Жанр: Электронное издание
frank1
...альное.
Все кажется нам несущественным, неинтересным,
незначительным по сравнению с внутренним нашим
богатством. Мы, быть может, походим на эгоистических
влюбленных, которые ради счастья своей любви забывают
все остальное и становятся равнодушными ко всем людям и
ко всем жизненным интересам.
Но этоЧтолько временное, преходящее нарушение духовного
равновесия от слишком большой силы и яркости
впечатления. Событие, с нами совершившееся, ведет к
дальнейшему просветлению и развитию; сила, к которой мы
приобщились, должна обнаружить свою истинную творческую
природу. Событие это есть Ч внутреннее раскрытие души,
прекращение ее замкнутости, ее холодного и
обессиливающего бытия в самой себе, А сила эта есть сила
бесконечной любви, сила истинной жизни. И потому душа
должна продолжать дальше раскрываться и постепенно,
через свою исконную связь с Богом ощутить такую же
тесную, внутреннюю связь со всеми людьми и всем миром. А
живое открытие вечной и бесконечной любви как последней
основы и существа нашего и всяческого бытия должно вести
к тому же: через Бога мы постепенно научаемся любить
все, поскольку оно есть обнаружение подлинного бытия;
сила вечной любви, которая сначала лишь возбудила в нас
любовь к самой себе, должна продолжать рождать в нас
любовь ко всему и всем. В ыДобротолюбии» есть прекрасный
образ аввы Дорофея: подобно тому как точки разных
радиусовЧчем дальше от центра, тем дальше и друг от
друга, и чем ближе к центру, тем ближе-и друг к
другу,Чтак и люди постепенно сближаются по мере своего
общего приближения к абсолютному средоточию бытия и
жизниЧк Богу. Вспоминается и другой образ, поминаемый
многими религиозно-просветленными мыслителями: подобно
тому как листья дерева отделены и как бы обособлены друг
от друга, непосредственно не соприкасаясь между собой,
но в действительности живут и зеленеют только силою
соков, проходящих в них из одного общего ствола и корня,
и питаются влагой общей почвы, так и люди, будучи вовне
обособленными, замкнутыми друг от друга существами,
внутренне, через общую связь свою с всеобъемлющим
Источником жизни, слиты в целостной единой жизни.
Так, вместо всего множества ыидеалов», принципов и норм,
увлекавших нашу душу на ложные пути, которые заводили в
{47} тупики, и истязавших ее, перед нами стоят всего лишь две
заповеди, достаточные, чтобы осмыслить, обогатить,
укрепить и оживить нашу жизнь: безмерная, безграничная
любовь к Богу как источнику любви и жизни и любовь к
людям, вырастающая из ощущения всеединства человеческой
жизни, укорененной в Боге, из сознания братства,
обоснованного нашим общим сыновним отношением к Отцу. И
эти две заповеди выразимы и были выражены как одна: нам
заповедано стремление к совершенству, уподобление, в
меру возможности, нашему Отцу Небесному как Совершенному
источнику любви и жизни. И эти двеЧили однаЧзаповеди не
выступают перед нами извне, с холодным и непонятным
авторитетом моральных ынорм» или предписаний. Мы
внутренне понимаем их как необходимые пути нашего
спасения, сохранения нашей жизни. Нас судят не как
преступников, над которыми произносит приговор
равнодушный судья во имя холодного, не вникающего в нашу
душевную нужду юридического закона. Нас судит голос
нашего Отца, любящего нас и наставляющего нас на путь
спасения; из этого внутреннего суда мы просто узнаем, на
каком пути мы идем к жизни и на какомЧ к смерти, где
наше спасение и где Ч гибель.
И отныне многое из того, что раньше казалось нам мертвым
кумиром и действительно было изобличено нами как кумир,Ч
в иной форме и с совсем иным смыслом начинает воскресать
в нашей душе, как живая сила и как разумный путь и
правило жизни. Прежде всего, вся область морали. Мы не
понимали, почему мы обязаны ломать и калечить свою жизнь
в угоду каких-то отвлеченных принципов, и наш дух,
жаждущий свободы и жизни, протестовал против этого
угнетения. И действительно, мы достаточно убедились, что
безрелигиозная мораль принципов, мораль долга и
категорического императива есть идол, лишь истребляющий,
а не совершенствующий жизнь. Но теперь мы открываем в
себе новый живой источник осмысленной и понятной нам
морали. На вопрос: почему мы обязаны делать то-то и
то-то, что нам не хочется, и должны подавлять в себе
естественные желания нашей души, мы внутренне теперь
сами себе можем ответить. Мы можем привести пример
больного, который ради выздоровления действительно
должен принимать горькие лекарства и обрекать себя на
ограничение самых сильных желаний своего тела; или
пример утопающего, который, чтобы выбраться из
засасывающей глубины на берег и тем спасти свою жизнь,
должен напрягать все свои силы, стараться, как это ни
трудно, держать голову над водой и плыть не по течению,
увлекающему его в бездну, а против течения.
Вся моральЧмы хорошо понимаем этоЧесть не что иное, как
такая гигиена или техника спасения, сохранения своей
жизниЧсамоочевидно разумные правила охраны того
ысокровища на небесах», которое есть единственный
источник, единственное средство нашего существования и о
котором мы в нашей природной слепоте и легкомыслии так
часто забываем. Эта задача Ч не потерять сокровища, раз
обретенного нами, не быть снова отлученным от него, не
зарыть дарованного таланта в землю, а растить его и
пользоваться его благами,Ч эта задача не всегда легка
для нас: она требует от нас постоянной бдительности,
{48} борьбы с нашими слепыми вожделениями, мужественной силы
воли, часто жестокого упорства. И все же она Ч радостное
и осмысленное дело, усилия которого тотчас же
вознаграждаются сторицей и которое поэтому, при всей его
трудности, легко совершать.
При свете обретенного нами знания истинного бытия нам
теперь постепенно открывается или мы, по крайней мере,
предугадываем целый новый мирЧсферу духовных основ
жизни; и в этом мире царит строгая, неукоснительная
закономерностьЧне менее точная, чем в мире физическом,
хотя и иного порядка. Это есть то, что гениальный
христианский мыслитель Паскаль называл ordre du coeur
или logique du coeurЧыпорядок» или ылогика»
человеческого сердца. Основные черты этого порядка
предуказаны заветами христианства, они просто открыты в
христианстве, которое есть абсолютная истина
человеческой души; именно в этом смысле надо понимать
тонкое изречение Тертуллиана, что ыдушаЧ по природе
христианка». Этот ыпорядок сердца» не может быть
безнаказанно нарушен, ибо он есть условие осмысленности,
прочности нашей жизни, условие нашего духовного
равновесия и поэтому самого нашего бытия; его так же
мало можно нарушить, как мало можно безнаказанно
нарушать законы телесного здоровья, нормального порядка
органической жизни или законы механики и физики. Этот
духовный строй бытия, постижение которого есть ыиудеям
соблазн и эллинам безумие»*, то есть кажется чем-то
недопустимым для тех, кто ведают только внешние нормы и
политические идеалы жизни, и бессмысленнымЧтем, кто
знают лишь жизнь природного мира,Ч есть для зрячего
абсолютная, строгая истина, обосновывающая всю его жизнь
и обеспечивающая ей высшую разумность. Мораль, будучи
отвлеченно недоказуема, как самодовлеющее знание, сама
собой, с совершенной необходимостью, с полной
предопределенностью своей структуры вытекает из
религиозного жизнепонимания. Будучи живой, человечной
моралью любви и спасения, она вместе с тем есть строгая
мораль аскетики, самоограничения и самопожертвования,
ибо основной ее закон именно и гласит, что нельзя спасти
своей души, не потеряв ее, и что нельзя обрести царство
небесное иначе, чем несением своего креста. Ибо широки
врата и пространен путь, ведущие в погибель, и тесны
врата и узок путь, ведущие в жизнь**. И мы понимаем
теперь губительную ложь аморализма, который
предоставляет человеку свободуЧгибнуть и закармливает
больную душу сладостями, когда для выздоровления ей
нужны горькие лекарства. Мы понимаем даже относительную
ценность обычной непросветленной, гетерономнойЧвопреки
КантуЧ морали, ибо пока человек не прозрел, неизбежны
некоторые внешние правила, ограничивающие его произвол и
охраняющие его от зла, как бы неизбежно несовершенны ни
были эти средства и как бы часто, будучи восприняты как
самодовлеющие высшие начала, они сами ни вырождались в
зло.
* I Послание к Коринфянам 1:23.
** Евангелие от Матфея 7:13 - 14.
И все же эта живая религиозная мораль глубоко отлична по
внутреннему своему строю от мертвой морали долга и
{49} ынравственного идеала». Ибо вся она проникнута живым
ощущением присутствия реального источника жизни и вместе
с тем сознанием несовершенства и слабости природного
существа человека; и вся она есть излучение любви,
стремления к спасению. Поэтому в ней ненависть ко злу
никогда не вырождается в ненависть к самому существу
жизни и к отдельным конкретным людям. Религиозный
аскетизм есть благостный аскетизм спасения, а не
исступленно-жестокий аскетизм морального фанатизма. В
этом умонастроении человек старается быть беспощадно
строгим к самому себе, ибо хочет действительно
переродиться и боится утерять великое сокровище, которое
ему доверено; но, ощущая свою собственную греховность,
он не будет строго судить других и будет стараться быть
не их судьей, а их помощником. Ибо он живет не моралью
суда, а моралью спасения; и он хорошо знает, что, с
одной стороны, все люди одинаково не заслуживают великих
благодеяний, которые им дарует Бог, и, с другой стороны,
одинаково суть дети Божий, которые не будут покинуты
своим Отцом. Для истинно верующего немыслимо лицемерие,
роковое деление жизни на официально-показную и
интимно-подлинную нравственную жизнь; ведь дело идет о
личном спасении, об удовлетворении самой глубокой и
истинной потребности души, и здесь нет обеднения и
иссушения души, а есть ее безмерное обогащение и
расцветание. Совершенствование есть здесь великое личное
счастье, которое скорее склонно стыдливо прятаться от
людей в тайниках души, чем нагло навязываться людям. И
во всем этом веет дух любви, как самого существа жизни и
спасения: поэтому здесь немыслима холодная, враждебная
живой человеческой душе и отчужденная от нее строгость
внешней моральной борьбы, а лишь любовная помощь в
пробуждении истинного света в душах братьев. Здесь
непосредственно очевидно, что нарастание добра есть не
механический результат истребления зла и тем
менееЧистребления злых людей, а плод органического
внутреннего взращивания самого добра в себе и других.
Ибо зло есть небытие, пустота, выдающая себя за полноту;
оно исчезает, лишь вытесняемое полнотой,
существенностью, глубинной реальностью добра.
И точно так же при этом благодатном свете для нас
воскресают с иным смыслом и содержанием потерянные
идеалы человеческих отношений и общечеловеческого
общественного устроения. Мы, конечно, не можем уже
вернуться к старым идолам и еще лучше понимаем теперь их
ложность: мы не можем верить ни в какой -абсолютный
порядок общественного устройства, не можем поклониться
никаким политическим формам и доктринам. Мы знаем, что
царство истинной жизни Ч не от мира сего и никогда не
может быть адекватно и сполна осуществлено в условиях
неизбежно греховной и несовершенной земной жизни. Но
вместе с тем мы знаем с полной ясностью те пути, по
которым должны идти наши отношения к людям и развитие
общественности. Мы сознаем прежде всего, как основной
закон нашего нравственного мира, круговую поруку,
связывающую нас со всем миром. Сознавая всеединство
бытия, укорененного в Боге, мы ясно видим свою
ответственность за зло, царящее в нем, и так же ясно
{50} понимаем невозможность нашего спасения вне общего
спасения. Как отдельный лист на дереве не может
зеленеть, когда засыхает и гниет все дерево, ибо все
дерево в целом связано общностью жизни, так и в
общечеловеческой жизни господствует внутренняя
солидарность, которая не может быть безнаказанно
нарушена. Отсюда вытекает основное внутреннее правило
любви к людям и солидарности с ними во имя нашего
собственного спасения.
Но мы знаем также, в чем именно заключается истинное
благо человеческой жизни, и поэтому отныне нас не
соблазнят ни какие-либо утопии социального рая,
равенства распределения и всеобщей материальной сытости,
ни внутренне родственные им, хотя обратные по содержанию
мечты о бездушном могуществе государственной власти, о
земном величии и военной славе. Мы знаем истинные,
духовные основы и цели жизни и хорошо понимаем как
вытекающую из них неизбежную иерархичность человеческой
жизни, необходимость подчинения худшихЧлучшим и всехЧ
общему закону жизни, так и необходимость уважения ко
всякой человеческой личности и братского к ней
отношения. Новый инстинкт духовного здоровья и
самосохранения Ч который более сведущими может быть
раскрыт и осмыслен в целую систему гигиены духовного
бытияЧруководит отныне всей нашей жизньюЧи нашими
личными отношениями к людям, и нашим отношением к
вопросам общественной жизни.
Когда, руководясь этим непосредственным чутьем живой,
подлинной правды, мы озираем нынешнюю общественную жизнь
и действующие в ней идейные силы, мы чувствуем, что не
можем отождествиться ни с одним из господствующих в ней
направлений. Мы, конечно, с отвращением отталкиваемся от
цинизма, наглости и беспринципности неверия, которое в
ныне властвующих на Руси силах попирает правду и
глумится над ней; и мы ни в малейшей мере также не можем
делать ему духовных уступок, становиться на
духовно-половинчатую, компромиссную позицию, вытекающую
из желания одновременно и отгородиться от чистого зла, и
не отстать от ыдуха времени», в котором это зло и
безумие и есть господствующая сила. С другой стороны, мы
не можем сочувствовать и всем тем, кто по искреннему ли
побуждению или из фарисейской гордыни блюдут свою
чистоту, окружая себя стеной ненависти ко всему
существующему и с болезненной экзальтацией предаваясь
фанатическому культу общественно-политических идолов,
давно уже поверженных,Ч кто по-прежнему, хотя и с
обратным содержанием, смешивает религиозную веру с
отвлеченной моралью, а мораль Ч с политическими
ыпринципами». Духовная вселенная для нас по существу не
вмещается в линейное измерение справа налево, и культ
ыправого» есть для нас такое же идолопоклонство, как и
культ ылевого». Среди захватившего нас водоворота, когда
рушатся старые, привычные формы жизни и назревают
неведомые новые и когда вместе с тем испытывается
крепость человеческого духа, мы сознаем необходимость
строгого различения вечного от временного, абсолютного
от относительного. Необычность жизни, ее расшатанность и
зыбкость, новизна жизненных условий требуют от нас
{51} сочетания величайшей, непоколебимо-стойкой преданности
вечным началам, подвергаемым поруганию и сомнению, с
духовной широтой и свободой, с чутким, непредвзятым
отношением к реальному складу жизни и ее нуждам. Это
сочетание твердой верности правде с полной духовной
свободой, готовности мученичества во имя правдыЧс
терпимостью к людям, со склонностью, не боясь
загрязниться, вступать с ними в живое общение среди
всего царящего зла,Чэто сочетание и дается лишь
религиозному духу, постигшему живую вечную правду и
осененному ее благодатным духом. С одинаковым
отрицанием, но и с одинаковой терпимой любовью к
заблуждающейся человеческой душе относимся мы и к
неверующим, и к идолопоклонникам и идем своим
собственным путем.
ИЧчтобы покончить здесь с этим перечнем, в конце концов,
неисчислимого духовного богатства, обретенного нами,Ч мы
находим теперь правильное отношение не только к
отдельным людям и общественным порядкам и течениям, но и
к коллективным, сверхиндивидуальным живым организмам.
То, что раньше мы в лучшем случае лишь смутно ощущали,
мы теперь понимаем и видим: именно, что эти
сверхиндивидуальные целые суть живые духовные существа,
которые имеют свою собственную ценность и судьба которых
определяет и нашу личную судьбу. Через происшедшее
преодоление внутренней замкнутости нашей души, через ее
раскрытие и приобщение к всеединой живой основе бытия мы
сразу же внутренне приобщаемся и к сверхвременному
всеединству людей, живущих, как и мы, в Боге и с
Богом,Чк сверхиадивидуальной душе церкви как единству
святости и религиозной жизни, как вечной хранительнице
священных истин и преданий. Из самого восприятия вечного
бытия и живой близости Божеству непосредственно вытекает
и восприятие церкви как живой вселенской души
человечества, как соборной личности, через связь с
которой мы соучаствуем во вселенском, космическом
таинстве Богообщения. В ней мы имеем истинное
материнское лоно всей нашей духовной жизни. А в полноте
нашей конкретно» земной жизни мы приобщаемся к
сверхиндивидуальной душе родины, не только ощущаем, но и
осмысленно понимаем ее как живое существо, как родную
мать, и знаем связь нашей жизни с ее жизнью,
взаимозависимость нашего и ее спасения. Мы понимаем, что
она, как и весь мир, как и мы сами, погибает от слепоты,
от вихрей злобы и ненависти, закрутившихся в мире, что
от этой гибели нет исхода ни в каком политическом
фанатизме, а есть исход лишь в духовном возрождении, в
нарастании внутренне осмысленного, проникнутого любовью
отношения к жизни. Мы не взваливаем более
ответственности на однихЧна тех, кого мы считаем нашими
политическими врагами, и не кичимся более нашей
собственной гражданской добродетельностью. Мы понимаем
нашу общую греховность перед родиной, нашу вину в ее
гибели, в нарождении слепоты и сатанинской злобы, мы
полны любви и жалости к конкретной, живой душе народа,
падшей ныне, как и мы сами, и сознаем, как трудно ейЧи
нам вместе с нейЧ духовно подняться после этого падения.
Но вместе с верой в живого Бога, которая дает нам веру в
{52} себя самих и в людей, мы обретаем также прочную веру в
родину.
Теперь мы благодарны Богу за весь пройденный нами путь,
как бы тяжек он ни был. Мир и наша душа должны были
пройти и через поклонение кумирам, и через горечь
постепенного разочарования в них, чтобы очиститься,
освободиться и обрести подлинную полноту и духовную
ясность. Великая мировая смута нашего времени
совершается все же недаром, есть не мучительное топтание
человечества на одном месте, не бессмысленное
нагромождение бесцельных зверств, мерзостей и страданий.
Это есть тяжкий путь чистилища, проходимый современным
человечеством; и может быть, не будет самомнением вера,
что мы, русские, побывавшие уже в последних глубинах
ада, вкусившие, как никто, все горькие плоды поклонения
мерзости Вавилонской, первыми пройдем через это
чистилище и поможем и другим найти путь к духовному
воскресенью.
