Жанр: Электронное издание
frank1
... для
чего это нужно, если не знаешь, куда и зачем лететь,
если на всем свете царит та же скука, безысходная
духовная слабость и бессодержательность? А когда
подумаешь, что единственным реальным результатом этого
развития воздушных сообщений является возможность
превратить войну в быстрое и беспощадное убийство
населения целых стран, в кошмарно-апокалиптическое
истребление европейского человечества огнем с неба, то
трудно духовно увлечься его успехами и разве только в
припадке безумного отчаяния можно злорадно усмехнуться
сатанинской мечте о самоуничтожении гибнущей, Европы.
Общее развитие промышленной техники, накопление
богатства, усовершенствование внешних условий, жизниЧвсе
это вещи неплохие и, конечно, нужные, но нет ли во всем
этом какой-то безнадежности работы над сизифовым камнем,
раз неудержимое влечение к про-мышленно-торговому
развитию привело через войну к всеобщему разорению и
обнищанию? Возможна ли сейчас еще та юная, наивная вера,
с которою работали над накоплением богатства и развитием
производства целые поколения людей, видевшие в этом
средство к достижению какой-то радостной, последней
цели? И нужно ли, в самом деле, для человеческого
счастья это безграничное накопление, это превращение
человека в раба вещей, машин, телефонов и всяческих иных
мертвых средств его собственной деятельности? У нас нет
ответа на эти вопросы; но у нас есть сомнения и
недоверие, которых мы прежде не знали.
{21} А духовные ценности европейской культуры, чистые и
самодовлеющие блага искусства, науки и нравственной
жизни? Но и на все это мы невольно смотрим теперь иным,
скептическим взором. О нравственной жизни мы не будем
здесь говоритьЧэто особая, и особенно тяжкая, тема, о
ней речь впереди. Здесь достаточно сказать, что мы
как-то за это время утеряли веру именно в самое наличие
нравственной жизни, нравственных устоев культурного
человечества; все это именно и оказалось неизмеримо
более шатким, двусмысленным, призрачным, чем оно
казалось ранее. В искусстве самое великое мы видим, в
прошлом, современность жеЧне будем произносить, никаких
приговоров о ней, претендующих на объективность и
обоснованность,Ч но в ней нет художественного,.
движения, способного захватить и окрылить нас, скрасить,
тоску нашей будничной жизни и давать нам радостные слезы
умиления перед истинной вечной красотой. А вместе с тем
после пережитых испытаний произошел какой-то душевный
сдвиг, в силу которого для нас, потускнело многое из
прошлого. Всякая лирика и романтика в живописи, поэзии и
музыке, всякая субъективная утонченность,
экзальтированность» изысканность и идеалистическая
туманность, в которых еще так недавно мы находили утеху,
не только не радует, но раздражает нас и претит нам: мы
ищемЧи не находимЧчего-то простого, существенного,
бесспорного и в искусстве, какого-то хлеба насущного, по
которому мы духовно изголодались. А наука? Но и наука
перестала для нас быть кумиром. Толстые ученые книги,
плоды изумительного прилежания и безграничной
осведомленности, всякие научные школы и методы не
внушают нам прежнего почтения и как-то не нужны нам
теперь. Яснее прежнего мы видим, сколько ограниченности,
бездарности, рутинерства, словесных понятий, лишенных
реального содержания, скрыто в этом накопленном запасе
книжного знания и как мало, в конце концов, в
большинстве ынаучных» произведений свежей мысли, ясных и
глубоких прозрений. И иногда кажется, что вся так
называемая ынаука», к которой мы также раньше относились
с благоговением неофитов и ученическим рвением, есть
только искусственный способ дрессировки бездарностей,
что настоящие умные и живые мыслители всегда выходят за
пределы ынаучности», дают нам духовную пищу именно
потому, что ничего не изучают и никак не рассуждают, а
видят что-то новое и важ-, ное, и что этому не может
научить никакая наука,Чили же, что в этом и состоит
единственная подлинная наука, которой еще так мало в
том, что слывет под именем науки.
Все эти мысли и оценки суть не разработанные,
обоснованные теории и объективные приговоры о состоянии
современной европейской жизни. Кто из нас может быть
беспристрастным судьей этого смутного времени, которое
само перестало понимать себя? Те, кто накопившееся в
душе раздражение против, всего .зла современном
европёйской жизни или презрение к ее убожеству и
смутности, а также естественно нарастающее в душе
изгнанников мучительно-острое чувство любви к несчастной
родине и веру в ее будущее превращают в стройную и
систематическую Теорию гибели европейской культуры и
{22} нарождения новой, русской, ыевразийской» культуры,Ч не
могут рассчитывать на общее признание, на исцеление нас
новой, вдохновляющей и убедительной верой. Мы склояны
видеть в этой теории не объективного судью нашего
безвременья, а скорее его болезненный результат; душа
наша не может жить той узостью, тем обилием ненависти и
презрения, тем горделивым осуждением чужого и
превознесением себя самих, которыми веет от этой теории
и в которых она видит исход из кризиса. Нет, наши мысли
и оценки мы выдаем лишь за то, что они есть на самом
деле,Чза выражение наших непосредственных чувств, за
реальный факт нашей духовной жизни. Но в качестве такого
фактаЧэто мы знаем и утверждаем с полной
достоверностьюЧониЧне случайность, определевы не
поверхностным настроением, не индивидуальным капризом;
они глубоко укоренены в нашей душе, в душе
преобладающего большинства мыслящих русских людей,
отложившись в ней в результате какого-то огромного,
стихийного, неотменимого и непоправимого геологического
переворота духа.
Если мы попытаемся теперь систематизировать эти
впечатления и оценки и хоть до некоторой степени
подвести им объективный, обоснованный итог, то мы можем
выразить его, как мне кажется, в двух основных
положениях. Во-первых, мы потеряли веру в ыпрогресс» и
считаем'прогресс понятием ложным, туманным и
произвольным. Человечество вообще, и европейское
человечество в частности,Чвовсе не беспрерывно
совершенствуется, не идёт неуклонно по какому-то ровному
и прямому пути к осуществлению добра и правды. Напротив,
оно блуждает без предуказанного пути, подымаясь на
высоты и снова падая с них в бездны, и каждая эпоха
живет какой-то верой, ложность или односторонность
которой потом изобличается. И, в частности, тот переход
от ысредневековья» к нашему времени, то ыновое» время,
которое тянется уже несколько веков и которое раньше
представлялось в особой мере бесспорным
совершенствованием человечества, освобождением его от
интеллектуальной, моральной и общедуховной тьмы и узости
прошлого, расширением внешнего и внутреннего кругозора
его жизни, увеличением его могущества, освобождением
личности, накоплением не только материальных, но и
духовных богатств и ценностей, повышением нравственного
уровня его жизни,Чэто ыновое время» изобличено теперь в
нашем сознании как эпоха, которая через ряд внешних
блестящих успехов завела человечество в какой-то тупик и
совершила в его душе какое-то непоправимое опустошение и
ожесточение. И в результате этого яркого и импонирующего
развития культуры, просвещения, свободы и права
человечество пришло на наших глазах к состоянию нового
варварства.
ыПрогресса» не существует. Нет такого заранее
пред-указанного пути, по которому бы шло человечество и
который достаточно было бы объективно констатировать,
научно познать, чтобы тем уже найти цель и смысл своей
собственной жизни. Чтобы знать, для чего жить и куда
идти, каждому нужно в какой-то совсем иной инстанции, в
глубине своего собственного духа найти себе абсолютную
{23} опору; нужно искать вех своего пути не на земле, где
плывешь в безграничном океане, по которому бессмысленно
движутся волны и сталкиваются разные течения,Ч нужно
искать, на свой страх и ответственность, путеводной
звезды в каких-то духовных небесах и идти к ней
независимо от всяких течений и, может быть, вопреки им.
Это Ч первое. И с этим тесно связан и второй объективный
итог нашего духовного развития, который есть лишь другая
сторона первого. Старое, логически смутное, но
психологически целостное и единое понятие ыкультуры» как
общего комплекса достижений человечества, то как будто
стройное, согласованное и неразрывное целое, в состав
которого входили и наука, и искусство, и нравственная
жизнь, умственное образование и жизненное воспитание,
творчество гениев и средний духовный уровень народных
масс, правовые отношения и государственный порядок,
хозяйство и техника,Ч это мнимое целое разложилось на
наших глазах, и нам уяснилась его сложность,
противоречивость и несогласованность. Мы поняли, что
нельзя говорить о какой-то единой культуре и
преклоняться перед нею, разумея под ней одинаково и
творчество Данте и Шекспира, и количество потребляемого
мыла или распространенность крахмальных воротничков,
подвиги человеколюбия и усовершенствование орудий
человекоубийства, силу творческой мысли и удобное
устройство ватерклозетов, внутреннюю духовную мощь
человечества и мощность его динамо-машин и радиостанций.
Мысли, когда-то намеченные нашими славянофилами и ныне
повторенные Шпенглером *, о различии между ыкультурой» и
ыцивилизацией», между духовным творчеством и накоплением
внешнего могущества и мертвых орудий и средств внешнего
устроения жизни отвечают какой-то основной правде, ныне
нами усмотренной, как бы сложно и спорно ни было
теоретическое выражение этих мыслей. Так же ясно
усмотрели мы различие и даже противоположность между
глубиной и интенсивностью самой духовной жизни, с одной
стороны, и экстенсивной распространенностью ее внешних
результатов и плодовЧс другой, между истинной
просвещенностью и блеском внешней образованности, между
внутренними нравственными основами жизни и официально
возвещаемыми лозунгами или внешне нормированными
правовыми и политическими отношениями, между культурой
духа и культурой тела. Мы замечаем часто ослабление
духовной активности при господстве
лихорадочно-интенсивной хозяйственной, технической,
политической деятельности, внутреннюю пустоту и нищету
среди царства материального богатства и обилия внешних
интересов, отсутствие подлинной осмысленности жизни при
строгой рациональности ее внешнего устроения и высоком
уровне умственного развития.
* Освальд Шпенглер (1880 - 1936) - немецкий философ,
автор "Заката Европы".
Мы видим духовное варварство народов утонченной
умственной культуры, черствую жестокость при господстве
гуманитарных принципов, душевную грязь и порочность при
внешней чистоте и благопристойности, внутреннее бессилие
внешнего могущества. От туманного, расползающегося на
части, противоречивого и призрачного понятия культуры мы
{24} возвращаемся к более коренному, простому понятию жизни и
ее вечных духовных нужд и потребностей. ыКультура» есть
производное отложение, осадок духовной жизни
человечества; и смотря по тому, чего мы ищем, и что мы
ценим в этой жизни, те или иные плоды или достижения
жизни мы будем называть культурными ценностями. Но и
здесь, следовательно, у нас нет более осязаемого, внешне
данного и бросающегося в глаза, общеобязательного
критерия уровня жизни. Жизнь есть противоборство
разнородных начал, и мы должны знать, что в ней хорошо и
чтоЧдурно, что Ч ценно и что Ч ничтожно. Если мы найдем
истинное добро, истинную задачу и смысл жизни и научимся
их осуществлять, мы тем самым будем соучаствовать в
творчестве истинной культуры. Но никоим образом мы не
можем формировать наш идеал, нашу веру, озираясь на то,
что уже признано в качестве культуры, и приспособляясь к
нему.
В этом смысле и вера в ыкультуру» умерла в нашей душе, и
все старые, прежде бесспорные ценности, причислявшиеся к
ее составу, подлежат еще по меньшей Мере пересмотру и
проверке. Обаяние кумира культуры померкло в нашей душе
так же, как обаяние кумира революции и кумира политики.
Во всей извне окружающей нас общественной и человеческой
жизни мы не находим 'больше спорных точек, не находим
твердой почвы, на которую мы можем с доверием опереться.
Мы висим в воздухе среди какой-то пустоты или среди
тумана, в котором мы не можем разобраться, отличить
зыбкое колыхание стихий, грозящих утопить нас, от
твердого берега, на котором мы могли бы найти приют. Мы
должны искать мужества и веры в себе самих.
IV. КУМИР ыИДЕИ» И ыНРАВСТВЕННОГО ИДЕАЛИЗМА»
Описанные выше разочарования были преимущественно
результатом общественного опыта, катастрофических
событий последнего десятилетия; и они выражаются в
крушении общественных верованийЧкумиров ыреволюции»,
ыполитики», ыкультуры и прогресса». Но когда мы глубже
всматриваемся в самих себя, то мы с удивлением
убеждаемся, что общий итог этого крушения совпадает с
итогом какого-то внутренне-морального, личного духовного
переворота, совершившегося в человеческой душе за
последнее время, подготовлявшегося уже давно и
совершенно независимо от каких-либо общественных
событий. И вместе с тем мы замечаем, что все, в чем мы
признались, еще лишь поверхностно, далеко не полно и
недостаточно глубоко выражает всю значительность и
радикальность происшедшей в нас духовной катастрофы. Эту
катастрофу мы можем обозначить как крушение кумира
ыидеи» или ынравственного идеализма»; это есть основной
перелом в общем моральном умонастроении,Ч перелом, в
отношении которого все предыдущее было как бы только
некоторой прелюдией, вступительным описанием его внешних
поводов и симптомов.
Современный человек, лишенный религиозной веры, жил
доселе ее суррогатом в лице того, что он называл ыидеей»
или ыпринципами». ыИдея» была либо представлением
какой-либо внешней и отдаленной цели, какой-то
подлежащей осуществлению задачи, которой человек
{25} посвящал всю свою жизнь, либо нравственными нормами и
правилами, которым человек подчинял свою жизнь. У кого
были такие ыидеи», тех мы называли людьми ыидейными»,
ыпринципиальными»; мы почитали их и старались сами стать
такими же. Противоположный сорт людей назывался людьми
ыбезыдейными» и ыбеспринципными»; это были современные,
светские грешники и падшиеЧЧеловек оценивался не столько
по его непосредственной доброкачественности,
талантливости, доброте и благожелательству, сколько по
идейной убежденности и преданности своей ыидее».
Основная мысль этого морального умонастроения
заключалась в том, что человек тогда живет нормально и
осмысленно, когда он служит, приносит всю свою жизнь в
жертву какому-то определенному, отвлеченно постигнутому
и выраженному началу. Тогда это начало есть добро и
смысл человеческой жизни. Как указано, либо человек
должен служить осуществлению какой-либо объективной
задачи: он должен ыпосвятить себя» государству,
воплощению определенного политического идеала, развитию
народного образования, поднятию материального уровня
народной жизни или какому-либо иному ыидеалу»; либо жеЧи
это есть обязательный для всех минимум требованияЧон
должен во имя общего блага или непосредственной святости
некоторых принциповЧ ограничить свою свободу
неукоснительным соблюдением определенных норм поведения,
нравственных правил, регулирующих его отношение к людям.
Под ыидеями», ыпринципами» или, еще иначе,
ынравственными идеалами» разумелись одинаково и вера в
определенные, подлежащие постепенному осуществлению
будущие состояния человеческой жизни, и вера в
определенные порядки и правила, имеющие абсолютное
значение и требующие постоянного соблюдения. В
большинстве случаев человек должен был брать на себя
бремя двойного служения: он должен был отдавать свои
силы, свое внимание и интересы осуществлению своего
ыидеала» общественного, государственного, культурного и
т. п. порядка, и он должен был строжайше подчинять себя
дисциплине установленного, вечно действующего
нравственного устава жизни.
При всей разнородности этих двух смыслов понятия
ыидеала», ыидеи» или ыпринципа»,
морально-психологическое действие их на человеческую
душу было одно и то же, и нам нет поэтому надобности
рассматривать их в отдельности. Выше, в предыдущих
размышлениях, мы отметили крушение ряда отдельных
ыидеалов» в первом смысле слова; общий итог этих
размышлений легко наводит нас на мысль, что после всех
происшедших потрясений общественной жизни и общественных
верований вряд ли мы еще фактически в состоянии теперь
неколебимо уверовать в какой-либо ыидеал» в этом смысле.
Но совершенно независимо от этого фактического нашего
бессилия и, однако, как бы обосновывая и тем усугубляя
его, в нашей душе нарастает принципиальное невериеЧи
притом как во всякие вообще ыидеалы», в смысле
объективных целей, которые мы обязаны осуществлять, так
и в нравственные идеалы, в смысле норм и правил
поведения, которым мы должны беспрекословно подчиняться,
как неприкосновенным святыням. Это не значит, что душа
{26} жаждет безграничного разгула, разнузданности, произвола,
безмерной и бесформенной свободы: если такие вожделения
и шевелятся иногда в ней, то этоЧтолько преходящие
душевные состояния, ненормальность и
неудовлетворительность которых мы хорошо сознаем.
Напротив, в господствующем нашем духовном .настроении
преобладает с почти болезненной силой жажда чему-то
отдать свою жизнь и через это самоотречение осмыслить ее
и найти последнюю прочность и спокойствие. И тем не
менее мы не можем отдать ее никакому ыидеалу», никаким
ыпринципам». Эта форма обоснования и упорядочения
нравственной жизни нас больше не удовлетворяет. Мы
ощущаем в ней не свободное жертвенное служение живому
Богу, а бессмысленные, изуверские человеческие
жертвоприношения идолам, в которых мы не верим,
мертвость и призрачность которых мы ясно ощущаем. Мы
вынуждены признаться в крушении главного, основного
кумира современного человечества, кумира ынравственного
идеализма», безрелигиозной морали долга, и отдать себе
отчет в смысле и основаниях этого крушения. Как и почему
оно совершилосьЧэто трудно объяснить, да в этом нет и
надобности. Нужно только ясно осознать, в чем оно
собственно заключается и до какого духовного состояния
мы дошли в его результате.
Общий смысл его состоит в том, что мы уже не верим в
ыдобро» как отвлеченное, самодовлеющее начало, несущее
свою святость и свое верховное владычество над душами в
самом себе и выразимое в ряде отдельных норм или
требований, обязательных для человека. Выражаясь
традиционным философским термином, мы не верим в
ыморальный категорический императив». Это неверие можно
обосновать с разных сторон.
Первое, что мы ощущаем как нечто ненормальное во всех
отвлеченных нравственных идеалах и нормах, есть та
холодная и беспощадная принудительность, с которою они
властвуют над нашей душой. Я обязан их исполнить, я не
вправе отступать от них, хочу я того или не хочу и чего
бы мне ни стоило их выполнение. Правда, со времени Канта
нам указывают на абсолютный, т. е. бесспорный характер
этих норм и на их внутреннее, т. е. свободное признание
личностью, в отличие от норм юридических, законов
государства, которые властвуют над нами извне и силою
внешнего давления, а не внутренней своей
авторитетностью. Но уже Кант должен был признать, что
собственно свободно, актом личного признания, подлинно
ыавтономно» эти нормы приемлет и ставит над собой лишь
высшее начало человеческой личности, ытрансцендентальное
я», тогда как эмпирический человек обязан просто и
беспрекословно им повиноваться. А если мы от этой
отвлеченной теории перейдем к непосредственной практике,
к живому душевному и духовному опыту человека, то мы
ясно сознаем, что это притязание на абсолютную,
непререкаемую бесспорность и на внутреннюю, а не только
внешнюю авторитетность,Чпритязание, с которым
действительно выступают нравственные требования, не
...Закладка в соц.сетях
