Жанр: Электронное издание
MIHAYLOV
...ли, что во второй не иерарх, а наоборот, писатель, при
жизни знавшийся с нечистой силой и очень убедительно о ней писавший.
Однако эти двое должны были выйти не сегодня, а лишь через два дня.
Нынешний же день был целиком отдан товарищу Сталину. Который прибывал.
Или правильнее сказать уже - прибыл?
Потому что крышка над средней ванной только что начала медленно
приподниматься, отходить все дальше... Все невольно шагнули, приблизились,
сталкиваясь плечами и животами и не обижаясь на это: великий миг Настал,
судьбоносный, тут не до мелочей.
Уже заканчивал шептать насос, раствор быстро уходил из ванны, нагретой
до нормальной температуры человеческого тела, и обсыхали стенки; плеснула
в воздухе белая крахмальная простыня, и накрыла лежавшее в ванне тело -
нагое, как и подобает приходящему в этот мир; но словно бы при теле что-то
все же было, ему собственно не принадлежащее - серое такое, с рыжинкой?
Нет, вернее всего, это просто тень так легла; разглядеть же не удалось:
простыня скрыла тело, оставив на виду только голову - с закрытыми глазами,
со спокойным, хотя и несколько брюзгливым выражением лица. Тело еще не
дышало, и Землянин, склонившись над ванной, постепенно багровел от
напряжения. Шел, по его гипотезе, самый сложный и научно не объясненный
этап восстановления: одушевление, и Землянин в один узел стянул все свои
странные способности, призывая душу. Сеня, непременный ассистент с
некоторых пор, часто-часто дышала за его плечом. И множество взволнованных
дыханий сталкивалось сейчас в лабораторном пространстве.
И тут раздался визг. Истошный, вызванный ужасом.
Потому что простыня в ванне шевельнулась. И не успели еще зрители
счастливо вздохнуть, как из-под края ее вылезла крыса. Обыкновенная
крупная крыса серой масти. Очень живая.
А Сеня до ужаса боялась крыс. И завизжала.
Крыса же, как ни странно, от этого визга не шарахнулась, как ей
полагалось бы. Примерившись, она вспрыгнула на край ванны, уселась там и
немного побыла в неподвижности, медленно поворачивая голову, переводя
взгляд с одного человека на другого. Потом, не усмотрев, видимо, ничего
интересного, она пошевелила усами, мягко спрыгнула на пол и неспешно, с
неоспоримым достоинством направилась к двери. Так уверенно топала она
ножками по плиткам пола, что все невольно посторонились, хотя сейчас любой
мог бы размозжить ее каблуком. Крыса достигла двери, на миг задержалась,
оглянулась - шмыгнула, и исчезла. Крысы вообще хорошо ориентируются в
подвалах.
После этого легкое волнение вокруг ванны улеглось, и взоры вновь
обратились к телу.
Тело же не дышало и не жило.
А ведь не менее пяти минут прошло. Дальше же в мозге, лишенном притока
кислорода, начинаются, как известно, необратимые изменения.
Все глаза перешли на Землянина, и взгляды начали медленно ввинчиваться
в него.
Багровый то ли от усилий, то ли от стыда, а может быть, и по обеим
причинам, он старался казаться спокойным.
- Ну, где же результат? - неприятным голосом поинтересовался
Б.Ф.Строганов.
Землянин лишь развел руками.
- И как же вы оцениваете свои действия? - спросил Домкратьев.
Землянин пожал плечами:
- Техника сработала нормально. Но вот - души не хватило.
- То есть - чего?
- Души. Разве непонятно? Очень маленькой душа оказалась, да и
выветрилась за прошедшие годы, истаяла. Вот на крысу ее хватило, крыса и
ожила. А на человека оказалось мало.
- Значит, вы хотите сказать, что в этой крысе... душа... его?
- Так получается.
- И теперь она где-то здесь... в подвале?
- Покойный любил уединение. Ну, все, - сказал Землянин, отошел к
пульту, что-то нажал - и крышка стала медленно опускаться, накрывая ванну
вместе с телом.
- Что вы собираетесь делать? - спросил кто-то.
- Растворить, что же еще? Попытка не удалась. Очень жаль.
Можно было ожидать, что сейчас посыплются упреки, угрозы... Но все
присутствующие были людьми сдержанными и словами не бросались. Они просто
повернулись и двинулись наверх. Захлопали дверцы машин. Приглушенно
заурчали моторы.
Через полчаса во дворе снова было пусто и безмолвно. Землянин вышел из
лаборатории. Во дворе к нему присоединился А.М.Бык, а еще через минуту -
Федор Петрович.
- Вот так, - сказал А.М.Бык, - проходит слава мира. Знаете, всю жизнь я
мечтал разбогатеть. И сейчас уже казалось - вот, вот. Так нет. - Он пожал
плечами. - Не судьба.
- Лучше было бы вообще не браться, - сказал Федор Петрович. - Этого нам
не простят. Пожалуй, пора мне сосредоточиться на моей основной работе.
- В чем же мы виноваты? - спросил Землянин.
- Кого это волнует? - спросил в свою очередь А.М.Бык. - Когда рушатся
надежды, под их обломками гибнут люди - те, кто стоял ближе всего к
надеждам. М-да. Знаете что? Пойду-ка я сейчас ко Льву Толстому, выпью со
стариком водочки... Кто со мной?
- Я - пас, - сказал Федор Петрович поспешно. - У меня дела.
Он прислушался. По переулку ехала машина.
- Вот уже и за нами, - сказал Федор Петрович вполголоса. - Меня здесь
нет, и где я - вы не знаете. Всего!
И он исчез так же бесследно, как крыса полчаса назад.
Машина действительно въехала во двор. То была черная "волга". Из нее
вылез молодой человек и подошел к Землянину.
- Мне приказано забрать у вас запись, - сказал он деловито.
- Какую? Его?
- Другие нас не интересуют.
Землянин чуть заметно усмехнулся.
- Думаете, она вам пригодится?
- Вы выдадите добровольно? - спросил молодой человек.
- Да ради Бога! - сказал Землянин. - Идемте со мной.
Они оба спустились.
- Интересно, - сказал Землянин через несколько минут безуспешных
поисков. - Вот же сюда она была заложена, вот даже обрывок остался под
валиком...
Они проискали еще полчаса. Потом молодой человек сказал:
- Советую найти. У вас могут быть крупные неприятности.
Кивнув на прощанье, он сел в машину и уехал.
- Жулье увело, - сказал А.М.Бык. - Мафиози. Они на ней еще заработают,
будьте спокойны. Так как насчет выпить водки? Как говорится, на росстанях?
- Вы тоже уйдете?
- Все мы уйдем. Думаете, нам после этого дадут жить?
- Куда же? - спросил Землянин.
- Мир велик, - задумчиво ответил А.М.Бык. - Так идете?
- Раз мир велик, то пошли, - сказал Землянин. - Сеня! Сеня!
Отклика не прозвучало.
20
Буквально на следующий день после описанных выше событий автору
настоящего повествования пришлось уехать из Москвы по делам, никакого
отношения к Землянину не имеющим. Поездка затянулась, и только через два
месяца мы смогли навестить места, где происходило все, описанное на
предыдущих страницах.
Едва сойдя с троллейбуса, мы уже встретили знакомого. Лев Толстой,
поскрипывая протезом, медленно шагал, отягощенный хозяйственной сумкой, в
которой краснели пачки пельменей. Мы радостно с ним поздоровались.
- Ну, что у вас тут нового? - поспешили мы спросить.
Лев Израилевич махнул рукой.
- Кто знает, что ново и что - нет? - ответил он неопределенно. - Царь
Соломон говорил по этому поводу, что...
Но нас терзало нетерпение.
- Как Землянин? Работает? Успешно?
Лев Толстой переложил сумку в другую руку, чтобы удобнее было
жестикулировать. - Так вот, - сказал он. - Если вы войдете в этот
переулок, что вы увидите?
- Наверное, дома, машины...
- Нет. Вы увидите забор. Что за ним, вы не увидите, потому что он
высокий и без щелей, и вход совсем с другой стороны. Но я вам скажу, что
там. Развалины.
- Постойте, постойте. Это что же - там, где был кооператив?
- Ну, а я вам что говорю? Он был, да. Но он сгорел. Дотла. На следующий
же день после... ну, вы понимаете, о чем я говорю. Потом поставили забор,
чтобы было прилично, а сейчас уже расчищают, тут собираются строить что-то
большое.
- Отчего же возник пожар?
- Я знаю? Никто не знает, кроме тех, кто знает - но они об этом в
газетах не пишут. Сгорел - и все. Его тушили, приехало много пожарных, но
они, по-моему, немного опоздали. Хотя на часы я не смотрел, и вообще была
ночь...
- А сейчас строит кто: кооператив?
- Кооператив? - переспросил Толстой и пожевал губами. - А кого вы,
собственно, имеете в виду? Тот, старый? Так его нет.
- Куда же девался Землянин?
- Откуда я знаю? Я не был так уж близко знаком с ним. Говорят - уехал.
Секретность вроде бы у него кончилась... Во всяком случае там, где он жил,
теперь совсем другие люди. Они его даже не знали. Квартиру получили через
жилотдел.
- Куда же он уехал?
- Одни говорят - в Германию, другие - в Израиль, третьи - в Америку,
четвертые - куда-то под Норильск... Какая разница? Уехал. И Бык тоже
исчез. Может быть, тоже уехал в другую страну. Или в другой город. Может
быть, где-нибудь он все-таки разбогатеет? Дай ему Бог. Он хороший человек.
- Тут Лев Толстой как-то опасливо огляделся. - И знаете что? Люди, которых
он воскрешал, тоже... Их как-то не видно. Люди болтают всякое. Что он их
делал из наших скверных материалов, и все они оказались недолговечными.
Хотя я в это не верю: ну, а все мы из чего сделаны? Из импорта? Едим
импорт? Дышим импортом? И все же живы... Я думаю, что они просто ходят по
другим улицам. Мне ведь ходить трудно, я только до гастронома и обратно, а
так - сижу дома и ставлю набойки и рубчики... У нас старую обувь теперь
уже больше не выбрасывают, как привыкли одно время, а отдают снова в
починку. Нет, сапожнику еще можно жить.
- Значит, о кооперативе больше ничего не говорят?
- Вы же знаете, в какие мы живем времена: каждый день что-нибудь новое,
а о том, что было вчера, позавчера, завтра уже и не вспомнят. Сейчас о чем
говорят? Где давали масло, где - колбасу по два двадцать... Нет, тогда,
конечно, говорили... Например, что в одном учреждении, не стану говорить,
в каком именно, поставили такие же аппараты, или те же самые... Потому
что, видите ли, перед пожаром кооператив же ограбили - разве я не сказал?
Годы, склероз. Я думал, что сказал. Да, вывезли все, прямо среди бела дня.
Ну да, так вот, эти машины поставили и пробовали-таки воскресить этого...
да. И как будто даже не один раз пробовали. Но ничего так и не получилось.
Хотя эта девочка, помните, которую Землянин обучал...
- Конечно, помним! Что же она?
- Она, говорят, больше всех там старалась. Такая видная, знаете, стала,
вся в погонах, в пуговицах... Но, видно, плохо училась, или не хватает у
нее каких-то способностей.
- Вот как. А мы подумали, что она уехала с Земляниным...
- Видите - она с ним не уехала. А вообще - я не знаю, это же все слухи.
Мы, старики, иногда сидим на скамеечке и разговариваем, один знает одно,
другой другое, но кто поручится, что все это так и было?
- Да, действительно, - согласились мы. - Ну, спасибо, Лев Израилевич.
Может быть, нам удастся встретить Тригорьева...
Уже тронувшийся было Толстой остановил свою ногу.
- Вы хотите повидаться с Тригорьевым? Так это вам надо ехать к нему в
больницу, знаете - их ведомственная. Хотя к нему, кажется, еще не так и
пускают.
- В больницу? Он болен?
- Да, но теперь говорят, что выживет. Собственно, он не столько болен,
сколько ранен. Он же был старательный, знаете, а за этим кооперативом
особенно присматривал, заботился о нем.
- Мы помним: там его друга восстановили.
- Друга, да. Вот этот друг в него и стрелял. И попал, иначе Тригорьев
не лежал бы в госпитале. Дело в том, что, когда приехали грабить,
Тригорьев бросился туда и хотел помешать. А этот его друг, бывший
милиционер, был среди тех. Тригорьев был один, а тех - много, все крепкие
ребята... Хулиганье, знаете.
Мы с ним внимательно посмотрели друг другу в глаза.
- Конечно, - согласились мы. - Хулиганье, кто же еще. И как же, нашли
их?
- Ищут, - сказал Лев Толстой. - Все время ищут. Но не находят. Может
быть, не там ищут? Хотя - что я знаю?
Он кивнул нам и пошел. Скрип-стук, скрип-стук.
А мы пошли своей дорогой, размышляя о том, что если вдруг где-нибудь
там, на Западе, Юге или, может быть, на Дальнем Востоке начнут оживать
люди, то наверняка там не обойдется без Землянина. Если даже сейчас он
уехал в четвертом направлении, северном. Рукописи, может, не горят, а
может, и горят, но мысли - нет. Они сохраняются, как те отпечатки на
стенах. Надо только суметь прочитать их.
Last-modified: Thu, 16 Nov 2000 20:39:58 GMT
Владимир Михайлов. Особая необходимость
Владимир Михайлов. Особая необходимость
OCR: Wesha
- Это у нас рассказывали, бывало, по вечерам, - начал Сенцов.
- Да, по вечерам... - со вздохом отозвался Раин.
Вечера были далеко.
Вечера остались там же, где и тень деревьев, прозрачные, бегущие по
круглым камешкам ручьи, белые облака и веселые огни городов.
На расстоянии в семьдесят с лишним миллионов километров осталось и
многое другое. Все то, что называлось необъятным словом - Земля.
Родная планета должна была, верно, показаться отсюда совсем
ничтожной: она давно уже превратилась в звездочку, неотличимую от
других. Но наперекор расстоянию, или благодаря ему, - для космонавтов
Земля становилась гораздо больше, ближе, - родная до невозможности.
- Так вот, - продолжал Сенцов, сдерживая улыбку и внимательно
оглядывая всех прищуренными глазами. - Баранцева вы все, конечно,
помните, - ну, заведующего сектором астронавигации Института. В плане
подготовки намечалось вывести в полет на околоземную орбиту и всех
преподавателей - чтобы получше разбирались в психике курсантов. (На
лицах космонавтов мелькнули улыбки.) И вот приходит очередь
Баранцева...
Сенцов остановился на полуслове.
Звук мягкий и печальный зародился где-то под потолком. Постепенно
он усиливался, приобретал остроту, холодной иглой колол уши. Мигнули
голубые плафоны. Затем звук, словно устав, пошел на убыль и затих на
низкой, чуть хрипловатой, ворчливо-жалобной ноте.
- Быть по местам! - скомандовал Сенцов, хотя все и так сидели на
своих местах. - Через десять минут - поправка...
...От сильного толчка на мгновение закружилась голова, качнуло в
креслах. На экране заднего обзора мелькнули и погасли длинные,
безмолвные языки огня.
Сенцов, нагнувшись к укрепленному в центре пульта - прямо перед его
креслом - микрофону, нажал клавишу, раздельно продиктовал:
- Двадцать - сорок две... Автоматически выполнен коррекционный
поворот. Уточненный курс...
Лаймон Калве, оператор, со своего поста управления молектронным
вычислителем уже протягивал командиру ленту. Сенцов, чуть наклонив
голову, неторопливо назвал показания интеграторов - цифры трехмерных
координат корабля в пространстве.
- Экипаж здоров, механизмы и приборы без нарушений, происшествий
нет. Все.
Он выключил микрофон. Повернул свое кресло (среднее из пяти,
помещавшихся в выгибе подковообразного пульта) так, чтобы лучше видеть
товарищей.
Космонавты сидели молча - неподвижные, сумрачные. Казалось,
привычная сирена вдруг отняла у них веселость и заставила забыть то, о
чем начал было рассказывать Сенцов, и задуматься о чем-то своем -
тайном, о чем не говорят вслух. Надо было улыбнуться, и Сенцов
улыбнулся. Но глаза его смотрели серьезно и испытующе.
Высокий, широкоплечий Калве, новичок в космосе и человек явно
"некосмических габаритов", как шутили товарищи, сидел, погрузившись в
размышления, машинально поглаживая рукой редеющие волосы. Он казался
глыбой, позаимствовавшей спокойствие и невозмутимость у своих
счетно-решающих устройств, и вряд ли кто-нибудь, кроме командира,
догадывался о той затянувшейся болезни - боязни пространства, которая
все еще мучила Калве, Ничего, Лаймон не подведет.
Рядом с ним откинулся в кресле Раин. Глаза его были полузакрыты, и
всем своим отрешенным видом он словно бы давал понять: меня занимает
вовсе не предстоящее, а лишь некоторые особенности отражения от
поверхности Марса, подмеченные при наблюдении именно отсюда, с
относительно небольшого расстояния, из пространства, где нет
атмосферных помех. И, собственно, какие могут быть основания
сомневаться в моем спокойствии?
Маленький, худой - известный астроном и одновременно штурман или,
как теперь говорили, астронавигатор экспедиции, Раин на первый взгляд
казался слабым и каким-то чуждым этой тесной рубке, где техника,
техника, техника окружала его со всех сторон. Но Сенцов не первый рейс
уже провел с Раиным (правда, то были лунные рейсы, но это дела не
меняло) и знал, что на ученого можно положиться во всем - кроме разве
поднятия тяжестей. Ну, на то здесь и невесомость...
Сенцов перевел взгляд на Азарова. Порыв и движение... Из него
выйдет толк. Всего во втором рейсе - а ведет себя, как старый
звездоплаватель. Правда, выдержки ему не хватает. И чувства юмора...
иногда.
Азаров почувствовал внимательный взгляд, поднял глаза. Улыбнуться
оказалось черт знает как трудно. Он беспокойно заерзал в кресле.
- Вот... И это называется - человек вышел в космос, - пробурчал он,
не выдержав молчания. - А если рассудить - в космос вышли автоматы.
Летят они, а мы их обслуживаем...
У Азарова была своя тема, к которой он без конца возвращался.
Сенцов пожал плечами, только иронически дрогнули уголки его губ.
Калве неторопливо - чтобы не ошибиться в русской грамматике - тоже в
который уже раз ответил:
- Движением корабля управляют быстрорешающие устройства. Они с этим
справляются лучше нас... Люди выполняют свои задачи, машины - свои.
Так мне кажется...
- А мне не кажется! - отрезал Азаров. Отстегнувшись, он встал и,
шурша присосками башмаков - с ними можно было при известном навыке
передвигаться по полу, - заходил по рубке, цепляясь плечом за стены.
- И вообще, бросьте вы носиться с вашими машинами. Вы-то, наверное,
охотно бы жили в мире таких вот микромодульных интеллектов... Но мы
пилоты и должны работать, вести корабль. А тут организовали какой-то
санаторный режим. Но ведь, анализируя...
Калве насупился, собираясь обидеться. Последнее время все стали
очень уж обидчивы - сказывались двести с лишним дней полета. Раин
искоса взглянул на Сенцова и с готовностью вступил в разговор.
- Итак, анализируя? - спросил он саркастически. - А скажите...
Сенцов не вслушивался в очередной спор о том, кто старше:
космическое яйцо или космическая курица - спор слишком шумный, чтобы
быть искренним. Главное было ясно: ребята в порядке. Вернув кресло в
нормальное положение, он стал смотреть на зеленоватый круглый экранчик
локатора, по которому волнисто струилась светлая линия.
Спорим. Ну, пусть спорим. Нервы напряжены. Не хватает ощущения
скорости, которое всегда поднимает дух; корабль, кажется, просто висит
в пространстве. Покой этот обманчив, и напряжение от него только
возрастает: вокруг космос, еще неизвестный, неисследованный. Кто
знает, что еще таит он в своем черном мешке. Вот и спорим. И спорить
будем о чем угодно, только не о главном.
Или сейчас посмеемся - так же старательно. Что ни говори, а сидение
в рубке или в тесных постах наблюдения за восемь месяцев всем
осточертело. Нестерпимо хочется иногда выйти, увидеть что-нибудь не
столь надоевшее, как стены рубки или спальной каюты.
Сейчас полет входит в решающую фазу: предстоит обогнуть Марс на
расстоянии тридцати тысяч километров. Поэтому так внимательно и
вглядывался Сенцов в лица товарищей.
Их ракета - не первый корабль, ушедший с Земли к Марсу. Несколько
раз посылали туда автоматические ракеты. Путь их удавалось проследить
до тех пор, пока они не входили в теневой конус Марса. Затем передачи
информации прерывались. Даже самые мощные радиотелескопы не могли
уловить никаких сигналов. И ни одна ракета не вернулась на Землю...
Вот о чем больше не спорили: что произошло с теми ракетами? Ну что,
в конце концов, вообще могло произойти? Метеорный поток большой
плотности? Но на ракетах была защита... Встреча с какими-то
астероидами, своим притяжением сбивавшими ракеты с курса? Но астрономы
таких случаев не наблюдали... Недостаток топлива? По расчетам, его
должно было хватить...
Поэтому давно уже было решено: облетим - увидим. Затем и летели
люди, чтобы увидеть. Увидеть и вернуться. Для этого метеорную защиту
корабля усилили, группы аккумуляторов - тоже. Ракете был придан
космический разведчик. Имелись запасные элементы для вычислителей и
солнечных батарей. В нужный момент космонавты могли взять управление в
свои руки и привести корабль обратно к Земле. Все это делало его
практически неуязвимым при любой случайности - неуязвимым, насколько
это вообще возможно в космосе.
Но неизвестная, и от этого еще более пугающая опасность, наверное,
все же подстерегала их впереди. И Сенцов безошибочно знал, что это о
ней думал Калве, приглаживая волосы, ее пытался увидеть Раин,
прижмуривая глаза, и на нее злился Азаров, когда клял автоматы.
...А автоматы пока отлично справлялись, и хотя все три пилота несли
восьмичасовую вахту - один из них неотлучно находился у пульта, -
людям оставалось лишь с выражением полной независимости поглядывать на
закрытые множеством предохранителей и опломбированные рычаги...
Так поглядывать - было занятием не из самых приятных, и подчас у
Сенцова начинало сосать под ложечкой от желания сорвать пломбы и
своими руками блистательно посадить корабль на Марс. Но он успокоил
себя и сейчас. Глаза его привычно следили за стрелками, и где-то в
подсознании велся отсчет минут. До начала выхода на круговую орбиту
вокруг Марса оставалось тридцать две минуты. Расстояния в миллионы
километров - и точность до минуты - вот космос. Итак...
В рубке уже шла мирная беседа о театрах. Кажется, о рижском балете,
а может быть - о московском. И Сенцов мысленно похвалил ребят за
спокойствие. Потом он откашлялся, и беседа сразу оборвалась. Все
смотрели на него.
- Ну... - сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно
спокойнее и бодрее.
Все поняли: пора. Калве и Раин отстегнулись от кресел. Азаров
тряхнул головой - волосы взвились и встали дыбом. Чуть оттолкнувшись
от пульта, Азаров поплыл по воздуху. Отворив дверь, нырнул в коридор,
изогнувшись как-то по-особому: каждый раз он, ради развлечения,
изобретал новый способ выбираться из рубки. Калве передвигал свое
массивное тело неторопливо, придерживаясь рукой за пульт; он любил
чувствовать почву под ногами. Раин вышел стремительным шагом, словно и
не было никакой невесомости - на прощанье махнул рукой, улыбнулся.
Дверь за ним громко вздохнула герметизирующей окантовкой. Он
отправился к телемагнитографу - так назывался новый бортовой телескоп,
включавшийся, как только Марс оказывался в поле его зрения, и
записывавший изображение на магнитную ленту.
Из каюты в рубку, словно на смену ушедшим, - чтобы не воцарялась
здесь тревожная тишина, - вошел отдохнувший Коробов, второй пилот. В
рубке запахло одеколоном, Сенцов потянул носом воздух, замахал ладонью
у лица. Коробов опустился в кресло рядом с Сенцовым. Заметив его жест
- улыбнулся.
- Подготовился - полный парад! - сказал он весело, как бы показывая
своим тоном, что ни слов его, ни возможной опасности принимать всерьез
не следует.
Оба склонились к микрофону бортового журнала. Коробов принял вахту.
Теперь Сенцов мог некоторое время отдыхать, ни о чем не думая, - пока
предупреждающий сигнал не возвестит о начале маневра. Хотя как это
сделать - ни о чем не думать, он так никогда и не мог понять.
Сенцов по очереди повернул регуляторы, усилил яркость бортовых
экранов. Они замерцали неживым, призрачным блеском. Проступила
звездная россыпь, и даже словно бы потянуло пронзительным холодом
пустоты. Коробов зябко повел плечами.
Сенцов едва нашел терявшуюся в солнечных лучах Землю и долго
смотрел, не отрываясь. Оттуда человек неудержимо стремился в космос.
Он и вышел в космос и, конечно, все дальше будет удаляться от дома -
так ребенок сначала едва решается обойти двор, а потом все смелее и
смелее движется к темнеющему далеко за околицей лесу, - но только все
равно без Земли человеку не прожить. Не прожить без Земли, какую бы ни
устраивать оранжерею на борту... Здесь вот тоже один умник хотел
расписать потолок разными пейзажами - только нагонять тоску... Хорошо,
что не дали - покрасили в легкий серебристый цвет.
А ведь летят они не так уж и долго, осваивают, так сказать,
пригородный маршрут. Что же станут говорить люди, которым выпадет
счастье участвовать в рейсах дальнего следования? В том, что эти рейсы
будут, Сенцов не сомневался, иначе их пребывание здесь теряло бы
всякий смысл. Но все же противоречие между продолжительностью полетов
и основой психики человека - тягой к Земле - оставалось, и разрешения
его Сенцов не видел. А он не любил продвигаться вперед, оставляя за
спиной нерешенные задачи...
Он покосился на Коробова, нащупал выключатель курсового экрана,
нажал.
Рубку залило красноватым светом. Острые тени легли на стену,
заиграли на циферблатах. Легкое головокружение на миг задело пилотов.
Марс висел перед ними широченным медным серпом. Легкая дымка
смягчала его очертания. Извечная загадка, красное яблоко раздора... До
сих пор спорили, есть ли на планете что-нибудь, кроме песка и скудной
растительности, а может - даже и ее нет, являются ли спутники Марса
искусственными, была ли здесь когда-нибудь высокоорганизованная
жизнь...
Ответ на все вопросы был рядом, рукой подать: всего в тридцати
тысячах километров от ракеты светилась А
...Закладка в соц.сетях
