости, когда уже не думаешь о самосохранении.
Но Артур проговорил примирительно:
- Не пугаю. Я-то вполне понимаю тебя... Но и ты пойми: нам очень нужны
умные люди. Знающие... А устанешь или надоест - иди с миром. Насильно не
держим.
Они сидели в комнате Валентина. В клетке чирикал бестолковый, не
разговаривающий, но любимый попугай Прошка.
"А ведь он не выживет без меня, подохнет", - подумал Валентин. Однако уже
без унылости и бессилия. С пружинной скученностью в душе. Он ясно посмотрел
в покрасневшие, кроличьи какие-то глаза Косикова... Нет, к самому Артуру он
ничего не имел. Делает свою работу человек, что с него возьмешь... Но какая
равнодушная к чужим судьбам сила стояла за Артуром Львовичем Косиковым,
несостоявшимся архитектором, шурупчиком всемогущего Ведомства! Сила,
которая почему-то считала себя вправе походя ломать жизнь любого человека,
в том числе и его, Валентина Волынова. Отрывать его от тех, кого он любит.
Губить его дело, растаптывать душу и самолюбие...
Кидаться под чугунный каток, чтобы он раздавил тебя, даже не заметив?
Оторвал бы от ребят, от Альки, Бориски, Сережки, Галки, от восьмилетнего
"репейного" барабанщика Антошки Лапина, которого все вместе укрывали и
защищали от пьяницы отчима? От славных бесенят Светки и Юрика Петушковых -
любимцев "Репейника"? От той незамутненной жизни, которую он наконец-то
нашел в конце третьего десятка жизни?
Валентин сказал с усмешкой готового к решению человека:
- Сейчас ты разумно аргументируешь. А зачем же вчера-то этот спектакль
устроили? С вызовом, с мобилизацией...
Артур Львович Косиков ухмыльнулся с неосторожной ноткой самодовольства:
- Методика. В соответствии с рассчитанным индексом вербуемости. Для
начала-то всегда нужна затравка...
- Значит, затравка... Индекс... - без выражения сказал Валентин.
- Ага... Ну так что, а? Заметано?.. Данилыч, правда, говорил, что я зря
спешу. Мол, тебе надо не меньше трех дней, чтобы согласиться... А по-моему,
он это зря. А?
- Зря, - кивнул Валентин. - А ля гер ком а ля гер...
- Что?
- Я сказал: на войне как на войне.
- А! - по-своему понял Артур. - Ну, я говорил, что все будет о'кей. Что ты
свой человек...
3
Итак, они сидели друг против друга - Валентин на кровати, Абов на
откидушке.
- К вам-то, я полагаю, это не относится. Фактор страха, - повторил Абов.
Кажется, без всякого подтекста.
- Отнюдь... Очень даже относится. Относился, вернее... Индекс вербуемости
был рассчитан точно, - тяжело сказал Валентин. - Ко мне не относится
другое. Я никогда не был "вашим" человеком.
- Как это? - Припухшие веки Абова живо шевельнулись и опустились, маскируя
острый интерес. Это напускное равнодушие отозвалось в Валентине неожиданно
болезненным уколом. И вдруг захотелось горько выплеснуть одному из этих то,
что долго носил в себе. Не отрывочными намеками, как раньше, а открыто, от
души. Тем более, что твердым болезненным комком сидел в памяти случай с
Илюшкой и Мухобоем, а за поясом тяжело ощущался "бергман". И злая досада
требовала выхода.
- Для начала один давний случай, - неторопливо и чересчур спокойно начал
Валентин. - Лет этак шесть назад я с небольшой делегацией
художников-графиков оказался в сопредельной и весьма дружественной в то
время республике Магнал, на берегу Большого пролива. Жизнь у нас была
вольная, никого из вашей фирмы к нам не приклеили, полагая, видимо, что
достаточно меня. Вечерами шастали мы по приморским кабакам, и там "нащупал"
я одного местного торговца сувенирами. Коричневый, сморщенный такой, но
крепкий мужичок. Он обменивал на всякое иностранное барахло и продавал за
любую валюту морскую добычу. Раковины, кораллы, препарированных черепах и
морских звезд... А скоро стало понятно, что этот жучок кофейного цвета -
шеф большого подпольного бизнеса, морскую живность добывал он не сам, а
нещадно эксплуатировал вместе с помощниками местных ребятишек, платил им
дырявые гроши... Дома, в очерке о состоянии дел в этой республике (а
состояние, кстати, было фиговое, пока она не перестала якшаться с нами),
упомянул я и об этом "подданном царя Нептуна". Уверен был, что наши
просигналят, как положено, а полиция дружественного государства возьмет
мужичка. Оказалось иначе. Как узнал я гораздо позднее, наши занялись
мужичком сами. Быстренько раскололи, надавили (индекс-то разработан) и
сделали из мужичка своего агента... Возможно, и сейчас работает...
- Ну и?.. - слегка удивленно сказал Абов.
- В смысле "ну и что тут такого"?
- Именно. Дело есть дело...
- А те пацаны? - тихо сказал Валентин. - Почему до них никому не оказалось
дела? Они-то по-прежнему за гроши надрывают легкие, зарабатывают
хронический энурез и, возможно, тонут, не рассчитав сил!.. Крошечная деталь
на фоне мировых событий (да и наших, в Федерации, тоже). Однако в ней - вся
"мораль" славного Ведомства, стоящего на страже "самой гуманной
государственности"... А?
Абов опять побарабанил белыми пальцами по колену.
- Знаете, я ведь во многом согласен с вами...
- "Но..." - подсказал Валентин.
- "Но", разумеется, есть. Однако что там... Наверно, вы могли бы привести
примеры и поярче. Не из заморской жизни, а из нашей. Да и сам я...
- Мог бы! Но, надеюсь, вы понимаете, что с самого начала у меня не было
желания увеличивать число таких примеров своей службой Ведомству? А оно от
меня этого хотело...
Абов поглядел понимающе, без упрека:
- И вы повели двойную игру...
- Не было двойной игры, - жестко сказал Валентин. - Потому что в вашу
пользу я не играл никогда.
- Судя по всему, вы были достойным противником Ведомства, - не поднимая
век, сказал Абов. Со смесью уважения и насмешки. Впрочем, насмешки -
больше.
- Конечно, я микроб в вашем понимании, - без обиды согласился Валентин. -
Однако акула может ухватить зубами рыбу и зверя, а вот микроб - труднее...
- Но может проглотить...
- А я и был проглочен, черт возьми! И приходилось вертеться в этом вонючем
чреве!.. И не запачкаться о всякое дерьмо, конечно, было невозможно...
Артур врал, разумеется, что Валентину придется давать лишь общие сведения и
быть кем-то вроде эксперта. Пришлось и характеристики писать на разных
деятелей искусства, и делать нечто вроде репортажей из кулуаров съездов и
фестивалей... Тошно, гадко было на душе, и одно утешение, что, слава Богу,
сумел никому не повредить, а порой и отвести от кого-то идиотские
подозрения. Зато на нескольких провокаторов, которых ему знать не
полагалось, но которых он вычислил довольно быстро и безошибочно, с
удовольствием накатал с три короба. Вычислить было не трудно, потому что
эти типы, как и заморский торговец, работали со старанием, но на страхе...
Противно было и стыдно, когда на "явке" - в дешевом гостиничном номере или
в задней комнате какого-нибудь окраинного магазинчика - он писал под
сопение сидевшего рядом Артура: "По вопросу о (фамилия, имя, отчество,
место службы) информатор может сообщить следующее..." А в конце (если
только речь шла не о дураке стукаче из Артуровой обоймы) он выводил: "О
политически-оппозиционных и ущербных высказываниях и поступках данного лица
информатор сведениями не располагает". И чужая, с нелепой закорючкой
подпись: "Свирский".
- А почему - Свирский? - спросил Артур, когда Валентин по его требованию
выбрал псевдоним.
- Была в давние времена у меня любимая книжка "Рыжик", писатель Свирский
сочинил. И самого меня Рыжиком звали... в детские розовые годы, когда все
мы были чисты и бескорыстны, - разъяснил Валентин.
Артур Косиков не понял грустной иронии. Не всегда он отличался
догадливостью. В сыскных вопросах он был весьма неглуп и опытен, а в
житейском плане и в понимании человеческих натур за рамки индекса
вербуемости не выходил, туповат оказывался. Неужели и другие такие же?
Валентин не знал, общался только с Косиковым.
Общались они, кстати, не по одним лишь ведомственным делам. "Ничто
человеческое" оказалось не чуждо Артуру Львовичу Косикову. Скоро он
повадился по-приятельски захаживать к Волынову, оказался любителем Франсуа
Вийона, анекдотов (в том числе и политических - между "своими" можно),
западной живописи (особенно с женской натурой) и хорошего коньяка.
Случалось, они усиживали по бутылке за вечер. Валентин держался, чувствуя
себя кем-то вроде зоолога, изучающего странное незнакомое существо. Артур
же непритворно хмелел. Жаловался на жену и паршивую квартиру. Иногда просил
взаймы и потом не отдавал. Валентин не отказывал, убеждая себя, что платит
за свою безопасность и свежую информацию.
А информации хватало! Артур не раз (возможно, из хитрого расчета), хихикая,
пересказывал, а то и показывал письма, которые слали в органы недруги
Валентина. Писали некоторые коллеги - живописцы и графики. Набор "сведений"
был достаточно широк, хотя и не нов - от "позорящей звание честного
художника внебрачной связи с некой разведенной особой В. Галушкиной" до
"подозрительных контактов с иностранцами" и от взяток (!) до "увлечения
безыдейно-формалистическими тенденциями в искусстве книжной иллюстрации".
Познакомился Валентин и с письмом добрейшего старосты местной ассоциации
художников-графиков. Сей известный в стране мастер, отдавая должное
талантам молодого иллюстратора Волынова, отмечал в то же время излишнюю его
самоуверенность, некоторую зыбкость идеологических позиций и выражал
осторожное сомнение в целесообразности включения В.В. Волынова в состав
делегации для поездки на Пражскую конференцию мультипликаторов-любителей...
Скандальные пенсионеры, пытавшиеся выжить шумный "Репейник" из полуподвала,
добродетельные просвещенцы, "обеспокоенные судьбой беззащитных детей из
"этой антигосударственной организации", не забывали и "не в меру
пользующегося своей известностью художника Волынова, который учит детей
снимать мультфильмы, подрывающие основы педагогики и нашей идеологической
системы"... Причем письма об этом шли и через год, и через два, и через
три, когда Валентин уже перестал бывать в "Репейнике". К тому времени Игорь
Тарасов имел неосторожность жениться и скоро уехал из города, чуть не со
слезами распрощавшись с "репейчатами". Прежние ребята выросли. С новыми
пацанами и с новым руководителем той дружбы уже не было. Он стал захаживать
к ним лишь изредка, а потом и совсем перестал. Но благодарность к
"Репейнику" сохранил навсегда - за то, что клуб помог преодолеть вечное
смущение перед детьми, разбил между Валентином Волыновым и ребятами стенку.
Теперь Валентин среди любых мальчишек и девчонок быстро делался своим...
Да, а письма шли. Почти любое из них при "раскрутке дела" могло художнику
Волынову надолго испортить жизнь. А теперь, читая очередную "телегу",
Валентин, чего скрывать, испытывал злорадное и приятное чувство
защищенности. Хотя от "щита" нехорошо попахивало.
"Не от щита, а от тебя самого, - порой беспощадно говорил себе Валентин. -
Чего нос зажимать, если оказался с ними..."
В отличие от "необъявленного сотрудника" Свирского, ротмистр ведомственной
службы Косиков сомнений и угрызений не испытывал. Да и с чего бы? Он любил
свою работу и был, если хотите, романтиком тотальной слежки и борьбы с
инакомыслием. Он искренне верил в государственную важность поиска
злоумышленников, нарисовавших углем бараньи рога на уличном портрете
Верного Продолжателя или написавших на заборе: "Федеральная лига + мафия =
нерушимый предвыборный б
...Поділитися у соцмережах
