Жанр: Электронное издание
АНГЛИЧАНЕ И ПРУССАКИ
Три народа Запада воплотили социализм в высшем
смысле: испанцы, англичане и пруссаки.
Во Флоренции и Париже в двух других народ
ах - итальянцах и французах - оформилась
противоположная ему анархическая идея.
Борьба обоих мироощущений составляет основу
того, что мы называем новой мировой историей.
Против готического духа, который в своем
мощном устремлении к безграничному выявил
себя в образах великих королей и пап, в крестовых
походах, в архитектуре соборов, в рыцарстве
и монашеских орденах, восстала в XV веке
флорентийская душа. То, что мы называем Ренесс
ансом, есть враждебное готике стремление
к ограниченному известными рамками искусству
и вычурному образу мышления, это протест
против глубины и ширины фаустовского
миропонимания. Он обнаруживается во множестве
разбойничьих государств, во всех этих республик
ах кондотьеров, он проявляется в той
политике момента, которая запечатлена в классической
книге Макиавелли, в узком горизонте
всех современных политических расчетов, даже
самого Ватикана. Во Флоренции возник тип
итальянского человека.
43
Во второй раз это противоречие обнаруживается
в великом для Франции столетии. Расин^ стоит
близко к Рафаэлю^, esprit* парижских салонов
близок по стилю духу двора Медичи^. В разбойничьих
войнах Людовика XIV^ повторяется
политика Борджиа^ и Сфорцы^. В выражении
"государство - это я" воплощается идеал Ренесс
анса: свободный человек - властелин. Французы
и итальянцы - близкие родственники.
Однако между появлением этих двух народов
пролегло испанское столетие: от штурма Рима
(1527)^, когда испанский дух сломил дух Ренесс
анса и до Пиренейского мира (1659)^, когд
а он сам был побежден французским. В Испании
в последний раз возрождается во всем своем
величии готика. В лице кастильских грандов
умирает рыцарство - Дон-Кихот, это исп
анский Фауст, иезуиты - единственная и последняя
великая организация со времен тех рыц
арских орденов, которые возникли в борьбе
против неверных. Государство испанских Габсбургов^
осуществило идею Гогенштауфенов,
Тридентский собор^ - идею папства.
Испанско-готический дух барокко создал в зап
адноевропейском мире резко выраженный
строгий уклад жизни. Испанец чувствует себя
предназначенным для великой миссии, не в качестве
личности - "Я", а как часть целого. Он
или солдат, или священник. Он служит Богу или
королю. Только прусский уклад снова возродил
жизненный идеал такой же строгости и такого
же самоотречения. В герцоге Альбе^, человеке
* Дух (фр.).
великого долга, мы должны были бы найти родственные
нам черты. Только испанский и прусский
народы восстали против Наполеона.
И здесь, в Эскориале^, было создано современное
государство. Широкий размах политики, служ
ащей интересам династий и народов, кабинетн
ая дипломатия, война как планомерно проведенный
и обдуманный шахматный ход среди обширных
политических комбинаций - все это
идет из Мадрида. Бисмарк был последним госуд
арственным деятелем испанского склада.
Чувство политической мощи Флоренции
и Парижа находит удовлетворение в спорах
о границах. Лейбниц безрезультатно предлагал
Людовику XIV завоевать Египет, Колумб напр
асно обращался во Флоренцию и Париж.
Подчинить Пизу, приобрести границу Рейна,
уменьшить владения соседа, унизить неприятеля
- вот путь, по которому движется политическ
ая мысль того времени. Испанский дух стремится
завоевать планету, создать государство,
в котором не заходит солнце. Колумб служил
этому духу; пусть сопоставят испанских конквист
адоров с итальянскими кондотьерами.
Это испанцы превратили всю земную поверхность
в объект западноевропейской политики.
Даже Италия сделалась испанской колонией.
Становится понятным великое противоречие,
которое привело к штурму Рима, положившему
конец Церкви, проникнутой духом Ренессанса.
Против нее и родственных ей реформационных
исповеданий восстал испанско-готический дух,
который до сегодняшнего дня властвует в Ватик
ане: идея всемирного господства с тех пор не
угасала. С этого момента итальянский и французский
народный дух враждебно относится
к церкви, не как к воплощению религии, а как
к выражению испанской идеи всемирного господств
а. Галликанская церковная политика
французских королей, революции, Наполеон,
антиклерикальная позиция Королевской Италии
объясняются именно этим. Церковь же нашл
а опору в Мадриде и в Вене.
Ибо и Вена тоже создание испанского духа.
Не только язык созидает народ. Здесь народ,
именно австрийский народ, был сотворен духом
двора, затем духовенства и, наконец, дворянств
а. Он стал бесповоротно внутренне чужд ост
альным немцам, так как народ, исстари воспит
анный в определенном духе, не может измениться,
даже если он на время сам поддается
этому самообману. Этот народ в самой сущности
своей проникнут духом Габсбургов и Испании,
хотя бы в живых не оставалось более ни одного
представителя дома Габсбургов; пусть его рассудок
отрицает это, его инстинкт это подтверждает.
Испанская Германия в лице императорского
дома в 1648 была побеждена французской^ -
в лице отдельных князей, дворы которых с этого
времени жили, действовали, мыслили в духе
Версаля, т. е. узкотерриториально и партикуляристически;
погруженные в планы расширения
границ, они были чужды каким-либо универс
альным планам. Смелые проекты Валленштей-
на^ о наступлении на Константинополь и превр
ащении Немецкого моря в базу для испанского
флота отмечают наивысший подъем испанского
духа в Германии, а его падение и смерть -
великий поворот. Испанско-французская Герм
ания была побеждена при Кениггреце^.
Но еще в 1914 году объявление войны Австрией
Сербии было дипломатическим актом в духе исп
анских кабинетов XVI века. Англия же тактически
превосходными дипломатическими прием
ами XIX века, не объявляя формально мировой
войны, организовала ее возникновение.
Английский мир в Фонтенбло^ и прусский
в Губертсбурге^ - оба заключенные в 1763 году
- являются заключительным актом французского
столетия. Романские народы отступают
на второй план, и руководить судьбами Зап
адной Европы начинают германские народы.
Время рождения современного английского народ
а - это XVII век, прусского же - XVIII век.
Он самый молодой и последний. То, что здесь
у берегов Темзы и Шпрее было создано из свежего
элемента, еще сохранявшегося в человечестве,
воплощает в самой чистой и напряженной
форме черты фаустовской воли к власти и устремления
в бесконечность. Итальянское и французское
бытие по сравнению с ними производит
впечатление чего-то мелкого, периоды их политического
преобладания подобны интермедии
большой драмы. Только испанский, англий-
ский и прусский дух дали европейской цивилиз
ации универсальные идеи: ультрамонтанство^,
капитализм и социализм, в более глубоком
смысле, чем тот, который ныне под этими слов
ами понимается.
И все же с упадком Франции гибнет западная
культура. Париж слил все творения ранней готики,
итальянского ренессанса, испанского
барокко в последнюю, самую зрелую и наисладч
айшую форму - рококо. Существует только
французская культура. С Англии начинается
цивилизация. Франция обладает острым умом,
общительностью и вкусом. Англия владеет стилем
практической жизни, стилем денег.
Я не хотел бы быть ложно понятым в смысле моего
восприятия прусской идеи. Хотя наименов
ание указывает на страну, в которой она
в мощной форме нашла свое выражение и где
началось ее великое развитие, все же к ней применимо
следующее: прусская идея - это ощущение
жизни, инстинкт, невозможность поступ
ать иначе, это совокупность душевных,
духовных и, наконец, даже связанных с ними
телесных свойств, издавна ставших признаками
расы, и именно для лучших и наиболее значительных
ее представителей. Уже давно не
каждый англичанин по рождению - "англичанин"
в смысле расы, и не каждый пруссак -
"пруссак" в этом смысле. В слове "пруссачество"
заключено все, чем мы, немцы, обладаем,
не в области неопределенных идей, желаний,
фантазий, а в смысле воли, задач, возможностей,
определяющих судьбу нации. Истинно
прусские натуры встречаются по всей Германии;
мне приходит на ум Фридрих Лист^, Гегель,
некоторые великие инженеры, организаторы,
изобретатели, ученые и прежде всего определенный
тип немецкого рабочего. Со времени
Росбаха^ и Лейтена^ существует неисчислимое
количество немцев, в глубине души которых заложен
а частица прусского духа, всегда готовая
проявиться способность, которая внезапно дает
о себе знать в великие исторические моменты.
Однако истинно прусской исторической действительностью
являются до настоящего времени
лишь творения Фридриха Вильгельма I
и Фридриха Великого: прусское государство
и прусский народ. Но ведь всякое значительное
осуществление плодотворно. В нынешнем понятии
немца, в нынешнем его типе прусский
элемент уже сильно подчеркнут, в противовес
устаревшим идеологиям. Лучшие немецкие
люди сами этого не знают. Прусский элемент
как определенная совокупность чувства реальности,
дисциплины, корпоративного духа
и энергии - это залог веры в будущее; однако
он постоянно подвергается, не только в народе,
но и в каждом отдельном человеке угрозе со стороны
той путаницы отмирающих, ничтожных
с точки зрения западной цивилизации и опасных,
хотя часто и симпатичных, черт, для которых
издавна стало нарицательным именем выр
ажение "немецкий Михель". Ибо "немец"
в представлении профессионалов и мечтателей
есть нечто бесформенное, с трудом лишь призн
аваемое, благодаря общему языку, как национ
альное единство. Немец в таком понимании
аполитичен и непрактичен; это не раса в смысле
совокупности инстинктов, направленных на
реальный мир; в нем есть остаток застывшей
душевной готики, в полной причуд и неясных
стремлений вечно детской душе. Немецкая ром
антика и мечтательная политика 1848 года
возродила ее. Тот же остаток готики, приправленный
ветошью английских понятий - это
тривиальный космополитизм, мечта о дружбе
народов в общечеловеческих целях, доходящих
в серьезных случаях до измены. Сторонники
этих идей лишь поют, пишут и говорят о том,
что испанский меч и английские деньги верш
ат. Это вечные провинциалы, простодушные
герои немецких романов, трактующих о внутреннем
"Я", которые отличаются полным отсутствием
каких бы то ни было реальных способностей,
это "порядочные" люди, члены всяких
союзов, любящие выпить в компании, члены
парламентов, недостаток собственных способностей
они принимают за изъян в государственных
учреждениях, с которым они не в состоянии
совладать. Пассивная склонность к английскому
либерализму с его враждебным отношением
к государству, которому они охотно
подражают, игнорируя напряженную инициативу
англичанина, проявляемую им также
и в политической области; мещанское стремление
к итальянско-французской системе мелких
государств, благодаря которой вокруг причес
анных по-французски дворов вырос класс партикуляристски
настроенного бюргерства,
не мыслящего дальше ближайшего соседа
и принимающего порядок как нечто враждебное
культуре, не обладая в то же время способностью
привить себе дух этой культуры; стремление
к испанско-церковному авторитету, превратившееся
в исповедные дрязги. Все эти черты
чего-то непрактичного, провинциального, глупого,
но честного, бесформенного без надежды
когда-либо быть оформленным, устарелого
и душевно неплодотворного, убийственного,
приводящего к измельчанию и тянущего вниз
являются внутренним врагом каждого немца
в отдельности и всех немцев вместе как нации,
словом таков образ Михеля, который рядом
с пятью типами творческих народов является
единственным типом, способным лишь на отриц
ание; это проявление своеобразной готической
идеи человечества, тип, из которого созревающ
ая культура, перешагнувшая рубеж Ренесс
анса и Реформации, не создала расы в смысле
ее нового духа.
Организованное заселение славянской восточной
окраины производилось немцами всех племен.
Однако покорена она была народом нижней
Саксонии, так что по корню своему прусский
народ ближе всего родственен английскому.
Это те же саксы, фризы и англы, которые
в свободных отрядах викингов, часто под норм
андскими и датскими именами, покорили
бриттов кельтского происхождения. То, что возросло
в это время вдоль берегов Темзы и на песч
аной пустыне по берегам Гавеля и Шпрее, котор
ая своей дикостью, величием и суровой судьбой
сравнима только с римской кампанией в Лациуме,
еще и поныне своей мощной волей напомин
ает непреклонные образы своих предков,
Видукинда, маркграфа Геро^ и Генриха Льва.
Но из духа викингов и монашеских орденов
немецкого рыцарства медленно развились две
прямо противоположные нравственные заповеди.
Одни несли в себе германскую идею, другие
чувствовали ее как что-то сверхличное: личная
независимость и сверхличная общность. Ныне
их называют индивидуализмом и социализмом.
Под этими словами подразумеваются добродетели
высшего порядка: в первом случае - ответственность
за свои действия, самоопределение,
решительность, инициатива, во втором - верность,
дисциплина, самоотверженность, самоотречение,
самовоспитание. Быть свободным
и служить - нет ничего труднее того и другого,
и народы, дух и бытие которых основаны на одном
из этих свойств, народы действительно
умеющие быть свободными или служить, достойны
великой судьбы. Служба - это проявление
старопрусского духа, родственного староисп
анскому, который также выковал в рыцарской
борьбе с язычниками этот народ. Не "Я",
но "Мы", коллективное чувство, в котором
каждое отдельное лицо совершенно растворяется.
Дело не в человеческой единице, она должна
жертвовать собой целому. Не каждый стоит за
себя, а все за всех, с той внутренней свободой
в высшем смысле - libertas oboedientiae - свободой
повиновения, которая всегда отличала
лучших представителей прусского воспитания.
Прусская армия, прусское чиновничество, рабочий
класс Бебеля - все это продукты этой воспитыв
ающей идеи. Дух пиратов уже в позднее
время увлек в американские прерии всех тех,
в чьих жилах текла еще кровь викингов - англич
ан, немцев, скандинавов; это было поздней-
шим продолжением путешествий в Гренландию
времен Эдды, во время которых в 900-ых годах
уже достигались берега Канады, - грандиозное
переселение германцев, обусловленное глубокой
тоской по дали и безграничному простору,
отряды искателей приключений, от которых
произошел еще один народ саксонского склада.
Однако оторванный от родной почвы фаустовской
культуры и потому лишенный "внутреннего
базальта", по выражению Гете, обладая
старой работоспособностью и старой благородной
кровью, народ этот не имеет корней, а потому
и будущего.
Так сложились английский и прусский типы,
это различие между народом, который развив
ался, чувствуя себя островитянином, и другим
народом, который вынужден был беспрестанно
охранять свою территорию, лишенную естественных
границ и со всех сторон открытую для
врагов. В Англии остров заменил собой государственную
организацию. Страна без государственной
организации была возможна лишь при
этом условии. Это первоисточник современной
английской души, в которой в XVII веке пробудилось
самосознание, именно когда англичанин
стал неоспоримым властелином на британском
острове. В этом смысле природа страны является
творческой: английский народ создался сам,
прусский же народ - это создание Гогенцоллернов^,
которые, придя с юга, восприняли сами
дух прусской природы, сами стали служить мон
ашеской идее государства.
Пруссия и Англия как явления политической
действительности, это - и максимум и минимум
сверхличной социалистической государственной
идеи, государства и его отрицания. Ибо характерн
ая особенность английского либерального
государства состоит в том, что оно совершенно
не чувствительно для отдельного индивидуума,
оно вообще не ставит требований отдельному
индивидууму, не доставляет ему никакого содерж
ания и служит ему только средством. Отсутствие
школьной повинности, отсутствие воинской
повинности, отсутствие обязательного
страхования. Англия пронесла эти отрицательные
права через все столетия от Ватерлоо^ и до
мировой войны, чтобы, наконец, от каждого из
них отказаться. Эта вражда к государству как
таковому нашла выражение в слове society*, которое
вытеснило понятие государства в идеальном
смысле. И эта вражда, воплощенная в понятии
societe**, воспринимается и французским
Просвещением: так, Монтескье высказывает положение,
что "общества, состоящие из 20-30
миллионов человек, являются уродством в природе".
("Des societes de vingt a trente millions
d'homme - ce sont des monstros dans la nature").
Это была французско-анархическая мысль в английской
оправе. Известно, как этим словом маскиров
ал свою ненависть к требованиям порядк
а Руссо, и как Маркс, с его столь же англий-
ской ориентацией мышления, подражал ему.
Немецкое просвещение употребляло слово "общество"
в смысле human society***, чего не было
до Гете, Шиллера и Гердера. Лессинг говорил
еще о человеческом роде! "Общество" сделалось
*Общество (англ.).
**Общества (фр.).
***Человеческого общества (англ.).
любимым словом немецкого либерализма, которым
можно было вычеркнуть из его мыслей "госуд
арство", требующее подвига.
Но Англия на место государства поставила понятие
свободного частного лица, которое в своей
отчужденности от государства и враждебном отношении
к порядку стремится к беспощадной
борьбе за существование, ибо оно только в ней
может проявлять свои лучшие инстинкты - старые
инстинкты викинга. Когда Бокль^, Мальтус^,
Дарвин^ впоследствии видели в борьбе за
существование основу society, они были совершенно
правы применительно к их стране и народу.
Однако Англия не нашла готовой, а создала
в ее полной законченности эту форму существов
ания, зачаток которой можно найти в исландских
сагах. Уже отряд Вильгельма Завоевателя^,
который в 1066 году занял Англию, был
society рыцарей-искателей приключений, также
как и английские торговые компании, завоев
авшие целые страны и в последний раз еще
в 90-ых годах XIX века распространявшие свои
завоевания в глубине Южной Африки; наконец,
в society превратилась вся нация в целом, проявлявш
ая по отношению ко всякой реальной силе,
к собственности, к труду, к чужим народам,
к более слабым представителям и классам собственного
народа, свой старинно-северный разбойничий
или торговый инстинкт. Инстинкт
этот превратил наконец и английскую политику
в искусное, в высшей степени действенное оружие
борьбы за обладание планетой. Частное лицо
- это понятие, служащее дополнением
к society, оно обозначает сумму этических,
вполне положительных свойств, которым, как
всему ценному в этическом отношении, нельзя
научиться; они в крови, и в целом ряде поколений
они медленно совершенствуются. В конечном
счете, английская политика - это политик
а частных лиц и групповых объединений таких
лиц. Именно это, и ничто другое обозначает
термин "парламентское правительство".
Сесиль Родс^ был частным лицом, завоевавшим
целые страны, американские миллиардеры
- частные лица, которые властвуют над
странами при помощи класса профессиональных
политиков. Немецкий же либерализм
в своем нравственном ничтожестве только отриц
ает государство, не имея способности оправд
ать свое отрицание столь же энергичным утверждением
противного.
Глубокое значение может иметь в Германии
только социализм в том или ином понимании.
Либерализм - удел простаков. Он болтает
о том, чего не может дать. Мы так созданы, мы
не можем быть англичанами, а лишь карикатур
ами на англичан, и мы достаточно часто были
ими. Каждый за себя - это по-английски; все
за всех - это по-прусски. Либерализм же означ
ает: государство само по себе и каждый сам по
себе. Это формула, по которой жить невозможно.
Разве только, отступая от нее, одно говорить,
а другое, хотя не желать и не делать,
но допускать.
В Германии есть ненавистные и обесславленные
принципы, но презрение в Германии вызыв
ает только либерализм. На немецкой почве он
всегда представлял собой бесплодие, непонима56
ние того, что было своевременно и необходимо
и что через двадцать лет он превозносил до небес,
если не успевал уничтожить, неспособность
принимать участие в работе или отказаться от
нее, огульная и исключительно отрицательная
критика, не как выражение личной воли к иному
- как это было у социалистов времен Бебеля
- а просто как следствие немощи. Нежизнедеятельный,
деятельный лишь в области мышления,
без внутреннего воспитания, без глубины
живого бытия, без малейшего понятия о напряженной
активности и уверенности в своих целях
английского либерализма - этот либерализм
всегда лежал лишь камнем на нашем пути.
Со времени Наполеона он завоевал умы образов
анных людей Германии. Образованный мещ
анин, филистер образования, непрактичный
ученый, абстрактное знание которого заслонило
собой для него мир, были всегда его самыми благод
арными защитниками. Моммзен^, который
в своей необъятной области проявлял чисто
прусскую энергию, который видел прусские
черты в Риме и восхищался ими, в парламенте
не пошел дальше бессмысленной оппозиции Бисм
арку. Пусть сравнят с ним английского исследов
ателя истории Греции Грота, купца и либер
ала. Наши писатели и профессора с плодовитостью
полевых мышей наводнили Германию книг
ами и системами, в которых английские ходячие
лозунги свободного государства, свободного
гражданина, свободной личности, суверенного
народа, всеобщей, свободной и постоянно прогрессирующей
человечности из английских
контор поднялись на немецкие высоты. Нужно
послушать, что говорил Бисмарк, которого Бруно
Бауэр^ уже в 1880 году назвал социалистическим
империалистом, об этих высоко развитых
людях, которые смешивают мир с прочитанными
ими книгами. Бебель проявил свой неизменно
верный инстинкт, когда он однажды обрушился
против "академиков" в своей партии. Он
чувствовал враждебный Пруссии инстинкт немецких
интеллигентов, который исподтишка
подрывал дисциплину в его государстве, и он
был прав: после его смерти "образованный" соци
алист надломил силу партии, вступил в союз
с образованной либеральной буржуазией и вместе
с ней в придворном театре Веймара, где велись
в профессорском духе ученые разговоры
о проблеме конституции, воспроизвел еще раз
идеологическую сцену, происшедшую в церкви
св. Павла. Англичанин же сумел бы действовать
с клочком исписанной бумаги в руках или без
него, безразлично.
В результате такой морали англичане, изолиров
анные на своем острове, достигли такой сплоченности
во внутренних и внешних делах, как
ни один современный народ Западной Европы:
создалось влиятельное общество - ladies and
gentlemens* - связанное сильным чувством
общности, совершенно одинаковым образом
мыслей, чувствованиями и поведением. С 1750
* Дамы и господа (англ.).
года эта великолепная общественная выправка
стала образцом для современной цивилизации,
особенно во Франции. Возьмем хотя бы стиль
ампир, послуживший фоном этому жизненному
укладу, который подчинил в Лондоне своему хорошо
воспитанному со времени рококо практичному,
сдержанному и умеренному вкусу все окруж
ающее, и прежде всего портретистов цивилизов
анного стиля Гейнсборо^ и Рейнольдса^.
Это было общее чувство счастья, успеха, а не
поставленная задача, как в Пруссии. Это были
деловые олимпийцы, вернувшиеся домой викинги
за пиршеством, а не рыцари в сражении:
богатство, наряду с хорошим происхождением,
было необходимым условием принадлежности
к известной среде и возможностью добиться положения,
- знак отличия, цель, идеал и добродетель.
Теперь Англия обладает в наше время
тем, что можно было бы назвать культурой обществ
а. Другой, более философской, у нее несомненно
нет. Это глубокая поверхностность. Народ
мыслителей и поэтов проявляет часто лишь
поверхностную глубину.
Такого же немецкого прусского общества не
существует и не может существовать. Сообщество
из "Я", без пафоса сильного, однородного
чувства жизни, всегда немного смешно. Немецкий
индивидуалист и либерал изобрел вместо
клуба - "союз" и вместо званых вечеров -
праздничный обед. Там должно развиваться общественное
чувство образованных кругов.
Вместо этого прусский дух воспитал такое же
сильное и глубокое классовое сознание, общее
стремление не к покою, а к труду, класс в виде
профессионального сообщества, с сознанием необходимости
работать для всех, для целого,
для государства. В этом духе были воспитаны
офицер, чиновник и, не менее других, творение
Бебеля - рабочий, обладающий классовым созн
анием. У нас есть слова, символизирующие
это. В высших слоях это называется Kamerad,
в средних - Kollege, в низших - совершенно
в том же смысле говорится Genosse. В этом заложен
а высокая этика, этика задания, а не успех
а. Принадлежность к тому или другому кругу
обуславливается не богатством, а рангом. Полковник
выше поручика, хотя бы последний был
принцем или миллионером. Французское слово
"буржуа", созданное революцией, должно было
подчеркивать равенство, что не соответствует
ни английскому, ни немецкому духу сословных
перегородок. Мы, германцы, различаемся друг
от друга только по происхождению этих перегородок,
само же чувство ранга свойственно нам
всем одинаково. Бранное слово "буржуа" в уст
ах немецкого рабочего обозначает человека,
который, по его мнению, не исполняет никакой
профессиональной работы, который занимает
положение в обществе не трудясь - словом,
это английский идеал в аспекте немца. Англий-
скому снобизму соответствует немецкое преклонение
перед титулом.
Чувство общности, созданное столетиями,
создало в обоих случаях совершенно единую
структуру духа и тела, расу преуспевающих
в одном случае и трудящихся в другом. Как
внешнее, но не случайное проявление возникл
а английская мужская мода - штатское пла60
тье в собственном смысле, мундир частного
лица, который безусловно господствует в предел
ах западноевропейской цивилизаци
...Закладка в соц.сетях
