Жанр: Электронное издание
frank1
...редь убедительно
опровергнуты самим Кантом. Всё они сводятся к попытке
вывести нравственные идеалы из фактических, эмпирических
потребностей человека; но именно поэтому все они
допускают безнадежную логическую пропасть, содержат,
выражаясь логически, недопустимый metabasiz eiz allo
genoz (необоснованный скачок из одной области в другую).
Ибо из того, что все люди стремятся к тому или к
другому, вовсе не следует, что их стремления нравственно
ценны, что я обязан их уважать и подчинять им свою
жизнь, т. е. калечить ради них свои собственные
стремления, которые для меня имеют не меньше права на
существование, чем господствующие стремления. Моральные
принципыЧво все моменты сложных, трагических конфликтов
- не обладают для личности ни внутренней
самоочевидностью, ни характером научно-логической
обоснованности. Они просто навяэываются, подобно
юридическим нормам, как ограничивающая и давящая нас
сила, с той только разницей, что сила их усугублена всей
беспощадностью общественного порицания за их нарушение.
Мы уже оговорились выше и еще раз повторяем: конечно, мы
не хотим сказать этим, что моральные вехи в жизни совсем
не нужны, что все моральные верования суть пустой
предрассудок, который можно легко отбросить, чтобы
отдаться безграничной свободе. Мы ищем, наоборот, света,
который мог бы озарить, осмыслить для нас подлинные
моральные идеалы, который уяснил бы нам с той последней,
непререкаемой внутренней убедительностью, которая здесь
нужна душе, путь, по которому мы должны идти: но этого
света мы не ощущаем в мнимо самодовлеющем авторитете
самого морального законодательства.
Есть еще одна сторона дела, которая изобличает перед
нами имманентную ложь, внутреннюю неправду в обычной
структуре морального нормирования жизни. Всякий
моральный принцип или идеал, в чем бы он ни выражался,
если только он выражен отвлеченно-рационально, заключает
{34} в себе возведение некого частного содержания жизни или
интереса в достоинство верховного владыки и
распорядителя тем бесконечным целым, которое дано в
живой человеческой жизни. Объявляется ли нам наша
обязанность служить народу или государству, или
сохранить верность семье, или какая-либо иная
обязанность в качестве высшего и абсолютного долгаЧвсюду
безмерная полнота нашего духа искусственно
ограничивается, втискивается в узкие, строго очерченные
рамки, беспощадно вталкивается в некое прокрустово ложе.
Мы хорошо понимаем, конечно, необходимость какого-то
вообще самоограничения, духовного формирования личности,
без которого нам грозит расплыться в хаосе, потерять
руководящую нить в жизни; но мы ищем этого формирования
извнутри, из цельной природы нашего духа, из .глубины
нашего личного, неповторимо-своеобразного призвания.
Втискивание же нашей личности в какую-то частную,
заранее, без внимания к ее своеобразию заготовленную
форму мы неизбежно ощущаем как насилие и калечение,
которому мы не хотим подчиниться,Ч более того, которому
мы не можем подчиниться, даже если бы, того хотели. Ибо
мы сознаем наш дух во всей его полноте и цельности как
нечто абсолютно ценное, что мы и не вправе отдавать в
рабство и чем мы и фактически не можем распоряжаться,
потому что его исконно самобытное существо сильнее всех
наших сознательных умыслов. И; даже в самых стихийных,
отчасти даже в порочных влечениях наших мы ощущаем, быть
может, низшие, требующие очищения и просветления, но все
же подлинные, обнаружения этой превозмогающей наш разум
внутренней самобытности нашего существа.
Поэтому роковым, неизбежным последствием
отвлеченно-морального нормирования жизни является
моральное лицемерие. Жизнь распадается на две
частиЧофициальную и подлинную, интимную. В первой все
мыЧ благопристойные, ыпорядочные» люди, внутренне
спокойные, по свободному убеждению подчиняющиеся всем
ыпринципам» и нормам морали, а некоторые из нас даже
заслуживают репутацию ысветлых личностей», ыглубоко
идейных» и ыпринципиальных людей». Но как мало
внутреннего света, тишины, умиротворенности, как много
бунта, мук, тьмы и порочности в глубине души даже самых
ысветлых личностей»! Моральное нормирование не только не
достигает своей подлинной цели, но обычно достигает
именно прямо противоположной цели. Ибо относительная
легкость внешнего, видимого подчинения моральным нормам
и та репутация, которую мы этим заслуживаем, легко ведет
к моральному самодовольству, к фарисейскому
самолюбованию, личность приучается скрывать от самой
себяЧа не только от другихЧтьму, смутность и слабость
своего подлинного существа, свою истинную духовную нужду
и смотреть на себя со стороны как на общепризнанного
носителя моральных идеалов и ценностей; и дремлющие
импульсы к внутреннему моральному совершенствованию, к
духовному очищению и оформлению, к отысканию прочной
духовной почвы постепенно замирают. Официальное служение
высоким принципам, вера в них, а потому и в самого себя
как их провозвестника и служителя действует на слабые
человеческие души так же развращающе, как высокий чин,
{35} власть, богатство; человек от них духовно слепнет.
Большинство из нас играет в жизни, в той или иной ее
области, какую-то ыроль» и старается только хорошо
сыграть ее и заслужить одобрение зрителей; мы так
вживаемся в эту роль, что продолжаем играть ее и без
зрителей, для себя самих, может быть, даже умираем с
заученными словами на устах. И лишь в редкие минуты мы,
по большей части смутно, ощущаем неправду этой роли; и
лишь немногие вполне мужественные и правдивые люди не
боятся признаться самим себе, что они так же мало
походят на изображаемые ими роли, как мало актер имеет
внутреннего подобия с изображаемым им на сцене Юлием
Цезарем или маркизом Позой.
Можно искалечить человеческий дух, можно внешне
властвовать над ним; но внутренне поработить его нельзя,
даже если его носитель сознательно согласится на это. И
потому моральные принципы и отвлеченные моральные идеалы
не нормируют духовной жизни; они нормируют только ее
внешние проявления, по большей части ценою внутреннего
морального ее искажения, загрязнения, заключения ее в
душную и отравляющую здоровье подземную тюрьму. Кто раз
отдал себе в этом отчетЧ а какие-то, нам самим
непонятные, духовные токи современности наводят нас на
это, как будто вынуждают нас раскрыть глаза и смело
видеть правду,Чтот уже не может больше поклоняться
кумиру ыидей» и ынравственного идеализма».
И наконецЧпоследнее. В умонастроении, подчиненном
ыморальному идеализму», служению ыидеям» и ыпринципам»,
действует роковая диалектика, в силу которой все, что
представляется очевидным добром в нравственном намерении
и устремлении, становится злом в своем реальном
осуществлении. Нравственный идеал, спускаясь со своих
туманных отвлеченных высот на землю, внедряясь в жизнь и
реально действуя в сложных, всегда несовершенных и
противоречивых условиях человеческого быта и конкретной
человеческой природы, обнаруживает себя неожиданно не
как просветляющую, возвышающую, облагораживающую жизнь
силу, а именно как силу разрушающую и угнетающую. Мы уже
отметили это в размышлении о кумире революции и кумире
политического идеала. Здесь мы можем это распространить
на всякий вообще ыидеал», т. е. на всякий выраженный в
какой-либо отвлеченной формуле образец, которому должна
быть подчинена жизнь и согласно которому она должна быть
переделана. Нравственный идеализм всегда вполне прав в
своем бичевании пороков и несовершенств существующего; и
он привлекает к себе сердца своим мученичеством во имя
высших начал, своею преданностью мечте о добре,
подлежащем осуществлению. Но когда его провозвестники из
роли мечтателей, обличителей и борцов за правду
переходят в роль осуществителей этой правды, реальных
распорядителей и властителей жизни, они возбуждают
ненависть своей тиранией, невниманием к
конкретно-сложным нуждам жизни, к многообразию
человеческих потребностей и слабости человеческой
природы. Чем пламеннее их вера в определенный идеал, чем
более незыблем авторитет этого идеала, тем более слепо и
жестоко они калечат и разрушают жизнь. Ибо ненависть к
злу превращается в ненависть ко всей живой жизни,
{36} которую не удается втиснуть в рамки ыидеала». Тогда-то
обычно обнаруживается, что, как ни несовершенна реальная
жизнь, стихийно слагающаяся из несовершенных, слабых,
порочных человеческих стремлений, она имеет уже то
огромное, безмерное преимущество перед всяким
отвлеченным идеалом жизни, что она как-то уж фактически
сложилась, органически выросла, приспособилась к
реальной человеческой природе и ее выражает, идеал же
есть только т-о, что должно быть, что предписано к
осуществлению, но что не имеет реальных корней в самой
жизни и ради чего реальная жизнь разрушается и
калечится. Чтобы вернуться к первой, исходной точке
наших размышлений, к самому сильному внешнему
впечатлению, под влиянием которого совершается наш
нынешний моральный кризис: в чем, собственно, лежит
последний источник столь потрясающе явно обнаружившегося
зла социализма? В том, конечно, что социализм есть
крайняя степень морально-общественного рационализма,
мечта о подчинении всей жизни без изъятия, включая сюда
даже всю сферу телесных нужд человека и их
хозяйственного удовлетворения, строгим общим, отвлеченно
выраженным, единообразным принципам моральной
справедливости. Социализм ведь отрицательно совершенно
прав: человек, даже. если: он .никого сознательно не
обижает, никому не причиняет умышленного вреда,Чдаже
если он. только предается мирной обработке своего
участка земли или труду в своей мастерской и столь же
мирно обменивает потом произведенное на иные, нужные ему
предметы, повинен в существующем зле и неправде,
ответствен за нищету и голод своих ближних; он повинен
уже потому, что думает только о своих нуждах, а не о
нужде ближнего и об объективной справедливости; и,
конечно, стихийное столкновение слепых эгоистических
вожделений далеко не всегда и не во всем
обеспечиваетЧкак это думали либеральные
оптимистыЧосуществление социальной гармонии и общего
счастья. Но, когда социализм поэтому предписывает
человеку подчинить свою хозяйственную жизнь строгим
принципам социальной справедливости, радеть не о себе, а
об общем благе, когда он пытается оковать жизнь этими
суровыми принципами справедливости, грешное человеческое
существо, понуждаемое быть подвижником идеи,
превращается в зверя, вообще неспособного к труду, а
способного лишь к хищническому истреблению жизни. И
тогда уясняется, что,. как ни верна сама по себе
моральная идея, она ложна и гибельна уже тем, что есть
только идея, только отвлеченный ыпостулат», а не живая
творческая сила, и что поэтому при столкновении ее с
жизнью она не обогащает её, а обедняет и разрушает.
Но такова же судьба всякой вообще идеи, всякого
отвлеченного идеализма; разница может быть лишь .в
степени их губительности, но не в самом характере их
вредоносности; и степень эта определяется степенью
логической оформленности, отвлеченной точности и потому
узости нравственного идеала, можно сказатьЧстепенью
идеалистичности идеала, его удаленности от жизни, его
принципиальности и потому антиреалистичности. И в этом
смысле можно сказать, что есть только один идеал,
{37} который еще хуже материалистического социализма:
этоЧпоследовательно ыидеалистический» социализм,
теократическая мечта насаждения на земле с помощью
отвлеченных принципов морали совершенного общества
святых,Ч идеал всяких толстовцев и им подобных
сек-тан.тов. Ибо такое общество, если бы оно могло быть
осуществлено, было бы осуществлением законченного зла,
порождаемого ханжеством, изуверством, лицемерием,
жестокостью и нравственной тупостью.
Такова роковая судьба идеализма. Его святые и подвижники
неизбежно становятся фарисеями, его герои становятся
извергами, насильниками и палачами. Нет, пусть мы,
нынешние люди, безнадежно слабы, грешны, бредем без пути
и целиЧнравственным ыидеализмом», служением отвлеченной
ыидее» нас больше соблазнить невозможно.
р
V. ДУХОВНАЯ ПУСТОТА И ВСТРЕЧА С ЖИВЫМ БОГОМ
Духовной жаждою томим
В пустыне знойной я влачился.
Пушкин *
Из стихотворения А. С. Пушкина "Пророк"
Что же из всего этого следует? Или, вернееЧтак как мы не
занимаемся здесь рассуждениями и теориями,Ч к чему мы,
собственно, пришли? Что у нас осталось и чем нам жить?
Все кумиры, которым мы прежде восторженно служили и
служение которым осмысливало нашу жизнь, потеряли свое
обаяние, не могут привлечь нашей души, сколько бы людей
кругом нас ни отдавало бы еще им своих сил. У нас
осталась лишь жажда жизниЧжизни полной, живой и
глубокой, какие-то последние, глубочайшие требования и
желания нашего духа, о которых мы не только не знаем,
как их удовлетворить, но не знаем даже, как их выразить.
Ибо отрицательный результат нашего обзора духовных
скитаний нас никак не может удовлетворить. Была эпоха в
нашем духовном прошлом, когда этот отрицательный
результат многим из нас казался великим положительным
откровением. ЭтоЧбыть может, последний, самый
несовершенный и нежизненный кумир, с которым встречается
душа на этих путях. ЭтоЧпризрак полной, совершенной
личной свободы. Мы уже встретились с ним и указали, что,
по сравнению с тиранией моральных норм; он соблазняет
нас намеком на какую-то жизненную правду. Но этот
соблазн краток и слишком легко изобличается как ложь;
лишь самые наивные, неопытные души могут на время ему
поддаться. Ничего не искать, ничему не служить,
наслаждаться жизнью, брать от нее все, что она может
дать, удовлетворять всякое желание, всякую страсть, быть
сильным и дерзким, властвовать над жизньюЧэто кажется
иногда заманчивым; и, кик указано, была краткая эпохаЧее
можно назвать эпохой Ницше,Ч когда многим это казалось
высшей жизненной мудростью,
. Нам нет надобности какими-либо отвлеченными
аргументами опровергать эту мнимую мудрость. Я думаю, о
большинстве из нас можно сказать, что мы теперь уже не
те и соблазн этот на нас не действует. Свобода от всего
на светеЧ к чему она нам, если мы не знаем, для чего мы
свободны? Многое ли даст она нам, так ли уже велики все
{38} наслаждения и упоения, которые дает простая
разнузданность стихийных желаний? Мы душевно состарились
и скептически смотрим не на одни лишь ыидеалы», но и на
все так называемые ыблага жизни». Мы хорошо знаем, что
всякий миг счастия с избытком искупается страданиями или
тоской пресыщения; мы знаем, что горя в жизни безмерно
больше, чем счастья и радостей, мы изведали нищету, мы
ясно видим неизбежный конец всякой жизниЧсмерть, перед
лицом которой все становится одинаково призрачным.
Словом, мы имеем слишком живое ощущение бессмысленности
жизни, чтобы увлечься самим голым процессом жизни. И
слово ысвобода» в этом смысле кажется нам даже
оскорбительно-неуместным. Свободен ли тот, кто без
смысла и цели шатается из стороны в сторону, блуждая без
пути, подгоняемый лишь вожделениями текущей минуты,
бессмысленность которых он хорошо сознает? Свободен ли
тот, кто не знает, куда деваться от духовного безделья и
духовной нищеты? Перед лицом таких ысоблазнов» невольно
с горечью вспоминается старая глупая, но символически
многозначительная острота: ыИзвозчик, свободен?»Ч
ыСвободен».ЧыНу, так кричи: да здравствует свобода!»
Радостное увлечение жизнью, преступающее обычные грани и
обычный порядок, подлинноеЧвсегда временноеЧупоение
разгулом страстей, проистекающее не от отчаяния, а от
избытка сил, возможно, по-видимому, только тогда, когда
в глубине души жива вера в какую-то последнюю прочность
и ненарушимость жизни. Подобно тому как ребенок буянит и
бесчинствует, исходя при этом все же из ощущения
незыблемой твердости родительской власти, спокойного
уюта родного дома, и становится недетски серьезным и
тихим в чужой обстановке, когда душа его полна тревоги и
неясности,Чтак и все мы, испытывая шатание духовной
почвы под ногами, потеряли способность к детской
беззаботности, к дерзновению буйного весельяЧк тому, что
немцы называют непереводимым прекрасным словом
ыUebermut» *. Чтобы насладиться радостным опьянением,
надо иметь родной дом и быть уверенным, что в нем можно
мирно протрезвиться. Иначе возможен только разгул
отчаяния, то горькое, тяжкое пьянство, которому
предается Мармеладов, потому что ему ынекуда пойти».
* Задор, озорство, шалость (нем.)
То, чего мы ищем и по чему тоскуем, есть не свобода, а
прочность и устойчивость, не хаотическое блуждание по
бесконечным далям, а покой в родном доме. Нас носят в
стороны бурные волны жизни, и мы мечтаем ступить ногой
на незыблемо твердый берег. Или, еще вернее, мы висим в
воздухе над бездной, ибо утеряли внутреннюю связь нашего
духа, нашей личности с бытием, и мы хотим восстановить
эту связь, опереться на твердую духовную почву. Мы
страдаем не от избытка, а от недостатка духовной силы.
Мы изнемогаем в пустыне, душа наша ищет не
бессмысленного простора отрешенности от всего, а,
напротив, тесного, последнего слияния с чем-то
неведомым, что может раз навсегда заполнить, укрепить,
насытить ее.
Наша душа обнищала и изголодалась. Потеря веры Ч не
легкое дело, низвержение кумиров, которым мы и наши отцы
поклонялись так долго и страстно,Ч не детская забава.
{39} Вероятно, так же жутко, пустынно и тоскливо было нашим
предкам, древним славянам, когда низвергался в Днепр
Перун вместе с остальными идолами, и они не знали, кому
теперь надо служить и у кого просить помощи в бедах. Ибо
отречение от кумиров не есть наглое предательство, не
есть отказ от веры и впадение в буйство нечестия: оно
есть признак смены вер, и если новая вера еще не
найдена, то падение старой само уже есть признак
страстного ее искания, мучительного томления по ней.
Благо тому, кто в этой тоске, в этих мучениях духовного
голода и жажды имеет близкую, родную душуЧ все равно,
друга, мать или жену,Ч перед которой он может излить
свое томление или с которой он может по крайней мере
хоть передохнуть от него,Ч ибо часто мы не только самому
близкому человеку, но даже себе самим не можем высказать
до конца то, что нас мучит. И горе одинокому!
Одно родное существо есть, впрочем, у нас всех: этоЧ
родина. Чем более мы несчастны, чем более пусты наши
души, тем острее, болезненнее мы любим ее и тоскуем по
ней. Тут мы по крайней мере ясно чувствуем: родинаЧне
ыкумир», и любовь к ней есть не влечение к призраку;
родинаЧживое, реальное существо. Мы любим ее ведь не в
силу ыпринципа патриотизма», мы не поклоняемся ни ее
славе, ни ее могуществу, ни каким-либо отвлеченным
признакам и началам ее бытия. Мы любим ее самое, нашу
родную, древнюю, исконную мать; она сама теперь
несчастна, обесчещена, больна тяжким недугом, лишена
всякого величия, всяких приметных, бесспорных для
постороннего достоинств и добродетелей; она и духовно
больна вместе со всеми нами, ее детьми. Мы можем любить
ее теперь только той ыстранной любовью», в которой
признавался великий, столь духовно близкий нам,
тоскующий русский поэт, ыгонимый миром странник с
русскою душой»*.
* Из стихотворения М. Ю. Лермонтова "Родина"
Эта ыстранная любовь» есть для нас теперь единственная
подлинная, простая любовьЧта всепрощающая любовь, для
которой ыне по хорошу мил, а по милу хорош». В пылу
политических страстейЧтех, теперь уже для большинства из
нас мнимых, показных страстей, которые мы сами раздуваем
в себе, чтобы заглушить ими духовную пустоту, и о
которых тот же поэт почти сто лет тому назад так горько
сказал: ыи царствует в душе какой-то холод тайный, когда
огонь горит в крови» **,Ч в этом туманящем чаду мы часто
забываем нашу подлинную любовь и невольно отрекаемся от
несчастной матери Ч единственного сокровища, оставшегося
у нас на земле.
...Закладка в соц.сетях
