Жанр: Электронное издание
43_107
...у, в товар, на котором богатеют.
Вся английская машинная промышленность
была создана в интересах торговли. Она явилась
средством поставлять дешевый товар. Когда английское
сельское хозяйство своими ценами положило
предел понижению заработной платы,
оно было принесено в жертву торговле. Вся
борьба в английской промышленности между
78
предпринимателями и рабочими в 1850 году
происходила из-за товара, называемого трудом,
который одни хотели дешево приобрести, а другие
дорого продать. Все то, о чем с гневным
изумлением говорит как о продуктах "капиталистического
общества" Маркс, на деле относится
лишь к английскому, а не к общечеловеческому
хозяйственному инстинкту.
Властное слово "свободная торговля" относится
к хозяйственной системе викингов. Прусским
и, следовательно, социалистическим лозунгом
могло бы быть государственное регулиров
ание товарообмена. Этим торговля во всем
народном хозяйстве получает служебную роль
вместо господствующей. Становится понятен
Адам Смит с его ненавистью к государству
и к "коварным животным, которые именуются
государственными людьми". В самом деле на
истинного торговца они действуют, как полицейский
на взломщика или военное судно на
корабль корсаров. Характерно также то, что он
переоценивает значение массы капитала для
хозяйственного процветания. Материалист не
замечает, что психологически, а именно поэтому
и практически - ибо в практической жизни
проявляются душевные свойства - английское
понятие капитала с точки зрения торговца нечто
совершенно другое, чем это же понятие
в представлении французского рантье и прусского
администратора. Англичане никогда не
были психологами. То, что думали они сами,
они считали логически обязательным для всего
человечества. Вся современная политическая
экономия, даже если не принимать во внимание
взглядов Манчестерской школы^, зиждется на
основной ошибке отождествления смысла хозяйственной
жизни всех стран, следуя англий-
скому пониманию, с интересами торговцев;
марксизм, как чистое отрицание этого учения,
вполне усвоил себе его схему. Этим объясняется
полное фиаско всех предсказаний в начале разр
азившейся мировой войны, когда единогласно
предрекалось крушение мирового хозяйства
в течение нескольких месяцев.
Только капитализм английского типа является
противоположностью марксистского социализм
а. Прусская идея управления хозяйственной
жизнью со сверхличной точки зрения невольно
направлена германским капитализмом,
со времени введения покровительственных пошлин
в 1879 году, в русло социализма, в смысле
государственного регулируемого экономического
порядка. Большие синдикаты были хозяйственными
государствами в государственном целом:
"это было первой систематической, в широком
масштабе выполненной, попыткой капит
алистического общества постичь тайны своего
собственного производства и приобрести власть
над теми общественными законами, неисповедимой
и естественной силе которых до сих пор
вынуждены были слепо подчиняться" (Ленч.
Три года мировой революции).
Немецкий либерализм, немецкое англофильство
благоговеет не только перед свободой и достоинством
человеческой личности, но и перед
свободой торговли. Тут комизм немецкого либер
ала достигает своего предела. Пока он во имя
непонятных для него инстинктов викинга, "не80
уклонно" отвергал авторитарное государство,
сверхличную волю, подведение единичного "я"
под "Я" сверхличное, он был метафизиком. Это
была позиция немецкого интеллигента, не наделенного
практическими талантами, профессор
а, мыслителя, поэта, словом всех тех, кто
пишет, а не действует. Другого либерализма
они не поняли и не признали его нравственным:
речь идет о разбойничьем принципе свободной
торговли, с которым связана философия борьбы
всех против всех. Соотношение между "автономным
я" в их абстрактных системах с "Я"
контор больших торговых домов лежало вне их
кругозора. Итак, немецкий биржевой либерализм
незаметно запряг в свою повозку немецкого
профессора. Он посылает его на собрания
в качестве оратора и слушателя, он сажает его
в редакции, где он пишет основательнейшие
статьи, полные философского духа, чтобы внушить
толпе читателей, которая уже давно перенесл
а свое неограниченное легковерие с Библии
на газеты, желательные с деловой точки зрения
политические убеждения, он посылает профессоров
в парламент и поручает им голосовать
так, чтобы, вопреки всем теориям и конституциям,
была постоянная возможность спекуляции.
Он превратил почти без исключения всю
германскую прессу, всю интеллигенцию, всю
либеральную партию в свое деловое орудие.
Профессор этого не замечает. В Англии либер
ал - цельная натура, свободная этически,
а потому и в делах. Он вполне сознает эту
связь. В Германии это всегда двое: нравственно
либеральная и либеральная в деловом отноше81
нии личность, из которых одна предполагает,
а другая располагает, но только вторая с улыбкой
сознает это двойственное положение.
Так противостоят друг другу два великих хозяйственных
принципа. От викинга произошел
сторонник свободной торговли, от рыцаря - чиновник-
администратор. Примирения здесь быть
не может, и так как оба они, как германцы и люди
фаустовского склада высшего порядка,
не признают границ своим стремлениям, и только
тогда почувствуют себя у цели, когда весь
мир подчинится их идее, то война между ними
будет продолжаться до тех пор, пока один из
них не победит окончательно. Должно ли мировое
хозяйство быть всемирной эксплуатацией
или всемирной организацией? Должен ли Цезарем
этой грядущей Империи стать миллиардер
или чиновник в мировом масштабе; должно ли
население земного шара, пока будет существов
ать эта империя фаустовской цивилизации, ост
аваться объектом политики трестов или людей
того типа, который был намечен в конце второй
части "Фауста"? Ибо тут дело идет о судьбе мир
а. Хозяйственные идеи французов ограничивались
пределами территории в такой же степени,
как и идеи деятелей эпохи ренессанса. В этом отношении
системы меркантилистов^ при Людовике
XIV и школы физиократов^ во главе
с Тюрго^ в эпоху Просвещения ничем не отлич
аются от социалистических проектов Фурье^,
который хотел разложить "общество" на маленькие
хозяйственные единицы, в виде фаланстер,
описание которых можно найти в последних
романах Золя. Мировое хозяйство является
внутренней необходимостью только для трех истинно
фаустовских народов. Рыцарственные исп
анцы стремились к нему, когда присоединяли
Новый Свет к своему государству. Как истинные
солдаты, они не выработали теории расширения
своего хозяйства, но, расширяя географический
и политический кругозор западного человек
а, придали его хозяйственному горизонту
такую широту, которая вообще сделала впервые
возможной мысль о мировом хозяйстве. Англич
ане первые построили теорию своего эксплуат
аторского мирового хозяйства под именем политической
экономии. Как торговцы, они были
достаточно умны, чтобы понимать, какую
власть имеет перо над людьми самой доверчивой
к книгам культуры. Они убеждали их, что интересы
народа морских разбойников - это интересы
всего человечества. Они прикрывали принцип
свободной торговли идеей свободы. Этого
практического ума не доставало третьему и последнему,
по своему духу чисто солдатскому народу.
То, что Пруссия осуществила в своем тесном
кругу, было возведено посредством чуждой
всему миру немецкой философии в систему соци
ализма. Но истинные творцы этой идеи не
признали в этом виде собственного детища, так
возникла ожесточенная борьба между двумя
мнимыми противниками, из которых один владел
практикой, а другой - теорией социализма.
Ныне, наконец, пришло время обеим сторонам
познать себя и свою общую задачу. Должен ли
мир управляться на социалистических или капит
алистических началах? Этот вопрос не может
быть решен между двумя народами. Он про83
ник ныне в каждый отдельный народ. Если госуд
арства сложат оружие, он вновь возникнет
в гражданской войне. Ныне в каждой стране существуют
английская и прусская хозяйственные
партии. И если классы и слои населения уст
анут от войны, то ее во имя идеи будут продолж
ать отдельные выдающиеся люди. В великой
решающей борьбе античного мира между аполлоновской
и дионисовской идеей пелопонесская
война из войны между Спартой и Афинами превр
атилась в схватку между олигархией и демосом
во всех отдельных городах. То, что зародилось
при Филиппах и Акции^, в эпоху Гракхов^
залило кровью римский форум. В Китае
война между богачами Цинь и Чжоу^, между
мировоззрениями "Дао" и "Ли" длилась целое
столетие. В Египте такие же страшные события
скрыты в тьме загадочной эпохи гиксосов^,
господства восточных варваров. Были ли они
призваны или сами пришли потому, что египтяне
исчерпали свои силы во внутренних войнах?
Призовет ли западный мир русских к той же роли?
Наши тривиальные мечтатели о мире могут
говорить что угодно о примирении народов:
идеи они никогда не примирят. Дух викингов
и дух монашеских орденов доведут борьбу до
конца, хотя бы мир вышел из кровавых потоков
этого столетия усталым и сломленным.
xviI
Но тем самым англо-прусское противоборство
вступает в политическую область. Это высшее
и сильнейшее проявление исторической жизни.
Мировая история - это история государств.
История государств - это история войн.
Идеи, когда дело идет об окончательных решениях,
воплощаются в политическом единстве -
государствах, народах, партиях. Они должны
решить борьбу не словами, а оружием. Хозяйственное
состязание превращается в борьбу между
государствами или внутри государств. Когда дело
идет о гибели или победе, религии конструируются
в государства, как иудейство и ислам,
гугеноты и мормоны. Все, что по своей внутренней
сущности стало человеком или человеческим
творением, жертвует человеком. Идеи, вошедшие
в кровь, в свою очередь требуют крови.
Война есть вечная форма проявления высшего
человеческого бытия, и государства существуют
ради войны. Они представляют собой символы
готовности к войне. И даже если бы усталое
и потерявшее душу человечество захотело отказ
аться от войны и государства, подобно античному
человеку последних столетий или современному
индусу и китайцу, то оно превратилось бы
только из субъекта, ведущего войны, в их объект,
из-за которого войну вели бы другие. Даже
если бы был достигнут фаустовский всесветный
мир, то люди высшего порядка, типа цезарей
позднеримского, позднекитайского или позднеегипетского
времени, сражались бы за власть,
как добычу, если бы как окончательная форма
жизни утвердился капитализм, и за первое место
в нем, - если бы это был социализм.
Политические формы органически связаны
с тем народом, который их создал; он носит их
в крови, и только он их может осуществить. По85
литические формы сами по себе - это пустые понятия.
Провозглашать их может каждый.
Но воплотить их в жизнь, наполнив реальной
действительностью, не властен никто. В политической
жизни также нет выбора: всякая
культура и каждый отдельный народ какой-нибудь
культуры ведет свои дела и осуществляет
свое предназначение в формах, которые с ним
вместе родились и по существу неизменны. Философские
споры о монархии и республике -
пустое словопрение. Монархическая форма
правления сама по себе не существует, как не
существует формы облаков. Античная и западноевропейск
ая "республики" - несравнимые
вещи. Когда во время великого кризиса, конечный
смысл которого всегда нечто другое, отнюдь
не изменение формы правления, провозгл
ашается монархия или республика, то это
всегда только возглас, одно название, выкрик
из мелодрамы, несмотря на то, что для большинств
а современников это является единственно
понятным и тем, что способно воодушевить
их. В действительности же каждый народ
после такого экстаза возвращается к собственной
политической форме, для обозначения сущности
которой в народе почти никогда не существует
выражений. Инстинкт не выродившейся
еще расы настолько силен, что каждую форму
правления, которую ему навязывает исторический
случай, он очень скоро перерабатывает по
своему, причем никому не приходит даже на
ум, что от этой формы осталось одно лишь назв
ание. Не слова текста конституции, а неписаные
и неосознанные правила, по которым она
применяется, являются тем, что собственно
следует называть формой правления. Безотносительно
к какому-нибудь определенному народу
понятия "республика", "парламентаризм",
"демократия" - лишь пустые термины.
Так, например, "парламентская форма правления"
- это специфически английский продукт,
и без общих предпосылок викингского хар
актера англичан, островного положения Англии
и многовекового развития, которое совершенно
слило этический склад этого народа с его
способом вести дела, парламентаризм не может
быть внедрен в жизнь другого народа, как невозможно
подражать его методам, хоть сколько-нибудь
рассчитывая на успех. Парламентаризм
в Германии - или бессмыслица, или измена.
Англия сделала бессильными все государства,
которым она в виде лекарства привила яд собственных
политических форм. Наоборот, Англия
утеряла бы способность к плодотворной политике,
если бы окончательное развитие западноевропейской
цивилизации, обнимающей ныне
весь земной шар, привело к тому, что такая форм
а правления стала бы вообще невозможна. Английский
социализм был бы предательством для
Англии, если бы он уничтожил парламентаризм.
Речь идет о свободном обществе частных
лиц, которым островное положение их страны
дало возможность отказаться от государства
в собственном смысле, при помощи флота с наемным
экипажем и бесконечного ряда войн, которые
Англия за плату вела посредством других
государств и народов, ей удалось до 1916 года сохр
анить эту формальную предпосылку своего
политического существования. Этот безгосударственный
парламентаризм заранее предполагает
прочную систему двух партий, взаимоотношения
которых, организация, практика, интересы,
настроения, права и дух именно таковы и ни
в коем случае не могут быть иными. То, что мы
называем английскими партиями, - в каждой
стране это слово означает нечто иное - первонач
ально были группы старинного английского
дворянства, которые отделились друг от друга во
время революции 1642 года и в особенности 1688
года на почве различия исповеданий, англиканского
и пуританского, следовательно, по существу
вследствие определенного разногласия их этических
императивов. Из характерных черт той
старинной северной расы мореплавателей, о которых
повествуют исландские саги, среди тори
господствует гордость благородной кровью, значительн
ая приверженность ко всему унаследов
анному и законному, к землевладению, к воинственным
подвигам и кровавым решениям споров;
среди вигов - упоение разбоем и грабежом,
радость легкого успеха, богатой добычи. Хитрость
и смелость ценились больше физической
силы. Типы английских империалистов и сторонников
свободной торговли, благодаря все более
резкому выявлению этих двух мироощущений,
благодаря все большему культивированию
путем воспитания фактически господствующего
класса, достигли своего нынешнего вида. То, что
демократизация Англии в XIX веке была только
кажущейся и что народ фактически, как
и в Пруссии, управлялся избранным меньшинством,
отличающимся цельностью и несокруши88
мостью своих практических качеств, доказывается
не только высокими стремлениями,
но и способностью добиваться их в течение последней
войны до самого ее конца.
Ибо глубочайшая сущность этой политики
в том, что это чисто деловая политика пиратов,
независимо от того, находятся ли у власти тори
или виги. То, что и те и другие прежде всего
джентльмены, члены того же избранного обществ
а, с его достойным удивления единством жизненного
уклада, прежде всего делает возможным,
что несмотря на возникающее временами
ожесточенное соперничество, крупные дела реш
аются в частных разговорах и частной переписке;
таким образом, здесь происходит многое,
в чем лишь тогда признаются, когда достигнутый
успех оправдывает средства, и что в каждой
другой стране света было бы испорчено шумом,
поднимаемым непонятными, но твердыми в своих
принципах народными представителями. Английский
партийный вождь ведет дела своей
страны тоже как частное лицо. Если его политические
предприятия оказываются удачными, то
значит это была "Англия", которая вела такую
политику. Если же они хотя и приводят к успеху,
но имеют в практическом или моральном отношении
неприятные последствия, то вождь выходит
в отставку, а страна с пуританской строгостью
осуждает его частные дела, от последствий
которых она таким образом отрекается, но вместе
с тем благодарит Бога за милость, проявленную
к Англии, в виде успеха этих дел. Все это
возможно только в том случае, если существенные
интересы обеих партий не расходятся. Правда, тори
свергли и заключили на остров св. Елены Наполеон
а после того, как он распространил идеи вигов
на континенте, но Фокс^ отнюдь не был безусловным
противником войны с ним. И когда
Роберт Пиль^ в 1851 году утвердил окончательную
победу системы свободной торговли Кобден
а^ш и таким образом предпочел хозяйственное
порабощение мира его превращению в военный
протекторат, тори безусловно нашли и признали
в системе вигов часть своих основных положений.
Политика тори при Эдуарде VII^ привела
к мировой войне, однако виги, противники вой-
ны, допустив в свою среду либеральных импери-
алистов, молчаливо приготовились к этой возможности.
Именно это - "парламентаризм",
а не то внешнее, не имеющее ценности и влияния,
что ныне в Германии считается им: то есть
распределение министерских портфелей между
партийными вождями или широкая гласность
парламентской техники. Окончательные решения
партийных вождей остаются тайной даже
для большинства членов парламента. Внешние
события являются fable convenue* и образцовый
такт обеих партий заботится о том, чтобы видимость
народного самоуправления охранялась
тем более тщательно, чем меньше реального значения
имеет это понятие. Представление о том,
что партии, и прежде всего английские партии,
являют собой часть народа, есть дилетантская
бессмыслица. В действительности, если не счит
ать государств, состоящих из нескольких деревень,
осуществить что-либо вроде народовластия,
*Условным сюжетом (фр-).
управления через народ совершенно невозможно.
Только безнадежно либеральные немцы верят
в это. Правительственная власть во всех
странах, куда проникли английские формы
правления, находится в руках нескольких лиц,
которые внутри партии, благодаря своему опыту,
превосходству воли и своей тактической ловкости,
занимают господствующее положение,
и притом с диктаторской полнотой власти. Таким
образом возникает вопрос, каково соотношение
между народом и партией или какое собственно
значение имеют выборы в государственной
жизни Запада. Кто избирает и что он избирает?
Смысл английской системы состоит в том,
что народ избирает партию, а не выразителя
своей воли, более или менее подчиненной партийному
руководству. Партии представляют собой
крепко сплоченные, очень старые союзы, которые
занимаются ведением политических дел
общества, именуемого английским народом.
Каждый англичанин в отдельности, хорошо поним
ая целесообразность такого устройства, поддержив
ает от выборов до выборов тех, чьи планы
на ближайшие годы больше всего соответствуют
его собственным мнениям и интересам. Он точно
знает, как безразлична при этом личность депут
ата, назначаемого всецело по воле партии. Выр
ажение "голосующая скотина" безусловно более
подходит для среднего уровня депутатов, чем
для их избирателей. Характерно, что рабочие
очень часто голосовали не за рабочих кандидатов,
а за предпринимателей, которых выставляла
кандидатами какая-нибудь старая партия. По их
трезвому суждению это было в данный момент
выгоднее. В Америке, где за этой системой уже
не скрывается истинный англичанин, выработ
ался обычай, по которому партии представляют
избирателям одну программу, а трестам, которые
их содержат, - другую; одна из этих прогр
амм предназначается для опубликования,
а другая - для выполнения. Этим, наконец, затронут
решающий вопрос, в каких формах
в странах парламентского управления оплачивается
политическая работа. Наивные мечтатели
о демократических порядках не замечают, что
ныне, когда все народы сознательно или бессозн
ательно, по собственной воле или же нет, ведут
политику интересов, от этой оплаты зависит не
идея конституции, а, что гораздо важнее, дух их
фактического применения. Эти мечтатели в своей
беззаботности думают о величине депутатского
оклада. Но вопрос стоит иначе. Монархи эпохи
Барокко распоряжались по своему усмотрению
государственными доходами. Современная
партия только управляет ими. И это вопрос
лишь целесообразности: обеспечивают ли себя
представители крупных хозяйственных интересов
избирателей, депутатов или партийные комитеты.
Первое соответствует формам англий-
ского парламентаризма в XVIII веке и применялось
в крупных масштабах в виде покупки голосов.
Ныне, когда тори и виги из высших классов
с резко очерченным мировоззрением превратились
в чисто деловые представительства, которые
в сущности в редких случаях отличаются
друг от друга только суждением о наиболее выгодной
форме или моральной основе предприятия,
это средство стало лишним: интересы их
слились с интересами демократических партий.
В анархической Франции, где под именем партии
выступают клубы и личные группы, число
и сила которых быстро меняется, оплата депутатов
в более утонченной или более непосредственной
форме стала правилом. Социалистические
депутаты точно так же к услугам плутократии,
и карьера французского парламентария избирается
часто в уверенности через несколько лет
приобрести себе замок. В Германии, где партии
стараются показать народу свои идеологические
программы, биржа подчинила себе либерализм,
а крупная индустрия - национал-либералов.
Они оплачивают агитацию и отчасти, в виде
обеспечения ее объявлениями, прессу. Если Вей-
марской конституции суждено сохранить силу
хотя бы в течение немногих лет, то депутатские
кресла в интересах определенных партий можно
будет приобретать по твердой цене. Зачатки этого
уже ясно сказались при первых выборах.
Что демократия и всеобщая подача голосов являются
испытанными методами капитализма,
доказывают все страны, перенявшие у Англии
эти формы. Если либеральный профессор приветствует
Веймарскую конституцию, как осуществление
своих грез, то деловой либерализм приветствует
ее, как самый удобный и, быть может,
самый дешевый способ подчинить политику
конторе, а государство - спекуляции.
Все это служит отличительным признаком
господства духа викингов в западной цивилизации,
которая до сих пор была исключительно
цивилизацией английской. Форма, в которой
английский парламентаризм был навязан кон93
тиненту и в конце концов всему свету, - это
"конституция", благодаря которой критика существующего
правительства становится органической
частью этого правительства. Однако
безгосударственный характер правительства,
которое английское общество создало, перешел
здесь во враждебный государству характер всех
существующих конституций, воспринявших
чужой английский принцип. Поэтому стали необходимы
суррогаты партий, воспроизводящих
английский уклад с его превращением исполнительной
власти в часть партийного главенств
а, без истинного духа этого уклада, явилась необходимость
в оппозиции, которая, при беспрерывных
трениях между верховной властью
и партийным принципом или между партиями,
вследствие весьма различного понимания ими
партийного верховенства, действовала не органически
созидательно, а разрушительно. Мирабо,
умнейшая голова Франции, в момент, когда
она была покорена идеями викингов, наверное
вернулся бы, будь он более долговечен, к абсолютизму,
чтобы спасти свою страну от псевдоп
арламентаризма независимых клубов. Слово
"интрига" исчерпывающе передает тот дух, который
француз, вместо планомерной тактики
англичанина, сообщает любому образу правления
в стремлении придать ему соответственный
своему жизненному укладу характер. Вследствие
этого случайный деспотизм постоянно
вновь оказывается практически наиболее пригодной
формой той анархии, в процессе которой
история Франции время от времени достигает
неожиданных, но мимолетных вершин успеха.
Так было уже с Мазарини и Ришелье, с 1789 год
а это составляет тайную конечную цель каждого,
хотя бы самого маленького политического
клуба, наконец, это нашло свое классическое
выражение в диктатуре иностранного солдат
а - Наполеона. Нечто подобное ожидал Маки-
авелли для политической путаницы Ренессанса
от Цезаря Борджиа. Только Франция и Италия
не создали никакой политической идеи. Госуд
арство Людовика XIV, подобно Империи Наполеон
а, - это единичный случай, а не длительн
ая система, и абсолютная монархия Барокко,
как органическая и способная развив
аться форма, происходит от Габсбургов, а не от
Бурбонов^. Политика Габсбургов от Филиппа
II^ до Меттерниха была образцом методов упр
авления почти для всех дворов и кабинетов,
двор Короля Солнца повлиял только на церемони
ал и костюм. И напоминающее Ренессанс появление
Наполеона очень показательно. Только
во Флоренции и Париже мог удачливый полководец
сыграть такую идущую в разрез с традицией
роль и создать государство в таких фантастических
и преходящих формах. Здесь не было
типичной государственной формы. Руссо, этот
теоретик политической монархии, свою идею общественного
договора, который в конце концов
все же требовал диктатуры как случайного спасения
из хаотического разброда воль, вывел из
английской идеи "общества", построенного на
прочной основе и опирающегося в своей политической
работе на верный инстинкт. В Англии
Наполеон в случае революции мог бы стать премьер-министром,
в Пруссии - фельдмаршалом,
в Испании - сразу и тем и другим, и притом
с неограниченными полномочиями. В мантии
Карла Великого он мыслим только во Франци
...Закладка в соц.сетях
