АНГЛИЧАНЕ И ПРУССАКИ

X

Три народа Запада воплотили социализм в высшем
смысле: испанцы, англичане и пруссаки.
Во Флоренции и Париже в двух других народ
ах - итальянцах и французах - оформилась
противоположная ему анархическая идея.
Борьба обоих мироощущений составляет основу
того, что мы называем новой мировой историей.
Против готического духа, который в своем
мощном устремлении к безграничному выявил
себя в образах великих королей и пап, в крестовых
походах, в архитектуре соборов, в рыцарстве
и монашеских орденах, восстала в XV веке
флорентийская душа. То, что мы называем Ренесс
ансом, есть враждебное готике стремление
к ограниченному известными рамками искусству
и вычурному образу мышления, это протест
против глубины и ширины фаустовского
миропонимания. Он обнаруживается во множестве
разбойничьих государств, во всех этих республик
ах кондотьеров, он проявляется в той
политике момента, которая запечатлена в классической
книге Макиавелли, в узком горизонте
всех современных политических расчетов, даже
самого Ватикана. Во Флоренции возник тип
итальянского человека.

43

Во второй раз это противоречие обнаруживается
в великом для Франции столетии. Расин^ стоит
близко к Рафаэлю^, esprit* парижских салонов
близок по стилю духу двора Медичи^. В разбойничьих
войнах Людовика XIV^ повторяется
политика Борджиа^ и Сфорцы^. В выражении
"государство - это я" воплощается идеал Ренесс
анса: свободный человек - властелин. Французы
и итальянцы - близкие родственники.
Однако между появлением этих двух народов
пролегло испанское столетие: от штурма Рима
(1527)^, когда испанский дух сломил дух Ренесс
анса и до Пиренейского мира (1659)^, когд
а он сам был побежден французским. В Испании
в последний раз возрождается во всем своем
величии готика. В лице кастильских грандов
умирает рыцарство - Дон-Кихот, это исп
анский Фауст, иезуиты - единственная и последняя
великая организация со времен тех рыц
арских орденов, которые возникли в борьбе
против неверных. Государство испанских Габсбургов^
осуществило идею Гогенштауфенов,
Тридентский собор^ - идею папства.
Испанско-готический дух барокко создал в зап
адноевропейском мире резко выраженный
строгий уклад жизни. Испанец чувствует себя
предназначенным для великой миссии, не в качестве
личности - "Я", а как часть целого. Он
или солдат, или священник. Он служит Богу или
королю. Только прусский уклад снова возродил
жизненный идеал такой же строгости и такого
же самоотречения. В герцоге Альбе^, человеке
* Дух (фр.).

44

великого долга, мы должны были бы найти родственные
нам черты. Только испанский и прусский
народы восстали против Наполеона.
И здесь, в Эскориале^, было создано современное
государство. Широкий размах политики, служ
ащей интересам династий и народов, кабинетн
ая дипломатия, война как планомерно проведенный
и обдуманный шахматный ход среди обширных
политических комбинаций - все это
идет из Мадрида. Бисмарк был последним госуд
арственным деятелем испанского склада.

Чувство политической мощи Флоренции
и Парижа находит удовлетворение в спорах
о границах. Лейбниц безрезультатно предлагал
Людовику XIV завоевать Египет, Колумб напр
асно обращался во Флоренцию и Париж.
Подчинить Пизу, приобрести границу Рейна,
уменьшить владения соседа, унизить неприятеля
- вот путь, по которому движется политическ
ая мысль того времени. Испанский дух стремится
завоевать планету, создать государство,
в котором не заходит солнце. Колумб служил
этому духу; пусть сопоставят испанских конквист
адоров с итальянскими кондотьерами.
Это испанцы превратили всю земную поверхность
в объект западноевропейской политики.
Даже Италия сделалась испанской колонией.
Становится понятным великое противоречие,
которое привело к штурму Рима, положившему
конец Церкви, проникнутой духом Ренессанса.
Против нее и родственных ей реформационных
исповеданий восстал испанско-готический дух,
который до сегодняшнего дня властвует в Ватик
ане: идея всемирного господства с тех пор не

45

угасала. С этого момента итальянский и французский
народный дух враждебно относится
к церкви, не как к воплощению религии, а как
к выражению испанской идеи всемирного господств
а. Галликанская церковная политика
французских королей, революции, Наполеон,
антиклерикальная позиция Королевской Италии
объясняются именно этим. Церковь же нашл
а опору в Мадриде и в Вене.
Ибо и Вена тоже создание испанского духа.
Не только язык созидает народ. Здесь народ,
именно австрийский народ, был сотворен духом
двора, затем духовенства и, наконец, дворянств
а. Он стал бесповоротно внутренне чужд ост
альным немцам, так как народ, исстари воспит
анный в определенном духе, не может измениться,
даже если он на время сам поддается
этому самообману. Этот народ в самой сущности
своей проникнут духом Габсбургов и Испании,
хотя бы в живых не оставалось более ни одного
представителя дома Габсбургов; пусть его рассудок
отрицает это, его инстинкт это подтверждает.
Испанская Германия в лице императорского
дома в 1648 была побеждена французской^ -
в лице отдельных князей, дворы которых с этого
времени жили, действовали, мыслили в духе
Версаля, т. е. узкотерриториально и партикуляристически;
погруженные в планы расширения
границ, они были чужды каким-либо универс
альным планам. Смелые проекты Валленштей-
на^ о наступлении на Константинополь и превр
ащении Немецкого моря в базу для испанского
флота отмечают наивысший подъем испанского
духа в Германии, а его падение и смерть -

46

великий поворот. Испанско-французская Герм
ания была побеждена при Кениггреце^.
Но еще в 1914 году объявление войны Австрией
Сербии было дипломатическим актом в духе исп
анских кабинетов XVI века. Англия же тактически
превосходными дипломатическими прием
ами XIX века, не объявляя формально мировой
войны, организовала ее возникновение.
Английский мир в Фонтенбло^ и прусский
в Губертсбурге^ - оба заключенные в 1763 году
- являются заключительным актом французского
столетия. Романские народы отступают
на второй план, и руководить судьбами Зап
адной Европы начинают германские народы.

Время рождения современного английского народ
а - это XVII век, прусского же - XVIII век.
Он самый молодой и последний. То, что здесь
у берегов Темзы и Шпрее было создано из свежего
элемента, еще сохранявшегося в человечестве,
воплощает в самой чистой и напряженной
форме черты фаустовской воли к власти и устремления
в бесконечность. Итальянское и французское
бытие по сравнению с ними производит
впечатление чего-то мелкого, периоды их политического
преобладания подобны интермедии
большой драмы. Только испанский, англий-
ский и прусский дух дали европейской цивилиз
ации универсальные идеи: ультрамонтанство^,
капитализм и социализм, в более глубоком
смысле, чем тот, который ныне под этими слов
ами понимается.
И все же с упадком Франции гибнет западная
культура. Париж слил все творения ранней готики,
итальянского ренессанса, испанского

47

барокко в последнюю, самую зрелую и наисладч
айшую форму - рококо. Существует только
французская культура. С Англии начинается
цивилизация. Франция обладает острым умом,
общительностью и вкусом. Англия владеет стилем
практической жизни, стилем денег.

XI

Я не хотел бы быть ложно понятым в смысле моего
восприятия прусской идеи. Хотя наименов
ание указывает на страну, в которой она
в мощной форме нашла свое выражение и где
началось ее великое развитие, все же к ней применимо
следующее: прусская идея - это ощущение
жизни, инстинкт, невозможность поступ
ать иначе, это совокупность душевных,
духовных и, наконец, даже связанных с ними
телесных свойств, издавна ставших признаками
расы, и именно для лучших и наиболее значительных
ее представителей. Уже давно не
каждый англичанин по рождению - "англичанин"
в смысле расы, и не каждый пруссак -
"пруссак" в этом смысле. В слове "пруссачество"
заключено все, чем мы, немцы, обладаем,
не в области неопределенных идей, желаний,
фантазий, а в смысле воли, задач, возможностей,
определяющих судьбу нации. Истинно
прусские натуры встречаются по всей Германии;
мне приходит на ум Фридрих Лист^, Гегель,
некоторые великие инженеры, организаторы,
изобретатели, ученые и прежде всего определенный
тип немецкого рабочего. Со времени
Росбаха^ и Лейтена^ существует неисчислимое

48

количество немцев, в глубине души которых заложен
а частица прусского духа, всегда готовая
проявиться способность, которая внезапно дает
о себе знать в великие исторические моменты.
Однако истинно прусской исторической действительностью
являются до настоящего времени
лишь творения Фридриха Вильгельма I
и Фридриха Великого: прусское государство
и прусский народ. Но ведь всякое значительное
осуществление плодотворно. В нынешнем понятии
немца, в нынешнем его типе прусский
элемент уже сильно подчеркнут, в противовес
устаревшим идеологиям. Лучшие немецкие
люди сами этого не знают. Прусский элемент
как определенная совокупность чувства реальности,
дисциплины, корпоративного духа
и энергии - это залог веры в будущее; однако
он постоянно подвергается, не только в народе,
но и в каждом отдельном человеке угрозе со стороны
той путаницы отмирающих, ничтожных
с точки зрения западной цивилизации и опасных,
хотя часто и симпатичных, черт, для которых
издавна стало нарицательным именем выр
ажение "немецкий Михель". Ибо "немец"
в представлении профессионалов и мечтателей
есть нечто бесформенное, с трудом лишь призн
аваемое, благодаря общему языку, как национ
альное единство. Немец в таком понимании
аполитичен и непрактичен; это не раса в смысле
совокупности инстинктов, направленных на
реальный мир; в нем есть остаток застывшей
душевной готики, в полной причуд и неясных
стремлений вечно детской душе. Немецкая ром
антика и мечтательная политика 1848 года

49

возродила ее. Тот же остаток готики, приправленный
ветошью английских понятий - это
тривиальный космополитизм, мечта о дружбе
народов в общечеловеческих целях, доходящих
в серьезных случаях до измены. Сторонники
этих идей лишь поют, пишут и говорят о том,
что испанский меч и английские деньги верш
ат. Это вечные провинциалы, простодушные
герои немецких романов, трактующих о внутреннем
"Я", которые отличаются полным отсутствием
каких бы то ни было реальных способностей,
это "порядочные" люди, члены всяких
союзов, любящие выпить в компании, члены
парламентов, недостаток собственных способностей
они принимают за изъян в государственных
учреждениях, с которым они не в состоянии
совладать. Пассивная склонность к английскому
либерализму с его враждебным отношением
к государству, которому они охотно
подражают, игнорируя напряженную инициативу
англичанина, проявляемую им также
и в политической области; мещанское стремление
к итальянско-французской системе мелких
государств, благодаря которой вокруг причес
анных по-французски дворов вырос класс партикуляристски
настроенного бюргерства,
не мыслящего дальше ближайшего соседа
и принимающего порядок как нечто враждебное
культуре, не обладая в то же время способностью
привить себе дух этой культуры; стремление
к испанско-церковному авторитету, превратившееся
в исповедные дрязги. Все эти черты
чего-то непрактичного, провинциального, глупого,
но честного, бесформенного без надежды

50

когда-либо быть оформленным, устарелого
и душевно неплодотворного, убийственного,
приводящего к измельчанию и тянущего вниз
являются внутренним врагом каждого немца
в отдельности и всех немцев вместе как нации,
словом таков образ Михеля, который рядом
с пятью типами творческих народов является
единственным типом, способным лишь на отриц
ание; это проявление своеобразной готической
идеи человечества, тип, из которого созревающ
ая культура, перешагнувшая рубеж Ренесс
анса и Реформации, не создала расы в смысле
ее нового духа.

XII

Организованное заселение славянской восточной
окраины производилось немцами всех племен.
Однако покорена она была народом нижней
Саксонии, так что по корню своему прусский
народ ближе всего родственен английскому.
Это те же саксы, фризы и англы, которые
в свободных отрядах викингов, часто под норм
андскими и датскими именами, покорили
бриттов кельтского происхождения. То, что возросло
в это время вдоль берегов Темзы и на песч
аной пустыне по берегам Гавеля и Шпрее, котор
ая своей дикостью, величием и суровой судьбой
сравнима только с римской кампанией в Лациуме,
еще и поныне своей мощной волей напомин
ает непреклонные образы своих предков,
Видукинда, маркграфа Геро^ и Генриха Льва.
Но из духа викингов и монашеских орденов
немецкого рыцарства медленно развились две

51

прямо противоположные нравственные заповеди.

Одни несли в себе германскую идею, другие
чувствовали ее как что-то сверхличное: личная
независимость и сверхличная общность. Ныне
их называют индивидуализмом и социализмом.
Под этими словами подразумеваются добродетели
высшего порядка: в первом случае - ответственность
за свои действия, самоопределение,
решительность, инициатива, во втором - верность,
дисциплина, самоотверженность, самоотречение,
самовоспитание. Быть свободным
и служить - нет ничего труднее того и другого,
и народы, дух и бытие которых основаны на одном
из этих свойств, народы действительно
умеющие быть свободными или служить, достойны
великой судьбы. Служба - это проявление
старопрусского духа, родственного староисп
анскому, который также выковал в рыцарской
борьбе с язычниками этот народ. Не "Я",
но "Мы", коллективное чувство, в котором
каждое отдельное лицо совершенно растворяется.
Дело не в человеческой единице, она должна
жертвовать собой целому. Не каждый стоит за
себя, а все за всех, с той внутренней свободой
в высшем смысле - libertas oboedientiae - свободой
повиновения, которая всегда отличала
лучших представителей прусского воспитания.
Прусская армия, прусское чиновничество, рабочий
класс Бебеля - все это продукты этой воспитыв
ающей идеи. Дух пиратов уже в позднее
время увлек в американские прерии всех тех,
в чьих жилах текла еще кровь викингов - англич
ан, немцев, скандинавов; это было поздней-
шим продолжением путешествий в Гренландию

52

времен Эдды, во время которых в 900-ых годах
уже достигались берега Канады, - грандиозное
переселение германцев, обусловленное глубокой
тоской по дали и безграничному простору,
отряды искателей приключений, от которых
произошел еще один народ саксонского склада.
Однако оторванный от родной почвы фаустовской
культуры и потому лишенный "внутреннего
базальта", по выражению Гете, обладая
старой работоспособностью и старой благородной
кровью, народ этот не имеет корней, а потому
и будущего.
Так сложились английский и прусский типы,
это различие между народом, который развив
ался, чувствуя себя островитянином, и другим
народом, который вынужден был беспрестанно
охранять свою территорию, лишенную естественных
границ и со всех сторон открытую для
врагов. В Англии остров заменил собой государственную
организацию. Страна без государственной
организации была возможна лишь при
этом условии. Это первоисточник современной
английской души, в которой в XVII веке пробудилось
самосознание, именно когда англичанин
стал неоспоримым властелином на британском
острове. В этом смысле природа страны является
творческой: английский народ создался сам,
прусский же народ - это создание Гогенцоллернов^,
которые, придя с юга, восприняли сами
дух прусской природы, сами стали служить мон
ашеской идее государства.
Пруссия и Англия как явления политической
действительности, это - и максимум и минимум
сверхличной социалистической государственной

53

идеи, государства и его отрицания. Ибо характерн
ая особенность английского либерального
государства состоит в том, что оно совершенно
не чувствительно для отдельного индивидуума,
оно вообще не ставит требований отдельному
индивидууму, не доставляет ему никакого содерж
ания и служит ему только средством. Отсутствие
школьной повинности, отсутствие воинской
повинности, отсутствие обязательного
страхования. Англия пронесла эти отрицательные
права через все столетия от Ватерлоо^ и до
мировой войны, чтобы, наконец, от каждого из
них отказаться. Эта вражда к государству как
таковому нашла выражение в слове society*, которое
вытеснило понятие государства в идеальном
смысле. И эта вражда, воплощенная в понятии
societe**, воспринимается и французским
Просвещением: так, Монтескье высказывает положение,
что "общества, состоящие из 20-30
миллионов человек, являются уродством в природе".

("Des societes de vingt a trente millions
d'homme - ce sont des monstros dans la nature").
Это была французско-анархическая мысль в английской
оправе. Известно, как этим словом маскиров
ал свою ненависть к требованиям порядк
а Руссо, и как Маркс, с его столь же англий-
ской ориентацией мышления, подражал ему.
Немецкое просвещение употребляло слово "общество"
в смысле human society***, чего не было
до Гете, Шиллера и Гердера. Лессинг говорил
еще о человеческом роде! "Общество" сделалось
*Общество (англ.).
**Общества (фр.).
***Человеческого общества (англ.).

54

любимым словом немецкого либерализма, которым
можно было вычеркнуть из его мыслей "госуд
арство", требующее подвига.
Но Англия на место государства поставила понятие
свободного частного лица, которое в своей
отчужденности от государства и враждебном отношении
к порядку стремится к беспощадной
борьбе за существование, ибо оно только в ней
может проявлять свои лучшие инстинкты - старые
инстинкты викинга. Когда Бокль^, Мальтус^,
Дарвин^ впоследствии видели в борьбе за
существование основу society, они были совершенно
правы применительно к их стране и народу.
Однако Англия не нашла готовой, а создала
в ее полной законченности эту форму существов
ания, зачаток которой можно найти в исландских
сагах. Уже отряд Вильгельма Завоевателя^,
который в 1066 году занял Англию, был
society рыцарей-искателей приключений, также
как и английские торговые компании, завоев
авшие целые страны и в последний раз еще
в 90-ых годах XIX века распространявшие свои
завоевания в глубине Южной Африки; наконец,
в society превратилась вся нация в целом, проявлявш
ая по отношению ко всякой реальной силе,
к собственности, к труду, к чужим народам,
к более слабым представителям и классам собственного
народа, свой старинно-северный разбойничий
или торговый инстинкт. Инстинкт
этот превратил наконец и английскую политику
в искусное, в высшей степени действенное оружие
борьбы за обладание планетой. Частное лицо
- это понятие, служащее дополнением
к society, оно обозначает сумму этических,

55

вполне положительных свойств, которым, как
всему ценному в этическом отношении, нельзя
научиться; они в крови, и в целом ряде поколений
они медленно совершенствуются. В конечном
счете, английская политика - это политик
а частных лиц и групповых объединений таких
лиц. Именно это, и ничто другое обозначает
термин "парламентское правительство".
Сесиль Родс^ был частным лицом, завоевавшим
целые страны, американские миллиардеры
- частные лица, которые властвуют над
странами при помощи класса профессиональных
политиков. Немецкий же либерализм
в своем нравственном ничтожестве только отриц
ает государство, не имея способности оправд
ать свое отрицание столь же энергичным утверждением
противного.
Глубокое значение может иметь в Германии
только социализм в том или ином понимании.

Либерализм - удел простаков. Он болтает
о том, чего не может дать. Мы так созданы, мы
не можем быть англичанами, а лишь карикатур
ами на англичан, и мы достаточно часто были
ими. Каждый за себя - это по-английски; все
за всех - это по-прусски. Либерализм же означ
ает: государство само по себе и каждый сам по
себе. Это формула, по которой жить невозможно.
Разве только, отступая от нее, одно говорить,
а другое, хотя не желать и не делать,
но допускать.
В Германии есть ненавистные и обесславленные
принципы, но презрение в Германии вызыв
ает только либерализм. На немецкой почве он
всегда представлял собой бесплодие, непонима56
ние того, что было своевременно и необходимо
и что через двадцать лет он превозносил до небес,
если не успевал уничтожить, неспособность
принимать участие в работе или отказаться от
нее, огульная и исключительно отрицательная
критика, не как выражение личной воли к иному
- как это было у социалистов времен Бебеля
- а просто как следствие немощи. Нежизнедеятельный,
деятельный лишь в области мышления,
без внутреннего воспитания, без глубины
живого бытия, без малейшего понятия о напряженной
активности и уверенности в своих целях
английского либерализма - этот либерализм
всегда лежал лишь камнем на нашем пути.
Со времени Наполеона он завоевал умы образов
анных людей Германии. Образованный мещ
анин, филистер образования, непрактичный
ученый, абстрактное знание которого заслонило
собой для него мир, были всегда его самыми благод
арными защитниками. Моммзен^, который
в своей необъятной области проявлял чисто
прусскую энергию, который видел прусские
черты в Риме и восхищался ими, в парламенте
не пошел дальше бессмысленной оппозиции Бисм
арку. Пусть сравнят с ним английского исследов
ателя истории Греции Грота, купца и либер
ала. Наши писатели и профессора с плодовитостью
полевых мышей наводнили Германию книг
ами и системами, в которых английские ходячие
лозунги свободного государства, свободного
гражданина, свободной личности, суверенного
народа, всеобщей, свободной и постоянно прогрессирующей
человечности из английских
контор поднялись на немецкие высоты. Нужно

57

послушать, что говорил Бисмарк, которого Бруно
Бауэр^ уже в 1880 году назвал социалистическим
империалистом, об этих высоко развитых
людях, которые смешивают мир с прочитанными
ими книгами. Бебель проявил свой неизменно
верный инстинкт, когда он однажды обрушился
против "академиков" в своей партии. Он
чувствовал враждебный Пруссии инстинкт немецких
интеллигентов, который исподтишка
подрывал дисциплину в его государстве, и он
был прав: после его смерти "образованный" соци
алист надломил силу партии, вступил в союз
с образованной либеральной буржуазией и вместе
с ней в придворном театре Веймара, где велись
в профессорском духе ученые разговоры
о проблеме конституции, воспроизвел еще раз
идеологическую сцену, происшедшую в церкви
св. Павла. Англичанин же сумел бы действовать
с клочком исписанной бумаги в руках или без
него, безразлично.

XIII

В результате такой морали англичане, изолиров
анные на своем острове, достигли такой сплоченности
во внутренних и внешних делах, как
ни один современный народ Западной Европы:
создалось влиятельное общество - ladies and
gentlemens* - связанное сильным чувством
общности, совершенно одинаковым образом
мыслей, чувствованиями и поведением. С 1750
* Дамы и господа (англ.).

58

года эта великолепная общественная выправка
стала образцом для современной цивилизации,
особенно во Франции. Возьмем хотя бы стиль
ампир, послуживший фоном этому жизненному
укладу, который подчинил в Лондоне своему хорошо
воспитанному со времени рококо практичному,
сдержанному и умеренному вкусу все окруж
ающее, и прежде всего портретистов цивилизов
анного стиля Гейнсборо^ и Рейнольдса^.
Это было общее чувство счастья, успеха, а не
поставленная задача, как в Пруссии. Это были
деловые олимпийцы, вернувшиеся домой викинги
за пиршеством, а не рыцари в сражении:
богатство, наряду с хорошим происхождением,
было необходимым условием принадлежности
к известной среде и возможностью добиться положения,
- знак отличия, цель, идеал и добродетель.
Теперь Англия обладает в наше время
тем, что можно было бы назвать культурой обществ
а. Другой, более философской, у нее несомненно
нет. Это глубокая поверхностность. Народ
мыслителей и поэтов проявляет часто лишь
поверхностную глубину.
Такого же немецкого прусского общества не
существует и не может существовать. Сообщество
из "Я", без пафоса сильного, однородного
чувства жизни, всегда немного смешно. Немецкий
индивидуалист и либерал изобрел вместо
клуба - "союз" и вместо званых вечеров -
праздничный обед. Там должно развиваться общественное
чувство образованных кругов.
Вместо этого прусский дух воспитал такое же
сильное и глубокое классовое сознание, общее
стремление не к покою, а к труду, класс в виде

59

профессионального сообщества, с сознанием необходимости
работать для всех, для целого,
для государства. В этом духе были воспитаны
офицер, чиновник и, не менее других, творение
Бебеля - рабочий, обладающий классовым созн
анием. У нас есть слова, символизирующие
это. В высших слоях это называется Kamerad,
в средних - Kollege, в низших - совершенно
в том же смысле говорится Genosse. В этом заложен
а высокая этика, этика задания, а не успех
а. Принадлежность к тому или другому кругу
обуславливается не богатством, а рангом. Полковник
выше поручика, хотя бы последний был
принцем или миллионером. Французское слово
"буржуа", созданное революцией, должно было
подчеркивать равенство, что не соответствует
ни английскому, ни немецкому духу сословных
перегородок. Мы, германцы, различаемся друг
от друга только по происхождению этих перегородок,
само же чувство ранга свойственно нам
всем одинаково. Бранное слово "буржуа" в уст
ах немецкого рабочего обозначает человека,
который, по его мнению, не исполняет никакой
профессиональной работы, который занимает
положение в обществе не трудясь - словом,
это английский идеал в аспекте немца. Англий-
скому снобизму соответствует немецкое преклонение
перед титулом.

Чувство общности, созданное столетиями,
создало в обоих случаях совершенно единую
структуру духа и тела, расу преуспевающих
в одном случае и трудящихся в другом. Как
внешнее, но не случайное проявление возникл
а английская мужская мода - штатское пла60
тье в собственном смысле, мундир частного
лица, который безусловно господствует в предел
ах западноевропейской цивилизации. Англия
нарядила при помощи этой моды весь мир
в свою форменную одежду, олицетворяющую
идею свободной торговли, этики собственности,
cant*. Противоположность английской моде
представляет прусский мундир, символ не
частной жизни, не успеха в жизнедеятельности,
а самой деятельности государственной
службы. "Я первый слуга своего государств
а", - сказал тот прусский король, при отце
которого князья стали носить мундир. Хорошо
ли понят весь смысл слов "платье короля?"**
Одежда, которую носят в английском обществе,
есть еще большее принуждение, чем обязательн
ая прусская форма. Тот, кто принадлежит
к обществу, никогда не позволит себе изменить
покрою одежды своего слоя общества,
одеться в "штатское" платье, ибо он этим оскорбит
нравы и моду. Английский костюм
джентльмена, в котором только англичанин
чувствует себя свободно, превратится в сюртук
("Bratenrock") немецкого провинциала,
под которым неуклонно бьется сердце, преисполненное
любовью к свободе и человеческому
достоинству, как символ идеалов 1848 года
*Монотонный напев (нем.). В данном случае слово употреблено
в переносном смысле - как обозначение траф
аретной морали и ханжества. - Прим. пер.
**"Konigs Rock" - военный мундир; выражение, имеющее
символическое значение. Надеть "платье короля"
означает поступить на военную службу, быть призванным
в войска. - Прим. пер.

61

сюртук с гордостью носят социалисты, ставшие
либералами*.
Прусскому духу свойственно поглощение
единичной воли общей. Офицерство, чиновничество,
рабочий класс Бебеля, наконец, "народ"
1813-го, 1870-го, 1914-го годов чувствуют,
хотят, действуют как сверхличное единство.
Это не стадное чувство, в нем есть нечто бесконечно
сильное и свободное, чего посторонний
понять не может. Прусская идея исключительн
а. Даже в пролетарском понимании она исключ
ает рабочих других стран, вместе с их эгоистическим
мнимым социализмом. Душа слуги,
ум подданного, кастовый дух - все это слов
а, обозначающие нечто, что становится понятным,
когда оно уже вырождается, и тогда его
презирают. Истинного прусского духа никто не
презирает, его боятся.
Никогда не поймет англичанин, и весь свет не
понимает, что с прусским духом связана глубок
ая внутренняя независимость. Система соци-
альных обязанностей обеспечивает человеку
с широким кругозором суверенитет его внутреннего
мира, который несоединим с системой
социальных прав, воплощающей индивидуалистический
идеал. Душевный склад Мольтке^
в Англии немыслим. За свою практическую свободу
англичанин платит другой, внутренней свободой:
он - внутренний раб, как пуританин, как
рационалист, как сенсуалист, как материалист.

*Наконец, француз, которому фаустовские стремления
утомительно чужды, изобрел наряду с одеждой достатка
и профессии дамскую моду. Место "business" и "Dienst"
здесь заняла "l'amour".

62

Уже в течение 200 лет он создает учения, отриц
ающие наличие свободной воли. Таков дарвинизм,
ставящий общее душевное состояние
в причинную зависимость от действия матери-
альных факторов, учение, которое в его исключительно
плоском истолковании у Бюхнера^
и Геккеля^ сделалось мировоззрением немецкого
мещанства. Англичанин и в духовном отношении
принадлежит к society. Его "штатское"
платье одевает в мундир и его совесть.
Для него существует проявление частной жизни,
но нет индивидуального мышления. Одинаковое
миросозерцание со скудным содержанием
и богословской окраской распространяется
на всех англичан. Это принадлежность хорошего
тона, подобно выходному платью и перчатк
ам. Если где-либо вообще уместно выражение
- стадное чувство, то именно здесь.
xiv
Немецкая реформация не имела глубоких внутренних
последствий. Лютеранство было завершением,
а не началом. Готическая Германия леж
ала на смертном одре и вытянулась на нем
в последний раз в этом великом действии своем,
имевшем чисто личное содержание. Лютера
можно объяснить только Ренессансом, которым
в то время была проникнута видимая церковь.
Готическая душа севера, с ее мощным внутренним
миром, восстала против официального духа
церкви, ставшего духом двора Медичи, против
того, что папы и кардиналы превратились в кондотьеров,
а их управление - в систематическое

63

ограбление верующих, что сама вера стала форм
альностью, а соотношение между грехом и пок
аянием превратилось в вопрос вкуса, подобно,
например, соотношению между колонной и архитр
авом. Церковь без этого папства, готическ
ая вера без утонченного подчеркивания формы
- таков был смысл этого простосердечного,
крестьянского возмущения, которое вовсе не зад
авалось вопросом переустройства церкви в ее
внутренней сущности; оно носило печать отриц
ания на своем челе, плодотворная страстность
которого не могла быть длительна. Творческим
и положительным стал лишь цветущий дух Барокко,
в котором и католицизм достиг предельной
высоты жизненной силы и жизнерадостности,
когда в Испании возникло контрреформационное
движение и воинствующий иезуитизм.
Далее, в XVII веке, новые народы Севера начинают
вырабатывать собственные религиозные воззрения
на основе неисчерпаемых возможностей
христианства. Их общая черта - стремление
к действию, в полную противоположность ленивой
культуре Флоренции и бесплодной самоистяз
ающей диалектике французских янсенистов^
и Паскаля. В Англии возникло революционное
индепендентство и под воздействием его -
пиетизм^ в Швабии и Пруссии, влияние которого
сильно сказалось в начинающемся духовном
расцвете прусского народа. Во внешнем проявлении
послушный, самоотверженный исполнитель,
он в душе своей свободен от условностей
мира, полон той нежной, глубокой полнотой
чувства и искренней сердечной простотой, котор
ая отличала королеву Луизу, Вильгельма I,

64

Бисмарка, Мольтке, Гинденбурга^ и вообще
тип старопрусского офицера; так, каждому
пруссаку была свойственна свободная от излишнего
догматизма, стыдливо скрываемая перед
посторонними, религиозность, которая внешне
должна была проявляться в предписываемых
долгом действиях, а не в исповеданиях.
Английский же индепендент внешне свободен,
свободен в нормандском смысле. Он выработ
ал для себя чисто житейскую религию, основ
анную на Библии, для которой каждый присв
аивает себе право давать свое собственное толков
ание. Таким образом, все, что он делает, всегд
а правильно в нравственном отношении. Англич
анин в этом никогда не сомневается. Удач
а - это проявление Божественной милости.
Ответственность за моральность действий падает
на Бога, между тем как самые действия благочестивый
человек приписывает себе. Изменить
такие убеждения не во власти человека.
То, чего должно хотеть, твердо установлено. Если
это предписанное хотение ведет к гибели,
то это неотвратимый рок.
Поистине удивительно, с какой уверенностью
английский инстинкт вырабатывал из
французско-формального, доктринерски сухого
учения Кальвина свое собственное религиозное
сознание. Народ как "сборище святых",
в частности, английский народ в качестве избр
анного народа! Каждый поступок уже оправд
ан тем, что его можно было совершить! Кажд
ая вина, каждое насилие, даже преступление,
но по пути к достижению успеха, уже оправданы
Божественным Промыслом, на который

65

и возлагается ответственность. Так, в духе Кромвеля
и его солдат, было воспринято учение о предопределении.
Именно благодаря этой безусловной
самоуверенности и бессовестности своих
действий английский народ достиг нынешнего
своего развития. В противоположность этому,
в благочестии, свойственном немецкой расе, распростр
аненном среди населения, говорящего понемецки,
всегда было что-то непрактичное
и провинциальное. В небольших кружках царил
истинный дух единения, вся жизнь признавал
ась служением, этот жалкий обрывок земного
существования в юдоли печали приобретал
смысл только в связи с более высокой задачей.
Однако эта задача должна была быть определен
а, и в этом коренится сила полусознательной
деятельности великих Гогенцоллернов, преемников
восточно-прусской рыцарской идеи.
За всеми темными пятнами крепколобого дворянского
и буржуазного эгоизма, за всеми королевскими
слабостями светит старопрусская
идея, которая выросла на немецкой почве
и в лучших немцах все же завоевала какую-то
часть их души, даже если они были ей враждебны.
В то время как швабское благочестие вырожд
алось в гражданственность и сентиментальность
и отдавало свои лучшие умы - такие, каким
был Гегель - северу, здесь в Пруссии рос новый
человек, духовно сильный носитель новой
религиозности. Глубокое презрение к одному
лишь богатству, к роскоши, к удобству, к насл
аждению, к "счастью" пронизывает прусский
дух этого столетия, составляя основу военно-чиновного
духа. Все эти блага ничего не стоят по

66

сравнению с велением рыцарского долга.
Для англичанина же они Божьи дары,
comfort* - это благоговейно воспринимаемое
доказательство небесной милости. Более глубокие
противоречия едва ли мыслимы. Труд для
набожного индепендента есть следствие грехопадения,
для пруссака же - Божественный завет.
Предприятие и призвание как две несоединимые
точки зрения на труд противопоставляются
одна другой. Надо глубоко вдуматься в смысл
и созвучие этих слов. Призвание означает: быть
призванным высшей силой, Богом, сам труд является
нравственной ценностью. Для англичанин
а и американца нравственную ценность
представляет только цель работы: успех, деньги,
богатство. Труд - это только путь, который
нужно по возможности сделать верным и удобным.
Ясно, что борьба неизбежно становится
борьбой за успех, а пуританская совесть оправдыв
ает всякое средство. Тех, кто стоит на дороге,
устраняют, все равно будут ли это отдельные лиц
а, целые классы или народы. Господь этого хотел.
Легко понять, как могут подобные идеи,
становясь плотью и кровью, вести народ к его
высшим достижениям. Чтобы преодолеть прирожденную
человеческую лень - прусская соци
алистическая этика учит, что в жизни дело
не в счастье, а в исполнении своего долга, в труде.
Английская капиталистическая этика гласит:
стань богатым, тогда тебе не нужно будет
работать. Без сомнения, в этом лозунге таится
много соблазна. Он возбуждает, он опирается на
*Благополучие, хорошие условия жизни (англ.).

67

широко распространенные в народе инстинкты.
Он охотно воспринимается рабочими предприимчивых
народов. Еще в XIX веке он создал тип
"янки" с его преодолевающим все препятствия
практическим оптимизмом. Формула прусской
этики, напротив, отпугивает. Она предназначена
для немногих, которые прививают ее и таким
путем принудительно подчиняют ей толпу. Перв
ая формула предназначена для страны без госуд
арства, для эгоистов и викингов, с их потребностью
быть постоянно лично готовыми к бою. Это
проявляется в английском спорте. Формула эта
содержит в себе принцип внешнего самоопределения,
право быть счастливым за счет всех ост
альных, если достаточно силен для этого, словом,
как бы хозяйственный дарвинизм. Во второй
же формуле заложена идея социализма в ее
глубочайшем значении: воля к власти, борьба за
счастье не отдельных лиц, а целого. Фридрих
Вильгельм I, а не Маркс был в этом смысле первым
сознательным социалистом. От него, как
показавшего личный пример, идет это мировое
движение. Кант сформулировал его в своем категорическом
императиве.
Так возникли на исходе западноевропейской
культуры две большие философские школы, английск
ая - сенсуалистическая и эгоистическая
в 1700 году, и прусская - идеалистическая
к 1800 году. Они выражают собой то, что эти народы
в действительности собой представляют
как этическое, религиозное, политическое, хозяйственное
целое.
Сама по себе философия - ничто, это набор
слов, ряд книг. И она сама по себе не может быть

68

ни истинной, ни ложной. Она язык жизни в восприятии
великого ума. Для англичан прав
Гоббс, когда он проповедует selfish system, систему
эгоизма и оптимистическую философию
"общей пользы" вигов - "наибольшего счастья
для наибольшего числа людей", и, с другой стороны,
прав почтенный Шефтсбери^ с его изобр
ажением джентльмена, тори, суверенной личности,
прожигающей с большим вкусом свою
жизнь. Но точно так же прав для нас Кант с его
презрением к "счастью" и пользе, с его категорическим
императивом долга, и Гегель, с его
мощным чувством действительности, который
в центре своего исторического мышления поставил
суровую судьбу государств, а не благополучие
"человеческих обществ". Мандевиль^ в своей
басне о пчелах признает движущей силой
в государстве эгоизм отдельного лица, тогда как
Фихте - обязанность трудиться. Является ли
конечной целью независимость благодаря богатству
или сама независимость от него? Должна
ли быть предпочтена категорическому императиву
Канта: действуй так, чтобы твое поведение
могло стать общим законом, формула Бентам
а^: действуй так, чтобы ты имел успех? Разниц
а между прусской и английской моралью -
все та же разница между рыцарями религиозного
ордена и викингами. То, что в этих двух мир
ах внутренних чувств выросло в систему, иными
словами - философские школы обоих народов,
отличается друг от друга все в том же отношении.
Англичанин - утилитарист, по существу
он единственный утилитарист Западной Европы,
он и не может быть иным, если он перед

69

самим собой пытается отрицать эту свою сильнейшую
склонность, то получается то, что с давних
пор стало известно под именем cant'a и высшее
проявление чего можно найти в письмах
лорда Честерфилда^. Англичане - народ богословов
вследствие того, что их великая революция
приняла главным образом религиозные
формы и, после устранения государства, для выр
ажения общих чувств не оставалось другого
языка, кроме религиозного. А богословие позволяло
не называть по имени истинную цель всех
стремлений - богатство. Думая лишь о своем
успехе в борьбе за существование и успокаивая
свою совесть библейскими толкованиями двусмысленных
поступков, легко было смело и уверенно
идти к своей цели. Если в прусской жизни
может быть такая борьба, то она ведется из-за
служебного положения, из-за чина, очень часто
можно назвать это карьеризмом, но идея этой
борьбы - стремление взять на себя более высокую
ответственность в организме целого, чувствуя
себя достойным ее.

XV

Из всех народов Западной Европы только этим
двум народам свойственно строго определенное
социальное разграничение. Это проявление их
потребности в высшей активности, которая
стремится поставить каждого отдельного человек
а на то место, на котором он нужен. Такой
порядок, в основе которого лежит бессознательн
ая и невольная экономия сил, не может быть
установлен одним лицом, как бы оно ни было

70

гениально, и не поддается подражанию. Он естественен
для одного народа и только ему присущ
и не может быть перенят никаким другим
народом. В нем проявляется вся полнота нравственного
чувства, и нужны столетия, чтобы
развить с такой ясностью чувство социальных
граней в строго определенном смысле слова,
и сделать их действительными. Дух викингов,
с одной стороны, и дух монашеских орденов -
с другой, снова проявляются как этос успеха
и этос долга. Английский народ воспитался на
различии между богатыми и бедными, прусский
- на различии между повелением и послуш
анием. Значение классовых различий в обеих
странах поэтому совершенно разное. Основанием
для объединения людей низших классов
в обществе независимых частных лиц (каким
является Англия), служит общее чувство необеспеченности.

В пределах же государственного
общения (т. е. в Пруссии) - чувство своей
бесправности. Демократия в Англии означает
возможность для каждого стать богатым,
в Пруссии же - возможность для каждого достигнуть
высшей ступени общественной лестницы,
когда каждый отдельный человек поп
адает на определенную раз и навсегда соци-
альную ступень, благодаря своим способностям,
а не традиции. Франция (а, следовательно,
и Флоренция) никогда не знала естественного,
необходимого с точки зрения национального
инстинкта классового расслоения, теперь, также
как и до 1789 года. Социальная анархия был
а правилом. Произвольно составлялись группы
привилегированных разного рода и в раз71
личной степени без какого бы то ни было определенного
социального соотношения между ними.
Следует только вспомнить о судебном дворянстве
наряду с придворным, о типе аббата,
о генеральных откупщиках, о расслоении городской
крупной буржуазии. Истинно французское
чувство равенства с давних пор проявляется
в этой неспособности установить порядок
социальных градаций. В Англии дворянство
постепенно стало денежным, в Пруссии же
оно превращалось понемногу в военное дворянство.
Французское дворянство никогда не достиг
ало такого единства социального значения.
Английская революция направлена была против
государства, следовательно, против "прусского"
порядка в церкви и общественной жизни;
немецкая революция - против "английского"
разделения на богатых и бедных, которое
проникло в Германию в XIX веке с промышленностью
и торговлей и стало центром враждебных
Пруссии и социализму тенденций. Только
одна лишь французская революция не была напр
авлена против чужого и потому безнравственного
порядка, а против порядка вообще: это
и есть демократия во французском понимании.
Здесь, наконец, выступает на свет глубоко
этический смысл лозунгов: капитализм и соци-
ализм. Это два строя человеческих отношений,
основанных один на богатстве, а другой на авторитете;
порядок, достигаемый путем свободной
борьбы за успех, и порядок, устанавлив
аемый законодательством. Для истинного англич
анина слушаться приказаний человека неимущего
так же невозможно, как для истинного

72

пруссака преклоняться перед одним лишь бог
атством. И даже сознательный в классовом отношении
рабочий из прежней партии Бебеля
подчинялся партийному вождю с той же верностью
инстинкту, с какой английский рабочий
почитает миллионера как более счастливое
и явно отмеченное Богом существо. Такие глубоко
коренящиеся в душе различия пролетарск
ая классовая борьба совершенно не может затронуть.
Все английское рабочее движение построено
на различии между благосостоянием
и нищенством в пределах самого рабочего класс
а. О железной дисциплине внутри миллионной
партии, как в Пруссии, здесь нельзя и думать.
"Неравное распределение богатства" - таков
а истинно-английская пролетарская формула,
которая постоянно на устах у Шоу^; как она ни
звучит двусмысленно для нас, она истинна для
того жизненного идеала, который один предст
авляется цивилизованному викингу привлек
ательным. Итак, можно было бы - принимая
к тому же еще во внимание мощное развитие
этого идеала в типе янки - противопоставить
социализм миллиардеров социализму чиновников.

К первому принадлежит такой тип человек
а, как Карнеги^, который сначала превратил
значительную часть общенародного достояния
в свою частную собственность, а затем блистательно
раздает его на общественные цели по
своему личному усмотрению. Его слова: "Кто
умирает богатым, умирает бесчестно", - выраж
ают истинное понимание стремления к господству
над общественным целым. Не следует,
однако, упускать из виду глубокой связи между

73

этим "социализмом частного лица", который
в своем наиболее ярком выражении представляет
не что иное, как диктаторское управление
народным достоянием, и социализмом чиновник
а и организатора (который может быть
очень беден), как он проявлялся в одинаковой
степени в лице Бисмарка и Бебеля.
Шоу представляет собой вершину "капиталистического"
социализма, для которого богатство
и бедность всегда будут двумя организующими
противоположностями хозяйственного организм
а. "Бедность - величайшее из зол и наихудшее
из преступлений" ("Майор Барбара")^.
Шоу восстает против "трусливой массы, котор
ая держится за жалкий предрассудок, что следует
предпочитать добродетель богатству". Рабочий
должен попытаться стать богатым, это
с самого начала было политикой английских
профессиональных союзов, тред-юнионов. Поэтому
в Англии за время между Оуэном^ и Шоу
будто и не было социализма в пролетарском
смысле - он по своему типу не отличается от капит
ализма низших слоев. Мы же, пруссаки, всегд
а противопоставляем веление послушанию
в пределах строго дисциплинированного общественного
целого, носит ли оно название госуд
арства, партии, рабочего класса, офицерства
или чиновничества; слугой его является каждый,
принадлежащий к нему, без исключения.
Travaillerpour le roi de Prusse* - это значит исполнять
только свой долг, не стремясь к личной
выгоде. Жалованье офицеров и чиновников со
* Трудиться на благо короля Пруссии (фр.).

74

времени Фридриха Вильгельма I смехотворно
мало по сравнению с суммами, которые дали бы
возможность в Англии причислять себя хотя бы
к среднему классу. Тем не менее у нас работали
прилежнее, самоотверженнее, честнее. Чин дав
ался как награда. Так было и при Бебеле. Организов
анное им рабочее государство стремилось
не разбогатеть, а властвовать. Эти рабочие в своих
стачках, организованных партией, очень часто
терпели лишения не ради увеличения заработк
а, но ради власти, ради своего мировоззрения,
которое казалось или действительно было
в противоречии с убеждениями их работодателей,
они боролись ради нравственного принцип
а, причем проигранное сражение все же оказыв
алось моральной победой. Английским рабочим
это совершенно непонятно. Они не были
бедны и при своих стачках получали сотни тысяч,
которыми жертвовал в этих случаях бедный
немецкий рабочий, полагая, что там, за морем,
борются за то же, за что и он. Ноябрьская
революция была таким образом отказом повинов
аться в армии и одновременно внутри рабочей
партии. Внезапное превращение дисциплиниров
анного рабочего движения в дикую погоню за
увеличением заработной платы отдельных,
не считающихся друг с другом групп, было победой
английского принципа. Неудача этой политики
проявилась в том, что в лице "рейхсвера"^
возник новый организм с внутренней дисциплиной.

Единственным проявившим себя способным
человеком оказался солдат. Немецкая революция
будет продолжаться в виде таких военно-
авторитарных успехов и неудач.

75

XVI

Те же противоположности царят и в хозяйственном
мировоззрении обоих народов. Роковая
ошибка политической экономии заключается
в том, что она слишком просто и исключительно
материалистически, без малейшего внимания
к многообразию хозяйственного инстинкта и его
творческой силы, трактует о "ступенях человеческого
развития", о "новом времени" и о "современности".
В этом проявляются все слабости
ее английского происхождения, ибо как наука
она представляет собой произведение современного
англичанина, с его самоуверенностью и недост
атком психологии. Это его единственная
philosophy*, которая соответствует его любви
к борьбе, успеху и собственности. С ес помощью
англичанин, начиная с XVIII века, внушал свое
чисто английское отношение к хозяйственной
практике всем умам континента.
Из мироощущения коренного жителя прусской
земли, поселенного духовным орденом во
время колонизации, с необходимостью вытекал
принцип хозяйственного авторитета государств
а. Каждому человеку дается особая хозяйственн
ая задача. Права и обязанности в производстве
и пользовании им точно определены. Целью
является не обогащение отдельных лиц
или каждого работника в отдельности, а процвет
ание целого. Такова была цель колонизации
восточных болотистых местностей, пред*
Философия (англ.).

76

принятой Фридрихом Вильгельмом I и его преемник
ами. Они смотрели на нее как на свою
миссию. Бог возложил на них эту задачу. Здравый
реальный смысл немецкого рабочего с полной
определенностью развивался в этом направлении.
Только марксистские теории мешали
ему понять близкое родство между своими
и старопрусскими стремлениями.
Инстинкт морских разбойников-островитян
совсем иначе понимает хозяйственную жизнь.
Здесь дело идет о борьбе за добычу и притом за
долю в добыче каждого отдельного человека.
Норманнское государство с его утонченной техникой
собирания денег основывалось исключительно
на принципе добычи. Для этого была
весьма удачно введена феодальная система. Барон
ам предоставлялось собирать добычу с предн
азначенных им наделов, герцог требовал своей
доли от них. Конечной целью было богатство.
Бог даровал его дерзновенным. Из практики
этих ставших оседлыми пиратов образовались
современные способы коммерческого счета.
Из счетной палаты Роберта Дьявола из Нормандии
(умер в 1035 году) происходят слова "чек"*,
"конто", "контроль", "квитанция", "рекорд"
и нынешнее название английского казначейств
а (Exchequer). Когда Англия в 1066 году была
завоевана норманнами, родственные им по племени
саксы сделались также предметом эксплу
атации норманнских баронов. У их потомков
никогда не могло образоваться иного мировоззрения.
Этот дух еще и сегодня составляет

*От шахматнообразного счетного стола. - Прим. пер.

77

отличительную особенность каждой англий-
ской торговой компании и каждого американского
треста. Их целью является не планомерное
поднятие народного благосостояния, как
известного целого, а лишь достижение благосостояния
отдельных лиц, частное обогащение
путем победы в пределах частной конкуренции,
эксплуатации публики через рекламу, повышение
и понижение цен, достигаемое искусным
регулированием взаимоотношений спроса
и предложения. Когда англичанин говорит
о национальном богатстве, он имеет в виду количество
миллионов. "Нет ничего более чуждого
чувству англичанина, чем солидарность"
(Фридрих Энгельс). Даже в отдыхе англичанин
видит тоже проявление чисто личного, прежде
всего телесного превосходства. Он занимается
спортом ради установления рекордов и знает
толк в родственном его хозяйственным обычаям
боксе, который внутренне совершенно чужд
немецким гимнастам.
Отсюда вытекает, что английская хозяй-
ственная жизнь фактически тождественна
с торговлей, с торговлей постольку, поскольку
она представляет культивированную форму
разбоя. Согласно этому инстинкту все превращ
ается в добычу, в товар, на котором богатеют.
Вся английская машинная промышленность
была создана в интересах торговли. Она явилась
средством поставлять дешевый товар. Когда английское
сельское хозяйство своими ценами положило
предел понижению заработной платы,
оно было принесено в жертву торговле. Вся
борьба в английской промышленности между

78

предпринимателями и рабочими в 1850 году
происходила из-за товара, называемого трудом,
который одни хотели дешево приобрести, а другие
дорого продать. Все то, о чем с гневным
изумлением говорит как о продуктах "капиталистического
общества" Маркс, на деле относится
лишь к английскому, а не к общечеловеческому
хозяйственному инстинкту.
Властное слово "свободная торговля" относится
к хозяйственной системе викингов. Прусским
и, следовательно, социалистическим лозунгом
могло бы быть государственное регулиров
ание товарообмена. Этим торговля во всем
народном хозяйстве получает служебную роль
вместо господствующей. Становится понятен
Адам Смит с его ненавистью к государству
и к "коварным животным, которые именуются
государственными людьми". В самом деле на
истинного торговца они действуют, как полицейский
на взломщика или военное судно на
корабль корсаров. Характерно также то, что он
переоценивает значение массы капитала для
хозяйственного процветания. Материалист не
замечает, что психологически, а именно поэтому
и практически - ибо в практической жизни
проявляются душевные свойства - английское
понятие капитала с точки зрения торговца нечто
совершенно другое, чем это же понятие
в представлении французского рантье и прусского
администратора. Англичане никогда не
были психологами. То, что думали они сами,
они считали логически обязательным для всего
человечества. Вся современная политическая
экономия, даже если не принимать во внимание

79

взглядов Манчестерской школы^, зиждется на
основной ошибке отождествления смысла хозяйственной
жизни всех стран, следуя англий-
скому пониманию, с интересами торговцев;
марксизм, как чистое отрицание этого учения,
вполне усвоил себе его схему. Этим объясняется
полное фиаско всех предсказаний в начале разр
азившейся мировой войны, когда единогласно
предрекалось крушение мирового хозяйства
в течение нескольких месяцев.
Только капитализм английского типа является
противоположностью марксистского социализм
а. Прусская идея управления хозяйственной
жизнью со сверхличной точки зрения невольно
направлена германским капитализмом,
со времени введения покровительственных пошлин
в 1879 году, в русло социализма, в смысле
государственного регулируемого экономического
порядка. Большие синдикаты были хозяйственными
государствами в государственном целом:
"это было первой систематической, в широком
масштабе выполненной, попыткой капит
алистического общества постичь тайны своего
собственного производства и приобрести власть
над теми общественными законами, неисповедимой
и естественной силе которых до сих пор
вынуждены были слепо подчиняться" (Ленч.
Три года мировой революции).
Немецкий либерализм, немецкое англофильство
благоговеет не только перед свободой и достоинством
человеческой личности, но и перед
свободой торговли. Тут комизм немецкого либер
ала достигает своего предела. Пока он во имя
непонятных для него инстинктов викинга, "не80
уклонно" отвергал авторитарное государство,
сверхличную волю, подведение единичного "я"
под "Я" сверхличное, он был метафизиком. Это
была позиция немецкого интеллигента, не наделенного
практическими талантами, профессор
а, мыслителя, поэта, словом всех тех, кто
пишет, а не действует. Другого либерализма
они не поняли и не признали его нравственным:
речь идет о разбойничьем принципе свободной
торговли, с которым связана философия борьбы
всех против всех. Соотношение между "автономным
я" в их абстрактных системах с "Я"
контор больших торговых домов лежало вне их
кругозора. Итак, немецкий биржевой либерализм
незаметно запряг в свою повозку немецкого
профессора. Он посылает его на собрания
в качестве оратора и слушателя, он сажает его
в редакции, где он пишет основательнейшие
статьи, полные философского духа, чтобы внушить
толпе читателей, которая уже давно перенесл
а свое неограниченное легковерие с Библии
на газеты, желательные с деловой точки зрения
политические убеждения, он посылает профессоров
в парламент и поручает им голосовать
так, чтобы, вопреки всем теориям и конституциям,
была постоянная возможность спекуляции.
Он превратил почти без исключения всю
германскую прессу, всю интеллигенцию, всю
либеральную партию в свое деловое орудие.
Профессор этого не замечает. В Англии либер
ал - цельная натура, свободная этически,
а потому и в делах. Он вполне сознает эту
связь. В Германии это всегда двое: нравственно
либеральная и либеральная в деловом отноше81
нии личность, из которых одна предполагает,
а другая располагает, но только вторая с улыбкой
сознает это двойственное положение.

Так противостоят друг другу два великих хозяйственных
принципа. От викинга произошел
сторонник свободной торговли, от рыцаря - чиновник-
администратор. Примирения здесь быть
не может, и так как оба они, как германцы и люди
фаустовского склада высшего порядка,
не признают границ своим стремлениям, и только
тогда почувствуют себя у цели, когда весь
мир подчинится их идее, то война между ними
будет продолжаться до тех пор, пока один из
них не победит окончательно. Должно ли мировое
хозяйство быть всемирной эксплуатацией
или всемирной организацией? Должен ли Цезарем
этой грядущей Империи стать миллиардер
или чиновник в мировом масштабе; должно ли
население земного шара, пока будет существов
ать эта империя фаустовской цивилизации, ост
аваться объектом политики трестов или людей
того типа, который был намечен в конце второй
части "Фауста"? Ибо тут дело идет о судьбе мир
а. Хозяйственные идеи французов ограничивались
пределами территории в такой же степени,
как и идеи деятелей эпохи ренессанса. В этом отношении
системы меркантилистов^ при Людовике
XIV и школы физиократов^ во главе
с Тюрго^ в эпоху Просвещения ничем не отлич
аются от социалистических проектов Фурье^,
который хотел разложить "общество" на маленькие
хозяйственные единицы, в виде фаланстер,
описание которых можно найти в последних
романах Золя. Мировое хозяйство является

82

внутренней необходимостью только для трех истинно
фаустовских народов. Рыцарственные исп
анцы стремились к нему, когда присоединяли
Новый Свет к своему государству. Как истинные
солдаты, они не выработали теории расширения
своего хозяйства, но, расширяя географический
и политический кругозор западного человек
а, придали его хозяйственному горизонту
такую широту, которая вообще сделала впервые
возможной мысль о мировом хозяйстве. Англич
ане первые построили теорию своего эксплуат
аторского мирового хозяйства под именем политической
экономии. Как торговцы, они были
достаточно умны, чтобы понимать, какую
власть имеет перо над людьми самой доверчивой
к книгам культуры. Они убеждали их, что интересы
народа морских разбойников - это интересы
всего человечества. Они прикрывали принцип
свободной торговли идеей свободы. Этого
практического ума не доставало третьему и последнему,
по своему духу чисто солдатскому народу.
То, что Пруссия осуществила в своем тесном
кругу, было возведено посредством чуждой
всему миру немецкой философии в систему соци
ализма. Но истинные творцы этой идеи не
признали в этом виде собственного детища, так
возникла ожесточенная борьба между двумя
мнимыми противниками, из которых один владел
практикой, а другой - теорией социализма.
Ныне, наконец, пришло время обеим сторонам
познать себя и свою общую задачу. Должен ли
мир управляться на социалистических или капит
алистических началах? Этот вопрос не может
быть решен между двумя народами. Он про83
ник ныне в каждый отдельный народ. Если госуд
арства сложат оружие, он вновь возникнет
в гражданской войне. Ныне в каждой стране существуют
английская и прусская хозяйственные
партии. И если классы и слои населения уст
анут от войны, то ее во имя идеи будут продолж
ать отдельные выдающиеся люди. В великой
решающей борьбе античного мира между аполлоновской
и дионисовской идеей пелопонесская
война из войны между Спартой и Афинами превр
атилась в схватку между олигархией и демосом
во всех отдельных городах. То, что зародилось
при Филиппах и Акции^, в эпоху Гракхов^
залило кровью римский форум. В Китае
война между богачами Цинь и Чжоу^, между
мировоззрениями "Дао" и "Ли" длилась целое
столетие. В Египте такие же страшные события
скрыты в тьме загадочной эпохи гиксосов^,
господства восточных варваров. Были ли они
призваны или сами пришли потому, что египтяне
исчерпали свои силы во внутренних войнах?

Призовет ли западный мир русских к той же роли?
Наши тривиальные мечтатели о мире могут
говорить что угодно о примирении народов:
идеи они никогда не примирят. Дух викингов
и дух монашеских орденов доведут борьбу до
конца, хотя бы мир вышел из кровавых потоков
этого столетия усталым и сломленным.
xviI
Но тем самым англо-прусское противоборство
вступает в политическую область. Это высшее
и сильнейшее проявление исторической жизни.

84

Мировая история - это история государств.
История государств - это история войн.
Идеи, когда дело идет об окончательных решениях,
воплощаются в политическом единстве -
государствах, народах, партиях. Они должны
решить борьбу не словами, а оружием. Хозяйственное
состязание превращается в борьбу между
государствами или внутри государств. Когда дело
идет о гибели или победе, религии конструируются
в государства, как иудейство и ислам,
гугеноты и мормоны. Все, что по своей внутренней
сущности стало человеком или человеческим
творением, жертвует человеком. Идеи, вошедшие
в кровь, в свою очередь требуют крови.
Война есть вечная форма проявления высшего
человеческого бытия, и государства существуют
ради войны. Они представляют собой символы
готовности к войне. И даже если бы усталое
и потерявшее душу человечество захотело отказ
аться от войны и государства, подобно античному
человеку последних столетий или современному
индусу и китайцу, то оно превратилось бы
только из субъекта, ведущего войны, в их объект,
из-за которого войну вели бы другие. Даже
если бы был достигнут фаустовский всесветный
мир, то люди высшего порядка, типа цезарей
позднеримского, позднекитайского или позднеегипетского
времени, сражались бы за власть,
как добычу, если бы как окончательная форма
жизни утвердился капитализм, и за первое место
в нем, - если бы это был социализм.
Политические формы органически связаны
с тем народом, который их создал; он носит их
в крови, и только он их может осуществить. По85
литические формы сами по себе - это пустые понятия.
Провозглашать их может каждый.
Но воплотить их в жизнь, наполнив реальной
действительностью, не властен никто. В политической
жизни также нет выбора: всякая
культура и каждый отдельный народ какой-нибудь
культуры ведет свои дела и осуществляет
свое предназначение в формах, которые с ним
вместе родились и по существу неизменны. Философские
споры о монархии и республике -
пустое словопрение. Монархическая форма
правления сама по себе не существует, как не
существует формы облаков. Античная и западноевропейск
ая "республики" - несравнимые
вещи. Когда во время великого кризиса, конечный
смысл которого всегда нечто другое, отнюдь
не изменение формы правления, провозгл
ашается монархия или республика, то это
всегда только возглас, одно название, выкрик
из мелодрамы, несмотря на то, что для большинств
а современников это является единственно
понятным и тем, что способно воодушевить
их. В действительности же каждый народ
после такого экстаза возвращается к собственной
политической форме, для обозначения сущности
которой в народе почти никогда не существует
выражений. Инстинкт не выродившейся
еще расы настолько силен, что каждую форму
правления, которую ему навязывает исторический
случай, он очень скоро перерабатывает по
своему, причем никому не приходит даже на
ум, что от этой формы осталось одно лишь назв
ание. Не слова текста конституции, а неписаные
и неосознанные правила, по которым она

86

применяется, являются тем, что собственно
следует называть формой правления. Безотносительно
к какому-нибудь определенному народу
понятия "республика", "парламентаризм",
"демократия" - лишь пустые термины.
Так, например, "парламентская форма правления"
- это специфически английский продукт,
и без общих предпосылок викингского хар
актера англичан, островного положения Англии
и многовекового развития, которое совершенно
слило этический склад этого народа с его
способом вести дела, парламентаризм не может
быть внедрен в жизнь другого народа, как невозможно
подражать его методам, хоть сколько-нибудь
рассчитывая на успех. Парламентаризм
в Германии - или бессмыслица, или измена.
Англия сделала бессильными все государства,
которым она в виде лекарства привила яд собственных
политических форм. Наоборот, Англия
утеряла бы способность к плодотворной политике,
если бы окончательное развитие западноевропейской
цивилизации, обнимающей ныне
весь земной шар, привело к тому, что такая форм
а правления стала бы вообще невозможна. Английский
социализм был бы предательством для
Англии, если бы он уничтожил парламентаризм.
Речь идет о свободном обществе частных
лиц, которым островное положение их страны
дало возможность отказаться от государства
в собственном смысле, при помощи флота с наемным
экипажем и бесконечного ряда войн, которые
Англия за плату вела посредством других
государств и народов, ей удалось до 1916 года сохр
анить эту формальную предпосылку своего

87

политического существования. Этот безгосударственный
парламентаризм заранее предполагает
прочную систему двух партий, взаимоотношения
которых, организация, практика, интересы,
настроения, права и дух именно таковы и ни
в коем случае не могут быть иными. То, что мы
называем английскими партиями, - в каждой
стране это слово означает нечто иное - первонач
ально были группы старинного английского
дворянства, которые отделились друг от друга во
время революции 1642 года и в особенности 1688
года на почве различия исповеданий, англиканского
и пуританского, следовательно, по существу
вследствие определенного разногласия их этических
императивов. Из характерных черт той
старинной северной расы мореплавателей, о которых
повествуют исландские саги, среди тори
господствует гордость благородной кровью, значительн
ая приверженность ко всему унаследов
анному и законному, к землевладению, к воинственным
подвигам и кровавым решениям споров;
среди вигов - упоение разбоем и грабежом,
радость легкого успеха, богатой добычи. Хитрость
и смелость ценились больше физической
силы. Типы английских империалистов и сторонников
свободной торговли, благодаря все более
резкому выявлению этих двух мироощущений,
благодаря все большему культивированию
путем воспитания фактически господствующего
класса, достигли своего нынешнего вида. То, что
демократизация Англии в XIX веке была только
кажущейся и что народ фактически, как
и в Пруссии, управлялся избранным меньшинством,
отличающимся цельностью и несокруши88
мостью своих практических качеств, доказывается
не только высокими стремлениями,
но и способностью добиваться их в течение последней
войны до самого ее конца.

Ибо глубочайшая сущность этой политики
в том, что это чисто деловая политика пиратов,
независимо от того, находятся ли у власти тори
или виги. То, что и те и другие прежде всего
джентльмены, члены того же избранного обществ
а, с его достойным удивления единством жизненного
уклада, прежде всего делает возможным,
что несмотря на возникающее временами
ожесточенное соперничество, крупные дела реш
аются в частных разговорах и частной переписке;
таким образом, здесь происходит многое,
в чем лишь тогда признаются, когда достигнутый
успех оправдывает средства, и что в каждой
другой стране света было бы испорчено шумом,
поднимаемым непонятными, но твердыми в своих
принципах народными представителями. Английский
партийный вождь ведет дела своей
страны тоже как частное лицо. Если его политические
предприятия оказываются удачными, то
значит это была "Англия", которая вела такую
политику. Если же они хотя и приводят к успеху,
но имеют в практическом или моральном отношении
неприятные последствия, то вождь выходит
в отставку, а страна с пуританской строгостью
осуждает его частные дела, от последствий
которых она таким образом отрекается, но вместе
с тем благодарит Бога за милость, проявленную
к Англии, в виде успеха этих дел. Все это
возможно только в том случае, если существенные
интересы обеих партий не расходятся. Правда, тори

89

свергли и заключили на остров св. Елены Наполеон
а после того, как он распространил идеи вигов
на континенте, но Фокс^ отнюдь не был безусловным
противником войны с ним. И когда
Роберт Пиль^ в 1851 году утвердил окончательную
победу системы свободной торговли Кобден
а^ш и таким образом предпочел хозяйственное
порабощение мира его превращению в военный
протекторат, тори безусловно нашли и признали
в системе вигов часть своих основных положений.
Политика тори при Эдуарде VII^ привела
к мировой войне, однако виги, противники вой-
ны, допустив в свою среду либеральных импери-
алистов, молчаливо приготовились к этой возможности.
Именно это - "парламентаризм",
а не то внешнее, не имеющее ценности и влияния,
что ныне в Германии считается им: то есть
распределение министерских портфелей между
партийными вождями или широкая гласность
парламентской техники. Окончательные решения
партийных вождей остаются тайной даже
для большинства членов парламента. Внешние
события являются fable convenue* и образцовый
такт обеих партий заботится о том, чтобы видимость
народного самоуправления охранялась
тем более тщательно, чем меньше реального значения
имеет это понятие. Представление о том,
что партии, и прежде всего английские партии,
являют собой часть народа, есть дилетантская
бессмыслица. В действительности, если не счит
ать государств, состоящих из нескольких деревень,
осуществить что-либо вроде народовластия,
*Условным сюжетом (фр-).

90

управления через народ совершенно невозможно.
Только безнадежно либеральные немцы верят
в это. Правительственная власть во всех
странах, куда проникли английские формы
правления, находится в руках нескольких лиц,
которые внутри партии, благодаря своему опыту,
превосходству воли и своей тактической ловкости,
занимают господствующее положение,
и притом с диктаторской полнотой власти. Таким
образом возникает вопрос, каково соотношение
между народом и партией или какое собственно
значение имеют выборы в государственной
жизни Запада. Кто избирает и что он избирает?

Смысл английской системы состоит в том,
что народ избирает партию, а не выразителя
своей воли, более или менее подчиненной партийному
руководству. Партии представляют собой
крепко сплоченные, очень старые союзы, которые
занимаются ведением политических дел
общества, именуемого английским народом.
Каждый англичанин в отдельности, хорошо поним
ая целесообразность такого устройства, поддержив
ает от выборов до выборов тех, чьи планы
на ближайшие годы больше всего соответствуют
его собственным мнениям и интересам. Он точно
знает, как безразлична при этом личность депут
ата, назначаемого всецело по воле партии. Выр
ажение "голосующая скотина" безусловно более
подходит для среднего уровня депутатов, чем
для их избирателей. Характерно, что рабочие
очень часто голосовали не за рабочих кандидатов,
а за предпринимателей, которых выставляла
кандидатами какая-нибудь старая партия. По их
трезвому суждению это было в данный момент

91

выгоднее. В Америке, где за этой системой уже
не скрывается истинный англичанин, выработ
ался обычай, по которому партии представляют
избирателям одну программу, а трестам, которые
их содержат, - другую; одна из этих прогр
амм предназначается для опубликования,
а другая - для выполнения. Этим, наконец, затронут
решающий вопрос, в каких формах
в странах парламентского управления оплачивается
политическая работа. Наивные мечтатели
о демократических порядках не замечают, что
ныне, когда все народы сознательно или бессозн
ательно, по собственной воле или же нет, ведут
политику интересов, от этой оплаты зависит не
идея конституции, а, что гораздо важнее, дух их
фактического применения. Эти мечтатели в своей
беззаботности думают о величине депутатского
оклада. Но вопрос стоит иначе. Монархи эпохи
Барокко распоряжались по своему усмотрению
государственными доходами. Современная
партия только управляет ими. И это вопрос
лишь целесообразности: обеспечивают ли себя
представители крупных хозяйственных интересов
избирателей, депутатов или партийные комитеты.
Первое соответствует формам англий-
ского парламентаризма в XVIII веке и применялось
в крупных масштабах в виде покупки голосов.
Ныне, когда тори и виги из высших классов
с резко очерченным мировоззрением превратились
в чисто деловые представительства, которые
в сущности в редких случаях отличаются
друг от друга только суждением о наиболее выгодной
форме или моральной основе предприятия,
это средство стало лишним: интересы их

92

слились с интересами демократических партий.
В анархической Франции, где под именем партии
выступают клубы и личные группы, число
и сила которых быстро меняется, оплата депутатов
в более утонченной или более непосредственной
форме стала правилом. Социалистические
депутаты точно так же к услугам плутократии,
и карьера французского парламентария избирается
часто в уверенности через несколько лет
приобрести себе замок. В Германии, где партии
стараются показать народу свои идеологические
программы, биржа подчинила себе либерализм,
а крупная индустрия - национал-либералов.
Они оплачивают агитацию и отчасти, в виде
обеспечения ее объявлениями, прессу. Если Вей-
марской конституции суждено сохранить силу
хотя бы в течение немногих лет, то депутатские
кресла в интересах определенных партий можно
будет приобретать по твердой цене. Зачатки этого
уже ясно сказались при первых выборах.

Что демократия и всеобщая подача голосов являются
испытанными методами капитализма,
доказывают все страны, перенявшие у Англии
эти формы. Если либеральный профессор приветствует
Веймарскую конституцию, как осуществление
своих грез, то деловой либерализм приветствует
ее, как самый удобный и, быть может,
самый дешевый способ подчинить политику
конторе, а государство - спекуляции.
Все это служит отличительным признаком
господства духа викингов в западной цивилизации,
которая до сих пор была исключительно
цивилизацией английской. Форма, в которой
английский парламентаризм был навязан кон93
тиненту и в конце концов всему свету, - это
"конституция", благодаря которой критика существующего
правительства становится органической
частью этого правительства. Однако
безгосударственный характер правительства,
которое английское общество создало, перешел
здесь во враждебный государству характер всех
существующих конституций, воспринявших
чужой английский принцип. Поэтому стали необходимы
суррогаты партий, воспроизводящих
английский уклад с его превращением исполнительной
власти в часть партийного главенств
а, без истинного духа этого уклада, явилась необходимость
в оппозиции, которая, при беспрерывных
трениях между верховной властью
и партийным принципом или между партиями,
вследствие весьма различного понимания ими
партийного верховенства, действовала не органически
созидательно, а разрушительно. Мирабо,
умнейшая голова Франции, в момент, когда
она была покорена идеями викингов, наверное
вернулся бы, будь он более долговечен, к абсолютизму,
чтобы спасти свою страну от псевдоп
арламентаризма независимых клубов. Слово
"интрига" исчерпывающе передает тот дух, который
француз, вместо планомерной тактики
англичанина, сообщает любому образу правления
в стремлении придать ему соответственный
своему жизненному укладу характер. Вследствие
этого случайный деспотизм постоянно
вновь оказывается практически наиболее пригодной
формой той анархии, в процессе которой
история Франции время от времени достигает
неожиданных, но мимолетных вершин успеха.

94

Так было уже с Мазарини и Ришелье, с 1789 год
а это составляет тайную конечную цель каждого,
хотя бы самого маленького политического
клуба, наконец, это нашло свое классическое
выражение в диктатуре иностранного солдат
а - Наполеона. Нечто подобное ожидал Маки-
авелли для политической путаницы Ренессанса
от Цезаря Борджиа. Только Франция и Италия
не создали никакой политической идеи. Госуд
арство Людовика XIV, подобно Империи Наполеон
а, - это единичный случай, а не длительн
ая система, и абсолютная монархия Барокко,
как органическая и способная развив
аться форма, происходит от Габсбургов, а не от
Бурбонов^. Политика Габсбургов от Филиппа
II^ до Меттерниха была образцом методов упр
авления почти для всех дворов и кабинетов,
двор Короля Солнца повлиял только на церемони
ал и костюм. И напоминающее Ренессанс появление
Наполеона очень показательно. Только
во Флоренции и Париже мог удачливый полководец
сыграть такую идущую в разрез с традицией
роль и создать государство в таких фантастических
и преходящих формах. Здесь не было
типичной государственной формы. Руссо, этот
теоретик политической монархии, свою идею общественного
договора, который в конце концов
все же требовал диктатуры как случайного спасения
из хаотического разброда воль, вывел из
английской идеи "общества", построенного на
прочной основе и опирающегося в своей политической
работе на верный инстинкт. В Англии
Наполеон в случае революции мог бы стать премьер-министром,
в Пруссии - фельдмаршалом,

95

в Испании - сразу и тем и другим, и притом
с неограниченными полномочиями. В мантии
Карла Великого он мыслим только во Франции
и Италии.
Пруссия была настоящим государством в самом
глубоком смысле этого слова. Тут, строго
говоря, вообще не существовало частных лиц.
Каждый, живший в этом организме, функциониров
авшем с точностью хорошей машины,
принадлежал к нему как его член. Поэтому-то
управление не могло находиться в руках частных
лиц, как это предполагает парламентаризм.
Управление было службой, а ответственный
политик был чиновником, слугой целого.
В Англии политика и деловые интересы сливались;
во Франции рой профессиональных политиков,
который объявился вскоре после установления
конституционного образа правления,
был куплен заинтересованными лицами.
В Пруссии чисто профессиональный политик
всегда был сомнительной фигурой. Поэтому,
когда с наступлением XIX века стала неизбежн
а демократизация государства, ее не следовало
проводить в английском духе, соответствовавшем
прямо противоположной системе. В Пруссии
демократия не могла означать личную свободу,
совпадающую с неудержимостью в делах
и необходимо приводящую к политике частных
лиц, для которой государство служит орудием.
Если идея рыцарских орденов "все за всех" приобрел
а современный характер, то она состояла
не в образовании партий, которые низшим слоям
народа предоставляли право путем выборов
раз в несколько лет голосовать за назначаемых

96

ими кандидатов или вовсе не голосовать, в то
время как они на верху в качестве оппозиции
вмешивались в работу правительства. Современным
воплощением орденской идеи, напротив,
явился принцип, по которому каждому отдельному
лицу на основании его практических,
нравственных и духовных дарований предост
авляется право в определенной мере повелев
ать и повиноваться; ранг и следовательно степень
ответственности здесь вполне соразмерены
с личностью и, как должность, постоянно сменяются,
это и есть "советская система", как ее
сто лет тому назад проектировал барон фон
Штейн^, - истинно прусская идея, которая
зиждется на основе отбора, коллективной ответственности
и коллегиальности. Ныне она,
по-марксистски, втоптана в грязь классового
эгоизма, получилась обратная сторона нарисов
анной Марксом картины разбойного класса
капиталистов английского стиля, викингов,
не подчиненных государственному контролю,
система свободной торговли, организованная
снизу, с рабочим классом в виде society - словом,
совершенно по-английски.
Это Бентам, но не Кант.
Штейн и его воспитанные в духе Канта советчики
думали об организации профессиональных
сословий. В стране, где труд должен был
стать общей обязанностью и содержанием жизни,
люди различаются между собой по тому,
что они производят, а не по тому, чем они владеют.
Итак - местные профессионально-сословные
корпорации, построенные соразмерно значению
каждой профессии в народном целом, бо97
лее высокие представительные органы вплоть
до высшего государственного совета, мандаты,
ограниченные постоянным правом отзывать
представителей; следовательно, никаких организов
анных партий, никаких профессиональных
политиков, никаких периодических выборов.

Хотя Штейн и не высказал прямо этих мнений,
и, может быть, даже оспаривал бы их
в этой формулировке, но они лежали, как зародыш,
в основе предлагавшихся им реформ,
и они были годны для проведения планомерной
демократизации прусской системы, в том духе,
который соответствовал бы нашим собственным,
а не английским и французским инстинкт
ам, и который гарантировал бы отбор способных
к осуществлению именно этой системы людей.
В государстве должен быть государственный
совет. Здесь то же соотношение, что между
машиной и обученным инженером. Безгосударственность
предполагает точно таким же образом
организованные тайные советы отдельных
партий; каждая из них должна быть в состоянии
в любое время применить свой аппарат для
управления страной. В Англии фактически два
"совета рабочих депутатов" или коронных совет
а вместо одного - в этом смысл парламентаризм
а*. В прусской системе нужен был бы только
один совет с устойчивым составом. Вместо
этого под впечатлением наполеоновских событий
у нас стало господствующим преклонение
перед английскими порядками. Гарденберг^,
*Избиратели не имеют ни малейшего влияния на состав
обоих советов. Они решают лишь, какой из них должен
править.

98

Гумбольдт и другие были "англичанами". Вместо
Канта руководителями стали Шефтсбери
и Юм. Там, где было необходимо и возможно
ввести новый порядок изнутри, он был введен
извне. Все политическое ожесточение XIX век
а, безграничная бедность и бесплодность нашего
парламентаризма в людях, мыслях, дей-
ствиях, постоянная борьба между принципи-
ально враждебной оппозицией и насильственным
всеподавляющим гнетом, все это происходит
оттого, что народу, одаренному способностями
для совсем иного, строгого и человечно
глубокого порядка, навязан другой - тоже
строгий и глубоко коренящийся в человеческой
душе строй. Во всех крупных задачах, где старопрусск
ая творческая сила свободно могла
проявиться, как, например, в деле организации
синдикатов и артелей, профессиональных союзов,
в области социальной политики, она показ
ала, что она в состоянии создать.
До какой степени чуждым остался парламент
аризм прусскому, и с 1870 года немецкому народу,
доказывает то равнодушие, с которым,
несмотря на все старания прессы и партии, относился
он к выборам и вопросам избирательного
права. Очень часто, пользуясь своим избир
ательным правом, выборщики выражали
лишь неопределенный гнев, и ни в одной стране
эти дни выборов в английском духе не дают
столь ложной картины действительных настроений.
Народ никогда не мог привыкнуть к этому
чуждому ему способу "сотрудничества",
и никогда не привыкнет. Если англичанин не
следит за работой парламента, то он делает это

99

в сознании, что его интересы там хорошо соблюд
аются. Но если это делает немец, то он делает
это из чувства совершеннейшего равнодушия.
Для него существенно только "правительство".
Парламентаризм у нас всегда останется системой
внешних условностей.

В Англии обе партии были неограниченными
руководителями политики. Здесь же существов
ало на лицо государство и партии, выступавшие
только с критикой против него, основанные
только ради парламентского метода, тогда
как в Англии метод этот развился из фактической
организации торгового народа. С самого нач
ала обнаружилось несоответствие между системой,
которую хотели ввести, и той, которая
была в действительности, между целью и действием
метода, между понятием и сущностью
партии. Английская оппозиция есть необходим
ая составная часть правительства; дополняя,
она помогает в работе. Наша оппозиция - дей-
ствительное отрицание не только противоположной
партии, но и самого правительства. После
устранения монархии дело совершенно не
изменилось.
Характерно и указывает на силу национального
инстинкта, что обе партии, которые можно назв
ать специфически прусскими, консервативная
и социалистическая, никогда не теряли своей нелибер
альной и антипарламентской тенденции.
Они обе социалистичны в высшем смысле и таким
образом вполне соответствуют обеим капит
алистическим партиям Англии. Они не признают
частного и партийно-делового способа управления,
они признают право целого руководить

100

поведением отдельного лица в общих интересах.
Если при этом одни говорят о монархическом госуд
арстве, а другие о рабочем народе, то это сост
авляет разницу только на словах в виду того,
что здесь каждый должен трудиться и единичн
ая воля должна каждый раз подчиняться общей
воле. Эти обе партии под давлением англий-
ской системы были государством в государстве,
они представляли согласно своим убеждениям
государство, и поэтому вообще не признавали
права на существование за другими партиями,
кроме своей собственной. Это одно уже исключ
ает парламентское управление. Они не отрекались
от солдатского духа, они организовали замкнутые,
хорошо дисциплинированные батальоны
избирателей, причем консерваторы были
лучшими офицерами, а социалисты - лучшими
солдатами. Обе партии были построены на
началах веления и подчинения, и обе одинаково
понимали свое государство: государство Гогенцоллернов
и государство будущего. Свобода
в одном, точно также как и в другом, ничего общего
не имела с английской свободой. Глубокое
презрение к сущности английского парламентаризм
а, к определению ранга на основании богатств
а или бедности проходит через всю их, менее
всего парламентскую, деятельность. Они обе
презирали прусскую избирательную систему
с ее озлобляющим подразделением на богатых
и бедных, причем консерваторы, признавая ее
пригодным средством, все же по существу презир
али всякую избирательную систему, построенную
по английскому образцу, ибо они знали,
что это неизбежно ведет к плутократии. Тот, кто

101

в состоянии оплачивать такую систему, пожин
ает ее плоды.
Рядом с этими партиями стоит партия испанского
склада, ультрамонтанская, духовные
традиции которой уходят в глубь времен габсбургского
мирового владычества и территори-
альных понятий Вестфальского мира. В Наполеоне
она тайно почитала основателя Рейнского
союза^. В ее тактике еще остались пережитки
искусной тактики кабинетов Мадрида
и Вены; она сумела со зрелостью ума Контрреформ
ации использовать демократические тенденции
и парламентские обычаи в своих целях.

Она ничем не брезгует: она умеет все обращать
к своей выгоде. И не следует также забывать
о социалистическом воспитании и дисциплине
испанского духа, возникшего, подобно прусскому,
из рыцарских орденов готической эпохи
и создавшего до него в формуле "трон и алт
арь" мировую идею.
И, наконец, немецкая англомания духа сложил
ась в партию с тем, чтобы бороться за истинный
парламентаризм как принцип, идею,
вещь в себе с тем усердием, которое свойственно
только людям, проникнутым одним мировоззрением.
Наполеон был для них носителем
свободолюбивых идей. Они выказывали свое
"настроение" всюду, где англичане проявляли
свои таланты и опыт. "Точка зрения" является
их символом. Когда собираются вместе три либер
ала, то они основывают новую партию. Это
их понятие об индивидуализме. Они не могут,
даже при вступлении в кегельный клуб, обой-
тись без того, чтобы не поставить на обсужде102
ние вопрос об изменении устава. Так как в Англии
господствует безгосударственный порядок
официальных дел, их возмущение вызывает
каждое проявление авторитета государства.
В социализме они также ненавидят его авторит
арные конечные цели. Это "бюргерство" -
специфически немецкое явление. Его не следов
ало бы смешивать с французской буржуазией
и еще менее с английским средним классом.
Высокий стиль английского либерализма ему
не подходит. Quod licet lovi non licet bovi*.
Под сюртуком свободомыслящего немца жив
а еще частица души старых имперских городов,
которая поднимает болезненный протест
против явлений современной цивилизации, она
собирает вокруг себя обширную литературу,
при помощи которой в английские жестоко реалистические
идеи вталкивается нечто трансцендентное
и идеальное - в каждой книге
иное - без чего нельзя было бы защититься от
столь же неромантической жестокости прусских
идей. И это политически безвредное, неспособное
ни к какой организации свободолюбие,
этот немецкий либерализм собран ныне
в боевую партию, но он взял, как цель, из единств
а английской сущности одну лишь идею чисто
хозяйственной диктатуры частного богатств
а без ее нравственного содержания. И всюду,
где на пути к независимости деловых предприятий
стояла социалистическая идея прусского
государства, либерализм этот стал в медленно
подталкивающую, утомительную, убийствен*Что
позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).

103

ную оппозицию. Его дух, в конечном счете,
объединил "Англию внутри" партий большинств
а в революции 1918 года, которая обеспечил
а, разрушив государство, окончательную победу
внешней Англии, воплощенной в держав
ах Антанты. Он требует чистого парламентаризм
а не потому, что стремится к свободному
государству, а потому, что он не хочет иметь
никакого государства, и знает так же хорошо,
как Англия, что предрасположенный к социализму
народ, переодетый в чужое платье, теряет
дееспособность. "Сверхгосударственная"
идея мирового гражданства немецкого Михеля
- вполне подходит ему. Пусть либерализм
смеется над "сверхгосударственностью" как
целью, она годится ему как средство. Он поруч
ает играющему мировым гражданством профессору
кафедру и писание фельетонов, а парл
аментскому дилетанту ведение политики "за
чертой" и в зале заседаний. На этой паре идет
он к цели - к законченному воплощению английской
идеи. Социализм потерпел в немецкой
революции свое самое тяжелое поражение,
противники довели его до того, что он обратил
свое оружие против самого себя.

Тем не менее, обе великие мировые идеи продолж
ают, как и прежде, стоять друг против
друга: диктатура денег - и организации, мир
как добыча - и как государство, богатство -
и авторитет, успех - и призвание. Обе социалистические
партии Германии должны объединиться
против этого врага общей им идеи, против
внутренней Англии, капиталистическип
арламентарного либерализма. Социалистичес104
кая монархия* - ибо авторитарный социализм
монархичен, самая ответственная должность
в грандиозном организме, место первого слуги
этого государства, по выражению Фридриха
Великого, не может быть отдано в распоряжение
частного карьеризма - такова идея, котор
ая медленно созрела в мире фаустовского человечеств
а и издавна воспитывала для себя особый
человеческий тип. Это единство, в котором
каждый, в зависимости от своей социалистической
ценности, своего таланта в области добровольной
дисциплины на основе внутреннего
превосходства, своих организационных способностей,
добросовестности и энергии, своего чувств
а духовной общности с другим становится на
подобающее ему место; здесь введена всеобщая
трудовая повинность и в связи с ней профессион
ально-сословный строй, который одновременно
служит делу управления и вместо парламент
а возглавляется высшим административным
советом, в котором принимают участие все:
офицеры, чиновники, крестьяне, рудокопы, -
и который можно было бы назвать также советом
рабочих депутатов.
На другой стороне стоит мировая капиталистическ
ая республика, поскольку Англия - это
республика. Республика же в настоящее время
означает: правление посредством частного
лица, которому везет в делах, который может
*Лассаль в 1862 году в своей статье "Что теперь делать?"
требовал соединения прусского монархизма и рабочего
класса для борьбы против либерализма и английской теории
слабого государства, превращающей его в "ночного
сторожа".

105

оплатить свое избрание и свое влияние, и призн
ание земной поверхности охотничьим участком
тех, кто стремится стать богатым и требует
свободы единоборства. В этом, наконец, объединяются
обе капиталистические партии, тори
и виги, против "внутренней Пруссии", воплощенной
в истинном социализме, за которой там
стоит рабочий класс, и следует вспомнить, что
в Англии труд считается несчастьем. Это означ
ает крушение парламентаризма, который не
может работать при трех партиях. В старой Англии
богатый боролся с богатым, одно мировоззрение
с другим внутри высшего класса. Теперь
богатый борется с бедным, Англия -
с чем-то иным. Но благодаря этому парламентаризм,
как политическая форма, стал непригодным,
в этом не может быть сомнения. В Англии
он уже шел к упадку, когда немецкая глупость
его перенесла на нашу почву.
Он пережил свое лучшее время до эпохи Бисм
арка. Он был старой, зрелой, благородной, бесконечно
утонченной формой; чтобы владеть ею
в совершенстве, необходим был весь такт английского
джентльмена хорошего происхождения.
Обусловливалось это вполне понятным
единодушием в столь многих вопросах, что разногл
асия не подвергали опасности вежливость.

Парламентская борьба напоминала хорошую
форму дуэли между аристократами. Это было
то же, что со старинной музыкой от Баха до Бетховен
а, которая покоилась на совершенной музык
альной культуре. Когда эта культура стала
менее строгой, музыка сделалась варварской.
Никто ныне не может создать фуги старинного

106

стиля с ее былой легкостью и самодовлеющим
господством всех правил, соединяя их в одном
движении. То же происходит с подобной фуге
парламентской тактикой. Более грубые люди,
более грубые вопросы - и все кончено. Дуэль
превращается в драку. С людьми старого закала
уходят в прошлое и прежние институты, испыт
анные формы, такт. Новый парламентаризм
будет представлять собой борьбу за существование
в необузданных формах, и с гораздо худшими
результатами. Соотношение между главарями
партий и партиями, между партией и народом
становится все грубее, явственнее, менее
прикрашенным. Это начало цезаризма. В английских
выборах 1918 года он уже обозначился.
Мы его тоже не избегнем. Он - наша судьба,
точно так же, как судьба Рима и Китая, как
судьба всех созревших цивилизаций. Но вечным
вопросом остается: кому править, миллиардер
ам или генералам, банкирам или чиновник
ам высшей формы, в лучшем и чистом смысле
этого слова.

107

Закладка в соц.сетях