Жанр: Электронное издание
DARKMAN
...я в половине восьмого утра, когда в здании
начинали появляться первые энтузиасты - "жаворонки", встающие с
солнцем. Правда, сентябрьское солнце только-только показалось над
горизонтом.
Полчаса ушло на переговоры с Гиппократом и Пироговым -
хирургическим инком, с которым Клим работал постоянно, а также на
подготовку операционной; потом пришел Заремба.
- В генофонде человека используется всего три процента записей в
ДНК, - заявил он с ходу, проходя к операционной камере, у которой
стоял Мальгин. - Интрасенсы берут у природы чуть больше - до десяти
процентов. А тебе мы сделаем все сто, будешь первым супером. Ну что,
начинаем?
- Не гони лошадей, - остудил коллегу Клим, несколько отвыкший от
манеры поведения молодого нейрохирурга. - Где твой хваленый математик?
- Сейчас явится, любит точность.
- Он сделал, что я просил?
- Это человек слова, почти как ты, сказал - сделает. Если ты
человек-да, то он - человекогора-да. Так я подключаюсь к машине? - И
Заремба, не дожидаясь ответа Мальгина, залез в кокон-кресло
хирурга-ассистента. Он должен был быть ведомым хирургом, ведущим был
сам Клим, хотя операцию планировалось провести на его мозге.
Ровно в девять пришел Железовский, одетый в ослепительно белый
кокос, который немного скрадывал его мускульный рельеф.
- Доброе утро. - Математик подал Климу три булавки
кристаллозаписи. - Здесь прогноз и динамически-информационная модель
ситуации. Работа нашего Большого Мыслителя, так что ваш Гиппократ
должен проглотить, не подавившись. Вероятность благоприятного исхода
ноль пятьдесят семь, не мало?
- Маловато, конечно, - раздался вдруг сзади чей-то уверенный,
гортанный голос, и в операционный бокс вошел энергичный жизнерадостный
Джума Хан, одетый по самой последней моде: при движении драконы и
ящеры на его рубашке и брюках становились трехмерными и очень
натурально разевали огненные зубастые пасти. - Я, кажись, вовремя.
Мальгин с радостным недоверием пожал протянутую руку и, не
удержавшись, сунул палец в пасть одного из драконов. Дракон цапнул его
за палец, неощутимо, конечно, однако руку Клим отдернул. Повернул
вошедшего лицом к оглянувшимся Зарембе и Железовскому.
- Это Джума Хан, бывший врач "Скорой", сейчас гриф безопасности.
- Знакомы уже, - буркнул Заремба, но руку Джуме пожал.
Тот с уважением окинул взглядом фигуру математика, посмотрел на
Мальгина.
- Возьмешь ассистентом? Думаю, навыков контрольхирурга я еще не
утратил.
- Ты что же, знаешь, чем я буду заниматься?
Хан посерьезнел.
- Конечно, знаю, иначе не успел бы к началу эксперимента. Кроме
того, я работал в эм-синхро Европы по этому вопросу и специально
готовился для спарринга.
Медики переглянулись. Лишь Железовский остался невозмутимым,
превратившись в статую.
- Безопасность? - догадался Мальгин.
- Они отрабатывают "срам". - Джума пожал плечами. - Их можно
понять. Кстати, Карой просила тебя позвонить ей до операции.
Хирург молча направился к операционной камере, снимая рубашку.
Торс его был перевит мышцами, даже в сравнении с Железовским он
проигрывал мало. Джума и сам был развит неплохо, однако смотрел на
спину Мальгина с чувством зависти.
- Садись, - сказал Клим через плечо, - будешь ассистент-дублером
Ивана, он - ведомый. Заодно и побреешь.
- Ты собираешься брить голову? Зачем?
- Клим, не порть шевелюру, - вмешался Заремба. - Пирогов
подтвердил, что бритье головы не обязательно, аппаратура возьмет тебя
и так.
- Включайте подготовку: мытье, бритье, наложение сетки и прочее. -
Мальгин остался непреклонен. - Я хочу исключить малейшую возможность
искажения картины.
И Джума с Зарембой проглотили вертевшиеся на языке возражения.
- Усаживайтесь, подгоняйте кресла и КПР.
Трое без лишних слов заняли места у камеры, запеленались в кресла,
закрыли глаза. Информация из камеры и от инков поступала им напрямую в
мозг через дисциплинатор и контуры пси-развертки. Мальгин полулег в
кресло, специально подготовленное таким образом, чтобы пациент мог
видеть все операционное поле и корректировать работу хирургического
инка, который командовал тончайшими магнитными и лазерными сканерами,
энцефалоскопами, аппаратами считывания и записи информации, контроля
давления, сердечного ритма и другим оборудованием.
- Брейте быстрей, - сказал Клим.
- Потерпи, сейчас сделаем из тебя бильярдный шар, - проворчал
Джума. - Только зря ты это делаешь.
Через четверть часа голова хирурга отражала свет, как полированное
дерево.
- Красавец! - восхищенно сказал Заремба. - Был бы женщиной -
целыми днями...
Но Мальгин не дал им времени на шутки.
- Поехали!
- Ни пуха! - суеверно перекрестился Джума.
- К черту!
И Мальгину показалось, что кто-то огромный и сильный, но добрый и
мягкий осторожно вынул его мозг из черепа и поместил под струю текущей
воды.
Сканер воспроизвел перед ним трехметровую проекцию мозга. Каждый
участок имел свой цвет: зеленый - левое полушарие, желтый - правое,
серый - мозжечок, белый - промежуточный мозг и так далее, и в каждой
области коры и глубинных структур выделялись черные и красные зерна -
"черные клады", не имевшие выхода в сферу сознания. Что они хранили,
какие знания, какими последствиями грозило их вскрытие, медицина пока
не знала.
- Параллельный перенос готов, - просочился в уши пси-шепот
Зарембы; он имел в виду готовность аппаратуры записи, подключаемой в
случае непредвиденных осложнений и берущей на себя выход чужой
информации.
Рядом с проекцией мозга возникло его схематическое объемное
изображение с расписанными векторами нейрохирургического вмешательства
- модель операции, рассчитанная Железовским.
Стрелка под номером "один" запульсировала, раздался пси-голос
Пирогова:
- Энцефалон - церебрум - телеэнцефалон, программа "бэта", прогноз
три к одному, гипотетическое подключение родовой памяти и маатанского
"введения": основные рефлексы.
Шум в голове усилился: "поток воды" набирал скорость. Со зрением
стало твориться что-то странное: форма предметов начала плыть,
цветовосприятие изменилось, изображение перед глазами задрожало,
принялось мигать. Где-то послышались голоса, возгласы, смех, гулы и
свисты... На фоне черной плоской доски, появившейся "перед глазами" -
отражение поля связи, - всплыли строки:
Стал мигать обвал сознанья; Вот, казалось, озарятся Даже те углы
рассудка, Где теперь светло, как днем.
Пастернак, подумал без удивления Мальгин, как нечто ординарное
восприняв выходы-причуды собственной памяти.
Снова послышался смех и вслед за тем голос Зарембы, тихий, но
отчетливый:
- Все в порядке, мастер, это заговорила твоя первая сигнальная.
Набит ты стихами и ненужными переживаниями изрядно.
- Не отвлекайся, Иван, - долетел недовольный возглас Джумы, - это
слой культуры... которой тебе пока еще не хватает. Дыхание,
альфа-ритм, кардиограмма - в норме.
- Есть выход! - вклинился в разговор Пирогов.
Мальгину вдруг показалось, что у него шесть рук и по крайней мере
две головы. Ноги он перестал чувствовать совсем, сознание раздвоилось:
он ощущал себя лежащим в операционном кресле и одновременно висящим в
пустоте, в невесомости!
Тело отвердело, покрылось кристаллической чешуей, а вместо сердца
зашевелилась и принялась пульсировать раскаленная добела масса -
"солнечная материя" в упругой оболочке, грозящей вот-вот лопнуть.
Дыхание стало ненужным, мысли вспыхивали в темных подвалах "обеих"
голов сверкающими полотнищами реклам. Мальгин потерял ощущение
времени, он "листал" справочник маатанской жизни, ничему не удивляясь
и в то же время с безмерным удивлением. Звуки, приходящие извне,
обрели вкус и цвет, изображения предметов и картин - плотность, вес и
запах, сложнейшие гаммы запахов...
- Отсечка дыхания! - пробился в пустоту двух голов чей-то колючий
красный голос. - Остановка сердца! Включаю водитель...
- Синестезия [Синестезия - смешение чувств.], - вторил первому
второй голос, фиолетовый с синим. - Дели каналы приема, Иван.
Состояние трансляции.
- Информтоксикоз, - гулко врезался в сознание еще один голос,
оранжевый, с металлическим привкусом. - Отсоединяю связь с
комиссуральными волокнами, пошел блок.
Мальгин с огромной высоты упал на землю, но мягко, без особых
болезненных ощущений, и оказался в кресле. Зрение прояснилось. В
голове продолжало шуметь и всхлипывать и, как заноза, торчало ощущение
заползшего туда жука.
- Может быть, остановим? - спросил Джума; гортанные интонации в
голосе его усилились.
- Пару минут отдохну и продолжим, - отрезал Мальгин, пытаясь
выковырнуть из головы застрявшего "жука".
Гиппократ и Пирогов перебросились между собой какими-то репликами,
но скорость их разговора лежала далеко за пределами человеческих
реакций.
- "Черные клады" - это преобразованные нейронные ансамбли, -
сказал Пирогов уже в нормальном темпе. - Чистый стаз криптогнозы в
сферу сознания невозможен, только эмиссионный перевод в глубокую
память. Вызов информации оттуда будет зависеть лишь от волевых
возможностей перципиента.
Мальгин смотрел на изображение своего мозга, пульсирующее огнями,
и считал черные и алые зерна - их набралось около двух десятков, а
было прощупано лишь одно из них.
- Не буди лихо, пока оно тихо, - пробормотал хирург.
- Что? - просочился вопрос Зарембы. - Что ты сказал?
- Поехали дальше.
И опять сквозь голову с шумом "полился поток воды", несший внутри
себя "пузыри" странных ощущений.
Повторилась метаморфоза со зрением, чувства смешались,
контролировать операцию снова стало невозможно, приходилось опираться
лишь на рекомендации Пирогова и реплики хирургов. Молчал только
Железовский, контролирующий совпадение хода операции с рассчитанной им
моделью. А потом голову пронзила такая боль, что Мальгин едва не
закричал, с трудом удержав готовый сорваться с языка приказ прекратить
операцию.
Пирогов и Гиппократ, правда, уловили его желание, но Клим успел
послать им яростное "вперед"!
Перед глазами появился отец, покачал головой, что-то говоря, но
что именно - Мальгин не расслышал. Отца сменила мама, укоризненно
грозя ему пальцем. И ее голоса Клим не услышал, в ушах стоял
стоголосый стон пси-реки, рвущейся сквозь плотину мозга... Мелькнул в
стороне Таланов, бежал навстречу Заремба - руки в карманах, Джума
держал на руках плачущую Карой и отворачивал лицо, но все равно видно,
что лицо у него измученное и несчастное. Что-то кричал Ромашин, сидя
верхом на глыбе "черного человека", Майкл Лондон - наполовину тигр,
наполовину человек - готовился к прыжку, и во все небо улыбался
загадочно, с превосходством в глазах, Даниил Шаламов...
Очнулся Мальгин от наступившей звонкой тишины и ощущения безмерной
пустоты в голове.
- Нейровегетативная стабилизация, - прошелестел чей-то бесплотный
голос (Гиппократа? Пирогова?). - Двигательный покой. Нарушений в
программе нет. Мнемозапас девяносто девять.
- Как ты себя чувствуешь? - сквозь толщу безразличия прорывался
возглас Джумы.
Нормально, мысленно ответил Мальгин. Долго еще?
- Вскрыли половину. - Это уже Заремба. - Кое-что не удалось
перенести чисто, отсюда болевые нейронаводки, анестезия справляется не
сразу. Потерпишь?
- Можем остановить вообще, - предложил Джума.
- Нет, - отрезал Мальгин. - Не останавливайтесь, что бы ни
случилось. Дальше самого себя я не убегу, а с моими реакциями
аппаратура справится, она даже шизофреников выдерживает.
В третий раз невидимый, но отчетливо слышимый водный поток хлынул
сквозь мозг, растворяя в себе мысли, путая чувства, заполняя огромный
объем головы пеной неизведанных эмоций и непереводимых на человеческий
язык понятий... А затем Мальгин, оставаясь в сознании, с отчетливым
всплеском нырнул в серый омут глухоты и полного отсутствия каких-либо
чувств. Вереницей стали проплывать мимо (слева? справа? внизу?
вверху?) бесплотные призраки невиданных прежде фигур, но определить их
форму Клим не мог, просто не знал, что эти многомерные фигуры - не
плод его воображения, а отраженные подсознанием информационные блоки и
цепи.
Ощущение "погружения в омут" не пропадало, хирурга засасывало
куда-то глубоко "вниз", в преисподнюю, ощущаемую, как вязкий
колышущийся мрак. Что-то черное, огромное, без рук и ног, ворочалось
там и открывало пасть, собираясь поглотить человека целиком. Однако
ужаса Клим не чувствовал. Затопленный безразличием ко всему, в том
числе и к себе, он просто ждал, чем все кончится.
Лишь однажды извне прорвались какие-то далекие раздражающие вопли,
звонки, ужасный болезненный шум, и тут же все стихло. Кругом царили
тишина и покой да наплывала, становясь гуще, серая вязкая жижа, сквозь
которую просматривалось мрачное черное дно этого мира.
"Тону", - выплыла откуда-то вялая мысль, написанная белым дымом на
сером фоне. Дым свернулся в струйку и растворился в мутной серости.
Второе слово было уже полупрозрачным, Мальгин с трудом разобрал его:
Купава... Третье было совсем прозрачным - не имя и не название
предмета или явления, странное слово, ласковое, хрупкое... но удержать
его в сознании Клим уже не смог...
И вдруг снова где-то далеко-далеко, на краю света, приоткрылась
дверца в иной мир, раздались дивные, волшебные, чарующие звуки,
потрясающе чистые и прекрасные, всколыхнувшие серую муть и вонзившиеся
в сердце сладкой томящей болью...
Музыка, проговорил кто-то внутри Мальгина. Слово почему-то
волновало и звало куда-то, сама музыка уже пропала, но ощущение
неудобства осталось. Рядом кто-то стоял... и смотрел на него... кто-то
знакомый и добрый... протягивал руки и звал, без голоса, а звал...
- Что? - спросил Мальгин, не ощущая ни губ, ни языка.
И услышал наконец:
- Пора вставать, сынок.
Он открыл глаза.
Деревенская изба, белый потолок, русская печь с лежанкой, в углу -
иконка. Он лежит на кровати, маленький, в белой рубашонке, а над ним
склонилось сморщенное, морщинки - лучиками, улыбающееся доброе лицо.
- Отямился, родимый? Вот и хорошо, пройдет онава [Слабость,
утомление (древнерус.).], не рюмзай, побежишь к друзьям...
- Бабушка, - прошептал, давясь слезами, Мальгин. - Я заболел, да?
Серая муть, глухой шум, чьи-то птичьи голоса:
- Пошел, пошел! Иван - активируй назион...
- Многовекторное сканирование!
- Корпус каллозум - ноль...
- Энцефалон - ноль...
- Церебрум - слабые импульсы, пульс нитевидный...
- Давление сорок на десять...
- Пошел, пошел, дальше - вегетативная симпатика, парасимпатика -
аппаратно, периферия - эгостеника...
Новый наплыв.
Он сидит на траве и ревет, рука по локоть красная, в сыпи. И голос
над головой, певучий, ласковый:
- Острекался, баловень? Говорила - там крапива, а ты все сам
норовишь проверить. Ну ладно, мы ее, лихоманку, сейчас полечим.
Удар, клубы пыли кругом, серое с желтым, и белые просверки, как
сполохи далекой грозы, и те же птичьи голоса:
- Фибрилляция... сердечно-сосудистая заработала...
- Гипервентиляция!
- Стереотаксический контакт - зеленый ноль...
- Таламус, ретикулярная, восходящие - норма... легкие, почки,
селезенка - пока аппаратно...
- Вылезет, парень сильный. Аристарх, убери отрицательные
гармоники, он все время скатывается... гипофиз, апифиз, щитовидка -
норма...
Еще наплыв.
Пруд. Мелкий дождь. Сыро, холодно, тоскливо... И голос сзади:
- Вот он где, тохтуй [Тохтуй - баран, у которого только что
появились рога.] наш привередливый. Что квелый такой? Ну, поссорились,
а прав ли был? А если и прав, мужчина ты или михлюй [Михлюй - зевака,
разиня.] ушастый? Досыть хмуриться, прошла падорога - пройдет и назола
[Падорога - непогода, назола - печаль, тоска (древнерус.).]...
Боль!
Тягучая, дергающая, саднящая боль... в голове, в животе, в сердце,
во всем теле... И глухой шум, и грохот скатывающихся в бездну камней,
и он - висящий над бездной. Откуда-то из мглы протянулись вдруг
сильные руки, поддержали, отнесли от пропасти, уложили на траву...
- Оклемался! - Голос громкий, радостный и знакомый.
- Джума! - заикаясь, выговорил Мальгин. - Я жив?
- Порядок! - ответили ему со смехом.
"Что случилось?" - хотел он спросить, но не успел: наступила
темнота.
Глава 7
Как самочувствие?
Этот вопрос преследовал Мальгина каждые полчаса в течение суток
после операции, вошедшей во Внеземной информационный банк медицинских
сведений под названием "Выявление "черных кладов" - закодированных
генных записей в мозгу человека"; звонили коллеги по работе, друзья,
знакомые, родственники, неизвестно каким образом узнавшие о
рискованном эксперименте. Дважды звонили Ромашин и отец, потом Карой,
и лишь Купава не позвонила ни разу. Скорее всего она ни о чем не
знала, как и ее добровольный информатор Марсель Гзаронваль, он же
Семен Руцкий, перешедший из отряда курьеров-спасателей на работу в
один из районных центров службы сервиса.
Мальгин должен был находиться под наблюдением врачей в институте
еще как минимум трое суток - по рекомендации Гиппократа, но уже через
сутки не выдержал и буквально сбежал домой. Его мотивировки
"прекрасного самочувствия" не возымели бы никакого действия, если бы
не поддержка хирургического инка, не выявившего послеоперационных
патологий, и директора института Стобецкого. И лишь последний знал,
что его собственное решение основано на согласии службы безопасности,
контролирующей пациента своими средствами.
Клим и вправду чувствовал себя сносно. Ушли головные и
фантомальные боли - беспричинные, от срабатывания перенапряженных
нервных узлов, шум в ушах прекратился, вялость и сонливость
улетучились, и лишь мышечная слабость напоминала о буре, бушевавшей
недавно в голове, поднявшей на ноги все иммунно-защитные резервы
организма.
Ничего сверх обычного восприятия окружающего мира Мальгин не
ощущал и даже почувствовал легкое разочарование, когда попытался ночью
"напрячь" центры новых знаний и у него ничего не получилось. Но потом
вспомнилось: "чтение темного знания возможно только при огромном
напряжении воли", - и хирург успокоился. Время огромного напряжения
еще не пришло, да и кто знает, что это такое и как проявляется?
Домой его провожали Заремба и Джума Хан. Железовский ушел из
института сразу после операции, довольный результатом и полным
соответствием своей модели с ходом эксперимента. Уходя, он кинул
загадочную фразу (ее привел Джума): "Что ж, еще одним стало больше..."
Что он хотел этим сказать, догадаться было трудно.
- Знаешь, на кого ты похож? - сказал безопасник, уложив Клима в
спальню под надзор переносного медкомбайна. - Вылитый Фантомас. Но
тебе эта прическа идет из-за высокого лба. Лежи теперь, привыкай.
Кормить мы тебя будем сами, точно по времени, ты понимаешь. Вот это
пойло будешь пить, как минимум, три раза в день. - Хан поставил у
изголовья кровати графин с темно-рубиновым зельем. - Это
общеукрепляющий бальзам, целый комплекс трав и снадобий. Вообще-то
первое время я бы у тебя пожил, а?
- Или я, - вставил Заремба, изучающий жилище хозяина. - А это кто?
Кого-то она мне напоминает.
Мальгин перевел взгляд: Иван разглядывал стереографию Купавы в
детстве, здесь ей было двенадцать лет.
- Это моя... Наяда.
- Сестра, что ли? Ты о ней не рассказывал.
- Наяды - нимфы родников и ручьев, феи печали, - улыбнулся Джума,
глядя на Мальгина прищуренными глазами. - Но надо признаться, ты нас
удивил, мастер.
- Чем? - тихо спросил Клим, прислушиваясь к тонкому замирающему
звону в голове: словно кто-то нежно тронул струну гитары.
- Да уж, было дело, - согласился Заремба, оживляясь. - Лежишь в
полной отключке, глаза под лоб, и вдруг начинаешь давать указания
Пирогову - куда направлять лучи сканера. Мы обалдели! Да и еще моменты
были интересные.
- Какие? - Внутри что-то болезненно напряглось, на колонке
медкомбайна вспыхнули алые огоньки: инк аппарата зафиксировал
ухудшение состояния пациента.
- Потом, потом об этом, - быстро сказал Джума. - На, выпей.
Мальгин послушно выцедил стакан почти черного, с рубиновым
просверком, напитка, уперся требовательным взглядом в Зарембу:
- Выкладывай.
Молодой нейрохирург помялся, посматривая на недовольного Хана.
- Да, в общем-то, ничего такого... один раз показалось, что ты нас
всех внимательно рассматриваешь... с закрытыми глазами. Ну и тому
подобное. Тебе все Гиппократ расскажет, попозже, когда окрепнешь.
Главное, что нам еле удалось тебя вытащить из Запределья... - Иван
осекся, виновато поглядев на Джуму.
- Вот как? - Мальгин тоже посмотрел на врача. - И как вам это
удалось? Я действительно одно время чувствовал, что меня затягивает
серая трясина.
- Трясина полного покоя, - буркнул Джума.
- Ни один раздражитель не действовал, и тогда он, - Заремба кивнул
на Хана, - откуда-то притащил в операционную малый синтезатор
"Паганини" и начал играть. Ты и выкарабкался.
- Музыка, - прошептал Клим, вспоминая волшебные звуки. - Я так и
подумал - музыка. Выходит, я твой должник, Джу...
- Сочтемся. - Джума Хан легонько похлопал Мальгина по руке. - К
счастью, мои музыкальные пассажи затронули твою родовую память и
потащили цепочку положительных ассоциаций, иначе процесс
восстановления твоего "я" затянулся бы. Отдыхай, я приду вечером.
Спасибо, хотел сказать Мальгин, но передумал: Джума не нуждался в
одобрениях, а благодарность чувствовал и так.
Он засыпал и просыпался каждые полчаса и снова засыпал под мелодию
дождя, и длилось это состояние почти до вечера, когда наконец удалось
справиться с сонливостью и расслабленными мышцами. Приходил ли
кто-нибудь к нему, Клим не помнил, а выяснять у "домового" не стал.
Душа остановилась у глубокого провала в неизведанные глубины психики и
жаждала покоя, и даже мысли о Купаве и обо всем, что было с ней
связано, не создавали привычного фона тоски и безнадежности.
Сначала Мальгин удивился такому безразличию, потом подумал о
нейролептанальгетическом барьере, который ему обязаны были поставить
хирурги, и успокоился. Состояние покоя пройдет, а с тоской бороться
нет смысла: он до сих пор барахтается в болоте собственных оценок
происходящего и нравственных норм, внушенных ему с детства, и не
знает, что делать. Купаву не вернуть. Да и в особой опеке она не
нуждается. Должна же она соображать, куда могут завести ее попытки
ловить кайф с помощью наркомузыки. Хотя... кто знает, поймет ли,
друзья у нее не из клана заботливых помощников. Вот за дочкой надо
присмотреть. Ребенок-то мой, - вслух проговорил Мальгин, разглядывая
себя в зеркале. С другой стороны, еще жив Даниил, и, чтобы разобраться
в ситуации, необходимо его присутствие. Надо помочь Ромашину в его
реабилитирующем поиске, это снимет груз вины с обоих. Что касается
Купавы, то... может быть, есть смысл запретить себе думать о ней,
включив свои новые "блоки"?
Мальгин усмехнулся, покачал головой.
В кого ты превратился, "человек-да"? Неужто так и будешь теперь
жить с синдромом раздвоенности и нерешительности? Не пора ли вернуть
прежнюю формулу характера - воля, плюс твердость духа, плюс
убежденность в своей правоте?
Не пора ли сосредоточиться именно на этом?
Он напрягся и сосредоточился, в голове тихо лопнула гитарная
струна, серый ливень хлестнул, казалось, из окна сквозь голову, родив
необычные ощущения, и все стихло. Перед глазами заколебались предметы
домашней обстановки, сердце болезненно сжалось. Хирург ухватился за
раму кровати, закрыл глаза, расслабился.
Спокойно, парень, напрягаться тебе еще рано, слаб. Давай-ка думать
о приятном, например, об ужине.... или лучше о чистой родниковой воде,
о реке, лесе, грибной охоте наконец... Отпустило? Ну и слава Богу! Из
спальни засвистел медкомбайн.
- Слышу, слышу, эскулап, - с досадой отозвался Клим, осторожно
отрываясь от стены. Прошлепал в спальню, выпил стакан рубинового
бальзама и направился в душ. Купался долго, то с тихим наслаждением, с
подвыванием, то с воплями и хлопаньем по спине и бокам, а когда
вытерся и прошествовал в халате к "домовому", собираясь послушать
новости, в гостиную вошла Карой.
С минуту они молча смотрели друг на друга, потом у Мальгина снова
сработал какой-то музыкальный, "струнный" переключатель, в голове
прошумел теплый ветер, и хирург уловил слабый пси-шепот в
сопровождении волны грустных и одновременно вызывающе-дерзких
настроений. Шепота он не разобрал, а "пакет" настроений исходил от
Карой, с любопытством разглядывающей его голый череп. Где-то глубоко в
колодце памяти на черном фоне мелькнул тающий мираж лица - кто знает,
чьего? - и Мальгин очнулся.
- Привет.
- Я думала, что ошиблась квартирой, - проговорила женщина низким
голосом вместо приветствия. - А знаешь, тебя безволосие не портит -
лоб настолько высок, что скрадывает отсутствие волос.
- Спасибо, - хмыкнул Клим, размышляя: показалось ему или нет, что
он "подслушал" мысли Карой, вернее, увидел ее эмоциональный портрет.
- Меня прислал Джума, - продолжала гостья, морща носик и
оглядываясь в нетерпении: разбираясь в своих новых ощущениях, Клим
забыл предложить ей сесть. - Но я думала, что вы, мастер, лежите и
нуждаетесь в лечении и уходе.
- Нуж
...Закладка в соц.сетях
