Жанр: Электронное издание
43_107
...и
и Италии.
Пруссия была настоящим государством в самом
глубоком смысле этого слова. Тут, строго
говоря, вообще не существовало частных лиц.
Каждый, живший в этом организме, функциониров
авшем с точностью хорошей машины,
принадлежал к нему как его член. Поэтому-то
управление не могло находиться в руках частных
лиц, как это предполагает парламентаризм.
Управление было службой, а ответственный
политик был чиновником, слугой целого.
В Англии политика и деловые интересы сливались;
во Франции рой профессиональных политиков,
который объявился вскоре после установления
конституционного образа правления,
был куплен заинтересованными лицами.
В Пруссии чисто профессиональный политик
всегда был сомнительной фигурой. Поэтому,
когда с наступлением XIX века стала неизбежн
а демократизация государства, ее не следовало
проводить в английском духе, соответствовавшем
прямо противоположной системе. В Пруссии
демократия не могла означать личную свободу,
совпадающую с неудержимостью в делах
и необходимо приводящую к политике частных
лиц, для которой государство служит орудием.
Если идея рыцарских орденов "все за всех" приобрел
а современный характер, то она состояла
не в образовании партий, которые низшим слоям
народа предоставляли право путем выборов
раз в несколько лет голосовать за назначаемых
96
ими кандидатов или вовсе не голосовать, в то
время как они на верху в качестве оппозиции
вмешивались в работу правительства. Современным
воплощением орденской идеи, напротив,
явился принцип, по которому каждому отдельному
лицу на основании его практических,
нравственных и духовных дарований предост
авляется право в определенной мере повелев
ать и повиноваться; ранг и следовательно степень
ответственности здесь вполне соразмерены
с личностью и, как должность, постоянно сменяются,
это и есть "советская система", как ее
сто лет тому назад проектировал барон фон
Штейн^, - истинно прусская идея, которая
зиждется на основе отбора, коллективной ответственности
и коллегиальности. Ныне она,
по-марксистски, втоптана в грязь классового
эгоизма, получилась обратная сторона нарисов
анной Марксом картины разбойного класса
капиталистов английского стиля, викингов,
не подчиненных государственному контролю,
система свободной торговли, организованная
снизу, с рабочим классом в виде society - словом,
совершенно по-английски.
Это Бентам, но не Кант.
Штейн и его воспитанные в духе Канта советчики
думали об организации профессиональных
сословий. В стране, где труд должен был
стать общей обязанностью и содержанием жизни,
люди различаются между собой по тому,
что они производят, а не по тому, чем они владеют.
Итак - местные профессионально-сословные
корпорации, построенные соразмерно значению
каждой профессии в народном целом, бо97
лее высокие представительные органы вплоть
до высшего государственного совета, мандаты,
ограниченные постоянным правом отзывать
представителей; следовательно, никаких организов
анных партий, никаких профессиональных
политиков, никаких периодических выборов.
Хотя Штейн и не высказал прямо этих мнений,
и, может быть, даже оспаривал бы их
в этой формулировке, но они лежали, как зародыш,
в основе предлагавшихся им реформ,
и они были годны для проведения планомерной
демократизации прусской системы, в том духе,
который соответствовал бы нашим собственным,
а не английским и французским инстинкт
ам, и который гарантировал бы отбор способных
к осуществлению именно этой системы людей.
В государстве должен быть государственный
совет. Здесь то же соотношение, что между
машиной и обученным инженером. Безгосударственность
предполагает точно таким же образом
организованные тайные советы отдельных
партий; каждая из них должна быть в состоянии
в любое время применить свой аппарат для
управления страной. В Англии фактически два
"совета рабочих депутатов" или коронных совет
а вместо одного - в этом смысл парламентаризм
а*. В прусской системе нужен был бы только
один совет с устойчивым составом. Вместо
этого под впечатлением наполеоновских событий
у нас стало господствующим преклонение
перед английскими порядками. Гарденберг^,
*Избиратели не имеют ни малейшего влияния на состав
обоих советов. Они решают лишь, какой из них должен
править.
Гумбольдт и другие были "англичанами". Вместо
Канта руководителями стали Шефтсбери
и Юм. Там, где было необходимо и возможно
ввести новый порядок изнутри, он был введен
извне. Все политическое ожесточение XIX век
а, безграничная бедность и бесплодность нашего
парламентаризма в людях, мыслях, дей-
ствиях, постоянная борьба между принципи-
ально враждебной оппозицией и насильственным
всеподавляющим гнетом, все это происходит
оттого, что народу, одаренному способностями
для совсем иного, строгого и человечно
глубокого порядка, навязан другой - тоже
строгий и глубоко коренящийся в человеческой
душе строй. Во всех крупных задачах, где старопрусск
ая творческая сила свободно могла
проявиться, как, например, в деле организации
синдикатов и артелей, профессиональных союзов,
в области социальной политики, она показ
ала, что она в состоянии создать.
До какой степени чуждым остался парламент
аризм прусскому, и с 1870 года немецкому народу,
доказывает то равнодушие, с которым,
несмотря на все старания прессы и партии, относился
он к выборам и вопросам избирательного
права. Очень часто, пользуясь своим избир
ательным правом, выборщики выражали
лишь неопределенный гнев, и ни в одной стране
эти дни выборов в английском духе не дают
столь ложной картины действительных настроений.
Народ никогда не мог привыкнуть к этому
чуждому ему способу "сотрудничества",
и никогда не привыкнет. Если англичанин не
следит за работой парламента, то он делает это
в сознании, что его интересы там хорошо соблюд
аются. Но если это делает немец, то он делает
это из чувства совершеннейшего равнодушия.
Для него существенно только "правительство".
Парламентаризм у нас всегда останется системой
внешних условностей.
В Англии обе партии были неограниченными
руководителями политики. Здесь же существов
ало на лицо государство и партии, выступавшие
только с критикой против него, основанные
только ради парламентского метода, тогда
как в Англии метод этот развился из фактической
организации торгового народа. С самого нач
ала обнаружилось несоответствие между системой,
которую хотели ввести, и той, которая
была в действительности, между целью и действием
метода, между понятием и сущностью
партии. Английская оппозиция есть необходим
ая составная часть правительства; дополняя,
она помогает в работе. Наша оппозиция - дей-
ствительное отрицание не только противоположной
партии, но и самого правительства. После
устранения монархии дело совершенно не
изменилось.
Характерно и указывает на силу национального
инстинкта, что обе партии, которые можно назв
ать специфически прусскими, консервативная
и социалистическая, никогда не теряли своей нелибер
альной и антипарламентской тенденции.
Они обе социалистичны в высшем смысле и таким
образом вполне соответствуют обеим капит
алистическим партиям Англии. Они не признают
частного и партийно-делового способа управления,
они признают право целого руководить
поведением отдельного лица в общих интересах.
Если при этом одни говорят о монархическом госуд
арстве, а другие о рабочем народе, то это сост
авляет разницу только на словах в виду того,
что здесь каждый должен трудиться и единичн
ая воля должна каждый раз подчиняться общей
воле. Эти обе партии под давлением англий-
ской системы были государством в государстве,
они представляли согласно своим убеждениям
государство, и поэтому вообще не признавали
права на существование за другими партиями,
кроме своей собственной. Это одно уже исключ
ает парламентское управление. Они не отрекались
от солдатского духа, они организовали замкнутые,
хорошо дисциплинированные батальоны
избирателей, причем консерваторы были
лучшими офицерами, а социалисты - лучшими
солдатами. Обе партии были построены на
началах веления и подчинения, и обе одинаково
понимали свое государство: государство Гогенцоллернов
и государство будущего. Свобода
в одном, точно также как и в другом, ничего общего
не имела с английской свободой. Глубокое
презрение к сущности английского парламентаризм
а, к определению ранга на основании богатств
а или бедности проходит через всю их, менее
всего парламентскую, деятельность. Они обе
презирали прусскую избирательную систему
с ее озлобляющим подразделением на богатых
и бедных, причем консерваторы, признавая ее
пригодным средством, все же по существу презир
али всякую избирательную систему, построенную
по английскому образцу, ибо они знали,
что это неизбежно ведет к плутократии. Тот, кто
в состоянии оплачивать такую систему, пожин
ает ее плоды.
Рядом с этими партиями стоит партия испанского
склада, ультрамонтанская, духовные
традиции которой уходят в глубь времен габсбургского
мирового владычества и территори-
альных понятий Вестфальского мира. В Наполеоне
она тайно почитала основателя Рейнского
союза^. В ее тактике еще остались пережитки
искусной тактики кабинетов Мадрида
и Вены; она сумела со зрелостью ума Контрреформ
ации использовать демократические тенденции
и парламентские обычаи в своих целях.
Она ничем не брезгует: она умеет все обращать
к своей выгоде. И не следует также забывать
о социалистическом воспитании и дисциплине
испанского духа, возникшего, подобно прусскому,
из рыцарских орденов готической эпохи
и создавшего до него в формуле "трон и алт
арь" мировую идею.
И, наконец, немецкая англомания духа сложил
ась в партию с тем, чтобы бороться за истинный
парламентаризм как принцип, идею,
вещь в себе с тем усердием, которое свойственно
только людям, проникнутым одним мировоззрением.
Наполеон был для них носителем
свободолюбивых идей. Они выказывали свое
"настроение" всюду, где англичане проявляли
свои таланты и опыт. "Точка зрения" является
их символом. Когда собираются вместе три либер
ала, то они основывают новую партию. Это
их понятие об индивидуализме. Они не могут,
даже при вступлении в кегельный клуб, обой-
тись без того, чтобы не поставить на обсужде102
ние вопрос об изменении устава. Так как в Англии
господствует безгосударственный порядок
официальных дел, их возмущение вызывает
каждое проявление авторитета государства.
В социализме они также ненавидят его авторит
арные конечные цели. Это "бюргерство" -
специфически немецкое явление. Его не следов
ало бы смешивать с французской буржуазией
и еще менее с английским средним классом.
Высокий стиль английского либерализма ему
не подходит. Quod licet lovi non licet bovi*.
Под сюртуком свободомыслящего немца жив
а еще частица души старых имперских городов,
которая поднимает болезненный протест
против явлений современной цивилизации, она
собирает вокруг себя обширную литературу,
при помощи которой в английские жестоко реалистические
идеи вталкивается нечто трансцендентное
и идеальное - в каждой книге
иное - без чего нельзя было бы защититься от
столь же неромантической жестокости прусских
идей. И это политически безвредное, неспособное
ни к какой организации свободолюбие,
этот немецкий либерализм собран ныне
в боевую партию, но он взял, как цель, из единств
а английской сущности одну лишь идею чисто
хозяйственной диктатуры частного богатств
а без ее нравственного содержания. И всюду,
где на пути к независимости деловых предприятий
стояла социалистическая идея прусского
государства, либерализм этот стал в медленно
подталкивающую, утомительную, убийствен*Что
позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).
ную оппозицию. Его дух, в конечном счете,
объединил "Англию внутри" партий большинств
а в революции 1918 года, которая обеспечил
а, разрушив государство, окончательную победу
внешней Англии, воплощенной в держав
ах Антанты. Он требует чистого парламентаризм
а не потому, что стремится к свободному
государству, а потому, что он не хочет иметь
никакого государства, и знает так же хорошо,
как Англия, что предрасположенный к социализму
народ, переодетый в чужое платье, теряет
дееспособность. "Сверхгосударственная"
идея мирового гражданства немецкого Михеля
- вполне подходит ему. Пусть либерализм
смеется над "сверхгосударственностью" как
целью, она годится ему как средство. Он поруч
ает играющему мировым гражданством профессору
кафедру и писание фельетонов, а парл
аментскому дилетанту ведение политики "за
чертой" и в зале заседаний. На этой паре идет
он к цели - к законченному воплощению английской
идеи. Социализм потерпел в немецкой
революции свое самое тяжелое поражение,
противники довели его до того, что он обратил
свое оружие против самого себя.
Тем не менее, обе великие мировые идеи продолж
ают, как и прежде, стоять друг против
друга: диктатура денег - и организации, мир
как добыча - и как государство, богатство -
и авторитет, успех - и призвание. Обе социалистические
партии Германии должны объединиться
против этого врага общей им идеи, против
внутренней Англии, капиталистическип
арламентарного либерализма. Социалистичес104
кая монархия* - ибо авторитарный социализм
монархичен, самая ответственная должность
в грандиозном организме, место первого слуги
этого государства, по выражению Фридриха
Великого, не может быть отдано в распоряжение
частного карьеризма - такова идея, котор
ая медленно созрела в мире фаустовского человечеств
а и издавна воспитывала для себя особый
человеческий тип. Это единство, в котором
каждый, в зависимости от своей социалистической
ценности, своего таланта в области добровольной
дисциплины на основе внутреннего
превосходства, своих организационных способностей,
добросовестности и энергии, своего чувств
а духовной общности с другим становится на
подобающее ему место; здесь введена всеобщая
трудовая повинность и в связи с ней профессион
ально-сословный строй, который одновременно
служит делу управления и вместо парламент
а возглавляется высшим административным
советом, в котором принимают участие все:
офицеры, чиновники, крестьяне, рудокопы, -
и который можно было бы назвать также советом
рабочих депутатов.
На другой стороне стоит мировая капиталистическ
ая республика, поскольку Англия - это
республика. Республика же в настоящее время
означает: правление посредством частного
лица, которому везет в делах, который может
*Лассаль в 1862 году в своей статье "Что теперь делать?"
требовал соединения прусского монархизма и рабочего
класса для борьбы против либерализма и английской теории
слабого государства, превращающей его в "ночного
сторожа".
оплатить свое избрание и свое влияние, и призн
ание земной поверхности охотничьим участком
тех, кто стремится стать богатым и требует
свободы единоборства. В этом, наконец, объединяются
обе капиталистические партии, тори
и виги, против "внутренней Пруссии", воплощенной
в истинном социализме, за которой там
стоит рабочий класс, и следует вспомнить, что
в Англии труд считается несчастьем. Это означ
ает крушение парламентаризма, который не
может работать при трех партиях. В старой Англии
богатый боролся с богатым, одно мировоззрение
с другим внутри высшего класса. Теперь
богатый борется с бедным, Англия -
с чем-то иным. Но благодаря этому парламентаризм,
как политическая форма, стал непригодным,
в этом не может быть сомнения. В Англии
он уже шел к упадку, когда немецкая глупость
его перенесла на нашу почву.
Он пережил свое лучшее время до эпохи Бисм
арка. Он был старой, зрелой, благородной, бесконечно
утонченной формой; чтобы владеть ею
в совершенстве, необходим был весь такт английского
джентльмена хорошего происхождения.
Обусловливалось это вполне понятным
единодушием в столь многих вопросах, что разногл
асия не подвергали опасности вежливость.
Парламентская борьба напоминала хорошую
форму дуэли между аристократами. Это было
то же, что со старинной музыкой от Баха до Бетховен
а, которая покоилась на совершенной музык
альной культуре. Когда эта культура стала
менее строгой, музыка сделалась варварской.
Никто ныне не может создать фуги старинного
стиля с ее былой легкостью и самодовлеющим
господством всех правил, соединяя их в одном
движении. То же происходит с подобной фуге
парламентской тактикой. Более грубые люди,
более грубые вопросы - и все кончено. Дуэль
превращается в драку. С людьми старого закала
уходят в прошлое и прежние институты, испыт
анные формы, такт. Новый парламентаризм
будет представлять собой борьбу за существование
в необузданных формах, и с гораздо худшими
результатами. Соотношение между главарями
партий и партиями, между партией и народом
становится все грубее, явственнее, менее
прикрашенным. Это начало цезаризма. В английских
выборах 1918 года он уже обозначился.
Мы его тоже не избегнем. Он - наша судьба,
точно так же, как судьба Рима и Китая, как
судьба всех созревших цивилизаций. Но вечным
вопросом остается: кому править, миллиардер
ам или генералам, банкирам или чиновник
ам высшей формы, в лучшем и чистом смысле
этого слова.
Закладка в соц.сетях
