Абзац: Полный самый		URL: https://lib.co.ua/old/lover/mihaylov/MIHAYLOV.jsp

 Владимир Михайлов Романы:
 * * * 	...И всяческая суета
 * * * 	Особая необходимость
 * * * 	Стебелек и два листка
 * * * 	Заблудившийся во сне
 * * * Владимир Михайлов. ...И всяческая суета Владимир Михайлов. ...И всяческая суета
 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

	1 	Двое разговаривали в дурно освещенном московском переулке. 	- Нет, я на Востряковском лежу, - говорил один: долговязый, пожилой, лысый. - Бывали? 	- Не приходилось, - отвечал второй, среднего роста, носивший шляпу, хотя время стояло летнее, теплое. - И как там, у вас? 	- Ничего, лежать можно. Сыро, правда, бывает. И временами шумно. Однако уход есть. И некоторые лежат очень приличные. 	- Сыро - что же, это, конечно, неприятно, - сказал тот, что был в шляпе. - Когда сквозь тебя водичка льется... Хотя это, безусловно, сейчас, когда со стороны поглядишь. А пока лежали, ведь все равно было, а? 	- Да уж, тогда сырость как-то не замечалась, - подтвердил первый, и оба как-то странно посмеялись. 	- А вы, - затянувшись сигаретой, возобновил разговор лысый, - надо думать, на Ваганьковом прописаны? А то и на Новодевичьем? Каково там? 	- Почему же это вы так решили? 	- Облик у вас внушительный. Похороны государственные, наверное, были? 	- М-да, пожалуй, государственные... Нет, я далеко лежу. В Заполярье, в мерзлоте. В веселой компании. 	- Еще не съездили туда? 	- Куда же двинешься без паспорта? А вы разжились уже? 	- Где там. И не светит. Живу с профсоюзным билетом... 	- Просто беда, - грустно подтвердил человек в шляпе. - Как и всегда у нас, до конца не додумают. Хорошо, что милиции теперь не до нас с вами. Если кооператив с паспортами не поможет, то... 	- Так-то оно так, - согласился первый. - Однако же теперь торговля по паспортам, и визитки вводят, а работы нет и пенсии тоже. Хорошо еще - я после себя оставил малую толику. Дети спорить не стали, отдают понемножку. Тем и сыт. 	- Повезло, - сказал обладатель шляпы. - А мое все пошло в доход государству. Так что скоро с этой вот шляпой встану в подземном переходе где-нибудь тут, близ Арбата... 	- Не подадут, - сказал долговязый уверенно. 	- Отчего же? 	- Выглядите благополучно. 	- О, это ненадолго. 	Оба докурили, долговязый бросил окурок и затоптал, второй погасил слюной и сунул в карман. 	- Ну, всего вам доброго. 	- Будьте здоровы! 	И они разошлись: один - направо, к кольцу, второй же прямо, под уклон, к набережной Москвы-реки.

	2 	Тогда из темноты, из-за строительного забора выбрался на тротуар Тригорьев, участковый инспектор милиции, Павел Никодимович. 	Он не затем оказался за забором, чтобы подкараулить и подслушать разговорщиков. Он незадолго до тех двоих проходил тут же и ощутил вдруг сильное желание укрыться от возможных взглядов, хотя и сознавал в этом некоторое нарушение порядка. Тригорьев и воспользовался забором как укрытием, а тут подошли эти люди, и сперва выходить при них показалось неудобным, а потом очень заинтересовал разговор. Вот отчего инспектор только сейчас показался. 	Нечаянно услышанный разговор заинтересовал потому его, что в нем прозвучало слово "паспорт". А участкового инспектора капитана Тригорьева с недавнего времени как раз заботило то, что в пределах его участка стали чаще обычного возникать люди, лишенные этого первого и основного признака гражданства. Выяснялось это чаще всего в магазинах, где хотя и далеко не всегда, но требовали все же предъявить названный документ. И не рвань какая-нибудь то была, но люди внешне вполне приличные. Вот как эти двое. 	Какая-то должна была быть тому причина. И Тригорьеву хотелось ее установить. А кроме того, было в разговоре и еще нечто странное, капитан только не сразу уловил, что именно. Но - было. 	Он уже начал над этой странностью раздумывать. Но тут из-за угла Второго Тарутинского переулка показался Лев Толстой, и участковый инспектор прервал свои размышления, чтобы вежливо первым поздороваться. 	Нет, это совсем не то, что вы подумали. Лев Израилевич Толстой был старым одноногим евреем, инвалидом войны, а по профессии - сапожником. И капитан Тригорьев поздоровался с сапожником первым не из уважения к литературным заслугам последнего, - Лев Израилевич и писал-то не очень правильно, с образованием у него был недобор, - а потому, что уважал инвалидов войны, а что Толстой был евреем, так тем более можно было поздороваться первым, чтобы лишний раз подчеркнуть, что перед законом все равны. 	Итак, капитан Тригорьев поздоровался и доброжелательно спросил: 	- Ну, что нового слышно. Лев Израилевич? 	- Что слышно? - переспросил старик, подняв на капитана свои большие и неизменно грустные глаза. - Это я хотел у вас спросить, что слышно. Например, о погромах: что вы об этом думаете? 	Слухи такие действительно по Москве ходили, и не первый год уже, но сейчас как раз приутихли. Поэтому инспектор ответил спокойно: 	- Насчет погромов, Лев Израилевич, никаких указаний не было. Но если что, порядок, конечно, восторжествует. А откуда такая у вас информация? С митинга идете? 	- А, нет, - ответил Лев Толстой. - Не с митинга, нет. Я тут в кооператив заходил, возникло, знаете ли, дело... 	- И там об этом услыхали? 	- Откуда вы взяли? - удивился Толстой. - Нет, это я днем стоял в очереди в овощном, так там... Нет-нет, не в кооперативе. Туда я просто так зашел... 	- Это какой кооператив? - на всякий случай поинтересовался капитан Тригорьев. - Новый? Тут, за углом? Что же у них такого - интересного? 	Тут печальные глаза Льва Израилевича неожиданно забегали из стороны в сторону, и он неохотно пробормотал: 	- Да так, знаете, ничего особенного. Мелочи... Но они, видите ли, по частям не возвращают. Они могут только целиком. Одним словом, зря сходил... 	- Постойте, постойте, - насторожился капитан, вспомнивший, что кооператив и в недавнем разговоре упоминался - и вроде бы в какой-то связи с паспортами. - Что же они там возвращают? Уж не... 	Но тут сапожник вдруг страшно заторопился. 	- Ох, я же совсем забыл - у меня чайник на плите стоит, не дай Бог, уже выкипел - вы представляете, что тогда будет? До свидания, будьте здоровы, я спешу, спешу... 	И, быстренько произнеся все это, Лев Толстой заковылял по переулку, размашисто занося неуклюжий протез и усердно помогая себе палкой. 	Капитан Тригорьев секунду-другую глядел ему вслед. Затем повернулся и решительно зашагал в ту сторону, откуда и появился инвалид. А именно - в сторону кооператива.

	3 	Пресловутый кооператив не столь давно возник в том уголке Москвы, где названия площадей, проспектов, мостов, улиц и переулков напоминают о славном прошлом России. Открылся он в старом трехэтажном доме, что не выходил фасадом к проезжей части, но, как бы стесняясь непрезентабельного своего облика, прятался в глубине двора, отгораживаясь от прохожих еще и батареей мусорных контейнеров. Точнее, даже не в самом доме, но в его подвале, в четырех небольших помещениях с зарешеченными окошками под потолком. Подвал этот ранее был захламлен и заброшен и лишь временами использовался местной молодежью для тусовок. Теперь же его очистили, обновили, дверь обили рейками и покрыли немецким лаком, а на стене утвердили скромную вывеску, гласившую: "Обретение". А пониже и мельче: "Встречи с близкими". Сейчас капитан Тригорьев вспомнил, что поначалу такое название его несколько смутило, наведя на мысли о чем-то вроде дома свиданий, а то и просто публичного дома. Но, установив, что привезенное оборудование годилось скорее для слесарной или какой-нибудь другой технической мастерской, успокоился. И лишь вот сейчас возник у инспектора повод зайти туда - чтобы рассеять или, напротив, подтвердить возникшие у него подозрения. 	Несмотря на достаточно поздний уже час, низкие окошки кооператива еще светились. Капитан Тригорьев вошел в подъезд, спустился на одиннадцать ступенек и оказался на тесноватой, слабо освещенной площадке, на которую выходила дверь слева и другая - справа. Правую капитан сразу отверг: на ней висел увесистый и ржавый замок, пожалуй, даже излишний, поскольку держался он только на одной пружине, вторая же отсутствовала начисто. Увидев замок, Тригорьев вспомнил, что бывал в этом подвале не раз - и во время тусовок, и еще раньше, когда здесь помещался чей-то склад. Он повернулся и нанес левой двери два легких удара костяшками пальцев и потянул ручку на себя. Дверь отворилась легко, не скрипнув. Шагнув, капитан Тригорьев оказался в крохотном предбанничке. За его спиной дверь, влекомая сочетавшейся с нею пружиной, мягко затворилась, и Павел Никодимович уже собрался распахнуть и другую - ту, что вела в четырехкомнатный кооперативный лабиринт. Но, словно бы угадав его намерение, дверь рывком отворилась сама собой, и участковый инспектор невольно сделал шаг назад. Скорее всего просто из присущей ему вежливости - чтобы освободить путь людям, в следующее мгновение выделившимся из открывшейся комнаты. 	Их было трое. 	Первой из вытиснувшихся в предбанничек людей оказалась, как сразу определил капитан, Амелехина Револьвера Иоанновна, пенсионерка двадцать второго года рождения, женщина вполне добропорядочная. Тригорьев это хорошо знал, поскольку проживала Амелехина на территории его участка, по адресу - Первый Отечественный тупик, семнадцать, квартира, помнится, двадцать шесть; да, точно, двадцать шесть. Все он знал, до такой даже детали вплоть, что имя Револьвера вовсе не связано было с огнестрельным неавтоматическим личным оружием, но происходило от слияния слов "Революция" и "Вера"; да такие ли еще имена давали новорожденным в двадцатых годах? И старая Револьвера вовсе не привлекла бы григорьевского внимания, если бы не блеск ее глаз, всегда свинцово-тусклых, ныне же сиявших нестерпимым голубым светом, какой дает хорошо отрегулированная горелка газовой плиты. И все выражение лица гражданки Амелехиной было таким нештатным, что Тригорьев невольно сказал про себя: "Гм?". И лишь после этого перевел взгляд на второго человека, которого старуха крепко-накрепко держала за руку, словно нашкодившего мальчишку, влекомого для сурового наказания. 	То был мужчина лет не более тридцати. Выше среднего роста, правильного телосложения, человек этот имел лицо овальное, удлиненное, бритое, глаза небольшие, голубые, нос прямой, короткий, волосы светлые, брови также светлые, широкие, дугообразные, на правой щеке небольшой горизонтально расположенный шрам, подбородок слегка скошенный вниз и назад, уши большие, средней оттопыренности, мочки ушей длинные, скулы слабо обозначенные - и так далее. Одет был в темно-синий в белую полоску костюм-тройку отечественного производства, устаревшего - с узкими лацканами - покроя; то ли от человека, то ли от костюма явственно пахло нафталином. 	Человека этого инспектор - голову на отсечение - никогда не встречал. И все же было в его внешности, в его тут же мысленно составленном словесном портрете что-то до боли знакомое. И Тригорьев внутренне напрягся, стараясь понять, в чем тут дело. 	Тем более, что показавшаяся вслед за мужчиной вторая женщина, державшая его за другую руку и всем своим обликом показывавшая полную готовность в любой момент пресечь всякую попытку к бегству, в том числе и шаг влево или вправо, - женщина эта никакого особого внимания от капитана не требовала, ибо была она давно известна инспектору как вдова покойного сына Амелехиной, Альбина, проживавшая вместе со старухой в их двухкомнатной квартирке, где обе женщины тихо и искренне ненавидели друг друга, но разъехаться то ли не могли, то ли не хотели, ибо без любви жить плохо, но без ненависти - совсем уж никуда. 	В таком вот порядке последовали все трое от внутренней двери предбанничка к выходной, как-то даже и не заметив Тригорьева. Вышли, дверь за ними запахнулась, и было слышно, как после мгновенной запинки шаги их вразнобой застучали по ступенькам, выводившим из подвала на свет Божий. 	- Гм, - еще раз сказал про себя Тригорьев, томимый желанием понять, что же тут не так. 	И тут его ожгло понимание. Сработала профессиональная память. 	Он нашел вдруг, на кого походил этот мужчина. И, не теряя более времени, толкнул внутреннюю дверь и, перешагнув порог, вступил в комнату.

	4 	Здесь было тепло, светло и сухо, хотя и пустовато как-то для солидного кооператива. Наличествовал в комнате письменный стол, наидешевейший, из мореной фанеры, шесть стульев, издревле именуемых венскими, и табличка над столом, чуть повыше головы сидящего; на табличке написано было не очень тщательно: "Консультант по вызовам и встречам А.М.Бык". Стены выглядели покрашенными водяной краской, пол - обычной желто-коричневой эмалью, но без предварительной шпаклевки и грунтовки, так что виднелись все углубления и шероховатости досок. Наспех все делалось, кое-как, и Тригорьеву, в котором глубоко сидело исконное милицейское стремление к порядку, это не понравилось. Но ведь не за тем он сюда пришел, чтобы оценивать качество ремонта? Нет, вовсе не за тем, конечно. И Тригорьев поспешил перевести взгляд на человека, сидевшего за столом как раз под табличкой. 	Человек этот был человек-невидимка. То есть внешность его была того сорта, от какого ровно ничего не остается в памяти: только что видели человека, смотрели во все глаза, а через минуту спроси у вас: а как он выглядел? - и ничего не сможете сказать, потому что никак он не выглядел, не за что было взгляду зацепиться, все как-то нечетко, как-то условно, может, так, а может, этак - ну, вы понимаете. Вот именно таким и был консультант по имени А.М.Бык. 	Тем не менее, ничто человеческое, видимо, не было консультанту чуждо, и под заурядной его внешностью крылись полнокровные чувства - судя по той радостной улыбке, какой приветствовал он капитана Тригорьева. 	- Антруйте, антруйте, - произнес он, когда участковый инспектор, переступив порог, на долю секунды задержался, - и указал на один из стульев перед столом. 	Слова, сказанного консультантом А.М.Быком, капитан, признаться, не понял, потому что французским не владел, иначе, конечно, сразу догадался бы, что означало оно всего лишь предложение войти, "антрэ", оформленное, правда, по законам русского спряжения. Но жест А.М.Быка Тригорьев истолковал правильно и уселся на указанное место. 	Небольшое время они сидели, глядя друг на друга, как бы ведя некий бессловесный диалог; словно бы ожидая, кто первым не выдержит. Но капитан Тригорьев, издавна наученный смотреть пристально, проницательно и понимающе, не опуская глаз, мог в это время думать о вещах совершенно посторонних, как-то: застанет ли он еще молоко в гастрономе по пути домой или, как вообще в последнее время, от полезного продукта не останется даже и воспоминания. Так что вполне закономерным можно почесть, что первым не выдержал игры в гляделки А.М.Бык. Он снова приятно улыбнулся, обнажая не совсем белые, но комплектные еще зубы, и произнес: 	- Очень люблю помолчать в компании. Бывает, такие глубокие мысли приходят! 	- А говорить не разучитесь? - спросил Тригорьев, подумав. И, таким образом несколько запутав собеседника, сразу же в упор заявил: 	- Тут у вас только что люди были. 	А.М.Бык, в свою очередь несколько поразмыслив, ответил: 	- Совершенно верно. Имели быть. Вот только что перед вами. 	- Так вот, я хотел бы знать, что это за люди. 	Капитан Тригорьев разговаривал всегда исключительно вежливо. 	- Вас имена интересуют? Одну минуту! 	С этими словами А.М.Бык проворно вытянул верхний ящик стола, извлек из него конторскую книгу в красном синтетическом переплете, недавно только начатую, раскрыл ее и, водя пальцем по странице, быстро нашел требуемый ответ: 	- Амелехины были. 	И, захлопнув книгу, выжидающе поднял на инспектора глаза. 	- Конкретней, - сказал Тригорьев. - Вы поконкретней давайте. 	- Ну, эта... Алебарда Ивановна? Нет, как ее... 	А.М.Бык снова растворил книгу и зашарил пальцем. 	- Револьвера, вот. Я помнил, что имя такое - воинское. 	- Так, - сказал Тригорьев. - А еще кто? 	- Амелехина же, - продолжил консультант. - Альбина Панталоновна. 	- Пантелеймоновна, - строго поправил Тригорьев. - Ну, и дальше? 	- Что же дальше? - поинтересовался А.М.Бык. 	- Дальше, дальше давайте! 	- А дальше - тишина, - сказал начитанный А.М. 	- Вы, пожалуйста, третьего назовите, - попросил терпеливый Тригорьев. 	- Третьего? - несколько озадаченно переспросил А.М.Бык. - Так ведь это только Бог троицу любит. Почему кого-то обязательно должно быть трое? 	- Это вы что имеете в виду? 	- Их двое приходило, - объяснил А.М. 	- Двое, по-вашему? - прищурился Тригорьев. 	- Даю вам мое честное слово. 	- Как же получилось, что вышли они втроем? 	- Вы так полагаете? 	- Гражданин Бык! - сказал Тригорьев служебным голосом. - Я - лицо должностное и пришел по делу. Улавливаете момент? 	- Простая кинематика, - сказал А.М.Бык. 	- Вот и давайте кончим этот волейбол и начнем говорить по делу. 	- Умоляю, - сказал А.М.Бык. - Я весь - внимание. 	- С ваших слов, - сказал капитан Тригорьев, - их было двое. Две женщины, так? 	- Момент абсолютной истины, - подтвердил А.М.Бык. - Амелехина Пистолета Ивановна, а также... 	Тригорьев остановил его жестом, как останавливают уличное движение. 	- Отсюда, - раздельно произнес он, - вышли три человека: подраму... зева... подразумеваемые вами две женщины, а также один мужчина. Вот он меня как раз интересует. Так что давайте уж, будьте любезны. 	- Какой мужчина? - спросил А.М.Бык с недоумением. 	- Позвольте-ка вашу книгу, - вместо ответа проговорил Тригорьев и, не ожидая более, перегнулся через стол, взял синтетическую книгу и раскрыл ее. 	Интересовавшее его место было заполнено вот какой записью: 	"Амелехины, Револьвера Иоанновна, Альбина Пант-на. Дом. адрес: Первый Отечественный тупик, д.17, кв.26. Вид работы: чистый возврат. Источник информации: по местожительству заказчиков. Информация относится к: май 1980 г. Стоимость заказа: 335 руб. 80 коп. Заказ принят: 15.01.1990 г. Срок исполнения: 05.1990 г.". И уже другого цвета пастой в последней графе было занесено: "Заказ выполнен 13.06.1990 г. Заказчики извещены телефонно". Далее шла уже расписка - другим почерком, несколько прыгающими буквами: "Заказ получила 13.06.1990. Претензий не имею. К сему Амелехина Р.И.". Вот и все, что там было. 	Не сказать, чтобы Тригорьев много понял в прочтенной записи. Однако он на всякий случай сделал вид, что все до последней точки ему ясно, да еще многое другое ясно, чего в записи не было. И, несколько более нахмурившись, инспектор произнес: 	- Так, значит. 	- Вот именно! - едва ли не воодушевленно подхватил А.М. - Сами видите, именно так, и никак не иначе. Никаких неясностей, недоговоренностей, намеков, подтекстов, а также надтекстов и междустрочий, и вообще никакого мухлежа. Простая, я уже сказал, кинематика! 	- Так, - повторил капитан с ударением. - Скажите, Бык - ваша первая фамилия? 	- Я не замужем, - охотно ответил А.М. 	- То есть, настоящая? 	- Моему папе всю жизнь задавали этот вопрос. 	- Где работали раньше? 	- На заводе "Красный лом". 	- А почему ушли? - И Тригорьев даже слегка пригнулся, как перед прыжком. 	- А жить надо? 	- Жить надо честно, - наставительно молвил инспектор. 	- Всю жизнь! - убежденно ответил консультант. - Копейку найду на тротуаре - и ту снесу и сдам. 	- А сто рублей? - круто спросил Тригорьев. 	- А чтобы сто рублей найти, надо сперва потрудиться, чтобы другой их потерял. 	- Так вот, - сказал Тригорьев сурово, в такт словам постукивая пальцем по все еще раскрытой книге. - Вы желаете добровольно объяснить, откуда взялся тот мужчина, которого я здесь застал? Учтите: темнить не надо. Нам ведь и так все известно. 	- Я всегда утверждал, - заверил А.М.Бык, - что наша милиция на высоте. Поскольку она над преступностью. А преступность все растет. Лично же я никакого мужчины здесь не заставал. Исключая, конечно, работников кооператива. 	Капитан понял, что сейчас больше ничего говорить не надо: спугнуть подозреваемых означало бы - испортить главное, если только не все. Поэтому он встал и, нависнув над столом своей ладной фигурой, проговорил лишь: 	- Ну что же, так и запишем. А пока что посоветую вам... 	Он не закончил, потому что дверь за его спиной - не та, в которую он вошел, но другая, что вела вглубь кооператива - шумно распахнулась, и капитан мгновенно повернулся лицом к возможному, как он полагал уже, противнику. 	Из кооперативных недр в комнату широкими и поспешными шагами вошел человек лет пятидесяти, среднего роста, русоволосый с незначительной проседью, в очках, взлохмаченный и давно не стриженный и с выражением на лице сумрачно-отсутствующим. 	Не обратив на присутствовавших ровно никакого внимания, человек этот подошел к столу, снял трубку телефона, набрал номер и, дождавшись ответа, негромко произнес: - Мама, ты? 	Соблазн услышать, о чем пойдет речь, был велик. Дело в том, что мысли капитана Тригорьева шли сейчас в одном определенном направлении и всякая вещь виделась с одной определенной точки зрения. Так что сейчас он готов был поверить в то, что "мама" на самом деле означало не степень родства, но было лишь блатной кликухой. И вместо того, чтобы откланяться, Тригорьев снова взял конторскую книгу и стал медленно ее рассматривать, словно стараясь отыскать среди записей что-то крайне важное. На самом же деле он очень внимательно слушал. 	- Да нет, ничего, - говорил тем временем стоявший у телефона. - Вот только что закончил... Нет, к сожалению. Да и чего можно было ожидать: столетняя дистанция, следов почти никаких... Ну, что-что: в раствор, конечно... Ничего, всякий опыт полезен... Да, выхожу. Ну, какой же кефир в такой час?.. 	Капитан Тригорьев и еще послушал бы для пользы дела. Но А.М.Бык уже поднялся и принялся убирать все со стола, потом деликатно потянул из рук инспектора книгу, и тот лишь скользнул глазами еще по одной из множества записей: 	"Перестук Борис Петрович... Полный возврат... Информация - по месту жительства... Дополнительная: Востряк. кл."... 	Где-то сегодня он уже слышал о Востряковском кладбище. Совпадение? 	А.М.Бык уже застегнул свой пиджачок и готов был покинуть помещение - но не прежде капитана Тригорьева. Когда они вышли в предбанник, капитан очень негромко спросил: 	- Это кто был? 	- Землянин, - ответил А.М.Бык таким же средней громкости шепотом. 	Эта явная насмешка рассердила капитана Тригорьева. Хотя и пахнуло на него от этого слова юностью - фантастикой, пришельцами, землянами и гиперпереходами, - сейчас это было вовсе некстати. 	- У меня все, - сухо проговорил он и быстро двинулся вверх по лестнице. 	Шагай он и дальше с такой скоростью, Тригорьев минуты через три оказался бы уже на троллейбусной остановке, а через пять - в метро. Но у него успел созреть совсем иной план действий. 	Поэтому он дошел только до ближайшего перекрестка, свернул, вышел на кстати подвернувшуюся детскую площадку, в этот час опустевшую, уселся на скамейку и стал уговаривать самого себя и доказывать, что для блага закона приходится иногда этот самый закон нарушать, что моральное право (хотя, может быть, он и не этими именно словами думал) на его стороне и что он просто-таки обязан совершить замышленное в ближайшие полчаса, от силы час. Он просидел на детской площадке ровно столько, сколько понадобилось, чтобы убедиться, что А.М.Бык пересек перекресток и скрылся в переулке. Тогда капитан встал и решительно направился туда, откуда столь недавно вышел.

	5 	Он рассчитал правильно. Кооперативщики ушли, но на их территории сейчас орудовала уборщица, и верхняя дверь потому не была заперта. Бесшумно ступая, Тригорьев спустился по лестнице, но, оказавшись на площадке, не пошел по старым следам, но совершил нечто вроде бы совсем неожиданное, а именно: отворил правую с площадки дверь с болтающимся замком, прошмыгнул в нее - и так же бесшумно затворил ее за собой. 	Здесь было почти совсем темно. На окнах, под самым потолком, давно уже наросла толстая кора грязи. Гнилые половицы предательски прогибались под ногами, чтобы больше уже не выпрямиться. С потолка свисали длинные пряди пыльной паутины. Пахло давней, затхлой тишиной. Безотчетно морщась, Тригорьев медленно, осторожно продвигался, вспоминая на ходу. Сейчас будет дверь налево? Он пошарил. Двери не оказалось, но проем, точно, существовал. Жалея о лежащем дома фонарике, капитан повернул. Эту комнату - или бывшую комнату, черт ее знает - надо было пересечь и там, миновав еще одну дверь, снова свернуть налево. 	Что-то заворчало рядом, и он вздрогнул. Но то лишь труба была, толстая, четырехдюймовая, "сотка". Правильно, тут ей и следовало находиться. Подумав так, капитан тут же зашипел. Тут одной половицы был недочет, и его угораздило как раз попасть ногой в щель. "Только ногу сломать мне сейчас и не хватало", - подумал он. Хотя - пока его еще ни в чем нельзя было упрекнуть: он находился еще на нейтральной территории, на ничьей земле. Но и запретная уже приближалась: Тригорьев убедился в этом, потянув носом воздух и явственно ощутив шершавый запах кислоты, не резкий, но специфический - тот самый, который (показалось ему) он уловил, еще сидя визави А.М.Быка в кооперативной приемной. Сейчас будет переборка. Глухая вроде бы, делящая подвал на две независимых половины. Тригорьев вытянул руки перед собой и пошел совсем медленно, приоткрыв от напряжения рот. Ага. Вот она. Капитан осторожно зашарил растопыренными пальцами. Сухой шорох увядших газет, коими оклеена была переборка, прерывался, когда пальцы попадали на голую доску, неприятно-занозистую. Старая переборка. Кооператив не стал ставить новой, и понятно: деньги-то не чужие, и нечего зря бросаться. А в старой переборке справа, в углу, была раньше дверца, проделанная в складские времена и потом снова заколоченная, но - кое-как, понятно, потому что все в жизни делалось кое-как. Где же она? Неужели наглухо заделали? Не верилось: не станут у нас делать что-то, чего можно и не делать, это дело принципиальное, а принципами у нас, как известно, не поступаются. Тригорьев внимательно смещался вправо. Ага! Просто память подвела немного, и до дверцы оказалось чуть дальше. Он повел пальцами по контуру. Так и есть: гвозди были просто загнуты, ничего не стоило расшатать их и отвести в сторону. Так Тригорьев и сделал. Потом прислушался, держа ухо близко к переборке. Слабый шум доносился издалека, затем глухо стукнуло, и все умолкло. Ушла. Для верности Тригорьев обождал еще с минуту, потом потянул дверь. Ржавые петли откликнулись хриплым, неприятным визгом, но уступили. 	Видимо, он попал в кладовку: оставляя лишь узкий проход, вдоль стен тянулись массивные полки, на которых стояли бутылки и банки, лежали бумажные и пленочные пакеты - увесистые, тугие. Пришлось снять несколько, чтобы между заслонявшими путь полками пролезть в проход. Двигаться приходилось наощупь; впрочем, немного света с улицы все же пробивалось. Проход уперся в дверь - запертую, но замок был накладной, с этой стороны. Следующая комната оказалась озвученной: что-то шуршало, что-то сдержанно, удовлетворенно гудело. После первого смущения выяснилось, что звуки понятны - шуршал вентилятор, гнавший воздух наружу, гудел же, похоже, трансформатор в шкафчике. Еще стояли какие-то баки, и в них медленно булькало. Похоже было на лабораторию, уголовщиной тут и не пахло вроде бы - но ведь не ошибся же Тригорьев тогда, опознав у лестницы человека по давнему, но уцелевшему в цепкой памяти словесному портрету?.. Оставалась одна дверь впереди, она даже не была заперта. Капитан отворил ее и вошел. 	Эта комната была просторней, в ней стоял теплый воздух и кислотой пахло сильнее. Горела лампочка, слабая, правда - то ли уборщица забыла выключить, то ли так и полагалось. Сюда шли трубы из той комнаты, откуда Тригорьев вышел, другие выходили из боковой стены. Все трубы впадали в большую ванну, занимавшую один угол и накрытую белым непрозрачным колпаком; в ней едва слышно что-то плескалось. Тригорьев продолжал оглядываться. Уходил в ванну также и толстый кабель, и еще какие-то тонкие провода, некоторые из них шли к стоявшему в другом углу столу, на котором возвышалось нечто, накрытое чем-то вроде скатерти. Тригорьев приблизился, осторожно приподнял ее: под нею оказался персональный компьютер, сейчас выключенный. "Хорошо, - подумал капитан, - что никто из блатных не знает, отсюда только ленивый не возьмет..." Он бережно опустил покрывало. Оставалось лишь заглянуть в ванну и уходить, откуда пришел. Ничего не обнаружено - и слава Богу. Тригорьев примерился и попробовал сдвинуть крышку. Колпак не поддавался: его удерживала целая система рычагов. Хорошо, что лампочка горела: Тригорьев быстро разобрался, как сделать, чтобы и колпак приподнять, и не повредить ничего, не наследить. Наконец белая крышка позволила приподнять ее и заглянуть в ванну, и капитан Тригорьев так и сделал и увидел труп. 	Труп плавал в ванне, и, судя по запаху и по состоянию тела, там не вода была, а крепкая кислота - серная, скорее всего. Хорошо бы взять на анализ, подумал капитан. Но не во что было. Капитан махнул рукой и, силясь не закашляться от скверного испарения, стал всматриваться в тело. Уже не определить было ни черт лица, ни каких-либо других особенностей; пол, правда, еще угадывался: тело принадлежало мужчине. Фотоаппарат был сейчас просто необходим, но он, как и фонарик, находился не близко: ну, можно ли так бездарно выходить на операцию? - упрекнул Тригорьев сам себя. Но, значит, не подвела интуиция: труп налицо, а значит, и преступление. Самое трудное, понятно, впереди: установить - чей труп, и как сюда попал, и - кто убил, и - почему, и так далее. Но главное - не зря он пробрался сюда, нарушив закон... 	Он медленно, аккуратно опустил колпак на место. Огляделся: не оставил ли следов? Нет. Двинулся в обратный путь, осторожно пролез между полками и вернул на место два пакета, что снял раньше. Тихо вышел на лестницу. 	Оказавшись на улице, Тригорьев сразу заторопился. Нельзя было терять времени. Выскочив через три минуты на Садовое кольцо, капитан почти бегом направился к остановке и там дождался троллейбуса, следовавшего в сторону Парка Культуры. 	То, что он видел, и то, что по этому поводу думал, показалось ему настолько серьезным, что капитан решил, не откладывая, еще прежде доклада по команде, неофициально обсудить дело с дружком, с которым они в свое время вместе кончали училище; у дружка служба проходила куда успешнее, был он уже подполковником и работал не в отделении, и даже не в Московском Главном управлении, но в Министерстве, в новом его здании. Туда-то и направился сейчас Павел Никодимович, участковый инспектор и капитан.

	6 	Подполковник Маскуратов, работавший в Министерстве, встретил однокашника по-дружески, не чинясь, не преминул поинтересоваться, как жена и дети, как служба, а затем выказал готовность послушать то, с чем пришел к нему старый приятель. 	- Понимаешь, - сказал Тригорьев. - Зашел я сегодня на моем участке в один кооператив... 	Услыхав слово "кооператив", подполковник не то, чтобы прервал Тригорьева, но только чуть склонил голову к плечу, давая понять, что если уж говорить о кооперативах, то разве что открылось что-нибудь вроде торговли танками, как в АНТе, а еще лучше - истребителями-перехватчиками, мелочи же всякие - дело отделений, но уж никак не Министерства. 	- Погоди, дослушай. Знаешь, кого я там засек? Андрюшеньку Амелехина! 	- Мм? - спросил подполковник Маскуратов. 	- Не помнишь? Лет одиннадцать назад - ты тогда еще в городе работал - мы с тобой оба по тому делу бегали, но его так и не взяли, объявили в розыск. У него еще кличка была "Трепетный Долдон"... 	- А! - оживился подполковник. - Доля Трепетный? Здоровый такой, мрачный лоб? Помню, да... И что он сейчас - в кооперативе вынырнул? 	- Сейчас я тебе все по порядку... 	Подполковник слушал внимательно. Потом сказал: 	- Надо было сразу, оттуда, из подвала, вызвать опергруппу. 	- Хотел было. Но понял: пока приедут, труп и совсем растает. И потом - спугнули бы зря, сейчас трудно сказать, сколько и какого народа в этом деле завязано. 	- Пожалуй, что и так. Ну, а что такое этот кооператив на самом деле, как полагаешь? 	- Да версии разные. Вот например: крадут сейчас в Москве и грабят активно... 	- Тес! - сказал Маскуратов. - Враг подслушивает! 	Оба немного посмеялись. 	- И вот представь себе такую возможность. У людей взяли что-то ценное, дорогое - не только по стоимости, цена там может быть и небольшой, но, скажем, реликвию. Лорнет прабабушки там, или какой-нибудь прапрадедушкин Станислав с мечами... 	- Ну, Паша! - сказал Маскуратов. - Просто не ожидал от тебя. 	- А что? - насторожился Тригорьев. 	- Растешь на глазах! Какие слова знаешь! Лорнет, а? Просто приятно слышать. Ну, допустим. И что же? 	- И вот возникает некая организация, которая с одной стороны контачит с преступным элементом, а с другой - предлагает услуги потерпевшим. Уркам хорошо: не надо рисковать при сбыте. И потерпевшим: получают свое назад, а мы ведь далеко не всегда... И вот кооператив назначает цену за отыскание похищенного: то, что хотят урки, плюс какой-то процент в свою пользу. Просто и доходно. Как тебе моя версия? 	- А труп тогда при чем? 	- Ну, это уже другой вопрос. С кем-то не договорились, кто-то стал права качать - так что ничего удивительного - в наши-то времена... 	Маскуратов немного подумал. 	- Конечно, если прямо говорить, - молвил он затем, - не самое по сегодняшней московской обстановке актуальное дело. Хотя... кто знает, если начнем разматывать - мало ли еще на кого выйти можно. Слушай, тут ведь может и другое еще быть: кооператив может и наводку давать, заранее прикидывая свою выгоду... - Подполковник явно заинтересовался. - Да, может элегантно получиться, - в свою очередь щегольнул он нештатным словечком. - Да еще тело - значит, дела там идут и всерьез. Во всяком случае, стоит заняться. Как полагаешь? 	- Думаю, в первую очередь приглядеться к Долдону. Не случайно ведь он оказался в кооперативе? Может, он связной? Или доставщик товара? 	- Гм, - проговорил подполковник. - Что-то мне о нем вспоминается, и, прямо скажем, мрачноватое. Связной? Да нет, как бы он исполнителем не оказался? Тело-то откуда-то взялось? Тут, Паша, может и такой оборот быть: кооператив - просто вывеска для завлечения людей, а как только денежный человек зайдет - его и кончают - и в кислоту, и никаких следов. Значит, нужен кто-то, убийца нужен, на это даже и нынче не всякий решается... Но интересно: куда же Амелехин тогда девался и где все эти годы пребывал? Или его тогда повязали все-таки, и он срок отбывал? Ну-ка, потревожим спецотдел... 	Он набрал номер, немного поговорил, немного обождал, потом еще некоторое время слушал, непонятно хмыкая под нос, положил трубку и повернулся к Тригорьеву. 	- Слушай-ка, Паша, а обознаться ты не мог? 	- Точно, он. У меня словесный портрет по ориентировке до сих пор в памяти сидит. Да не он один, у меня, понимаешь, память такая... - произнес Тригорьев, как бы даже оправдываясь. - Даже я удивился: столько времени прошло, а он и не постарел ничуть... А в чем дело? А, Боря? 	Он тут же спохватился: не надо было, наверное, так называть подполковника в его служебном кабинете. Тот, однако, не обратил на фамильярность никакого внимания. 	- Ну да, ну да, - бормотал он. - Вспоминаю теперь... Потому он и по делу в дальнейшем не проходил. 	- Да что такое? 	- А то, - сказал подполковник, склонив голову к правому погону, - что, по имеющимся данным, Амелехин Андрей Спартакович скончался во время следствия, а точнее - убит при задержании и похоронен двадцать первого мая восьмидесятого года! 	- Двадцать первого мая восьмидесятого года... - повторил, словно угасающее эхо, капитан Тригорьев. 	Друзья помолчали. 	- М-да, Паша, - сказал затем старший из друзей. - Странно получается: ты опознаешь того, кого давно на свете нет, обнаруживаешь тело - а оно на глазах тает... Как, на тебя перемены погоды не действуют? Все же мы с тобой не молодеем... 	Тригорьев проглотил комок и отрицательно покачал головой. 	- Ну, тогда иди, займись делами. И учти: хватает нам и живых правонарушителей, а чтобы покойники вставали и выходили на дело - это, конечно, сенсационно звучит, но, ей-Богу, никто не поверит. Все. Бывай! 	Тригорьев машинально поднялся, надел фуражку, откозырял и вышел. 	Уже снаружи, между колоннами, выйдя из Министерства и остановившись, чтобы закурить дефицитную сигарету, Тригорьев заметил, как дверь подъезда, из которого он только что вышел, снова отворилась и выпустила еще одного человека. И в человеке этом капитан с немалым удивлением сразу же опознал не кого иного, как того самого, по кличке "Землянин", не столь давно покинутого им в подвальном кооперативе. 	Землянин тоже остановился неподалеку, но закуривать не стал, а лишь машинально приглаживал свои неухоженные волосы, никак не желавшие прилично улечься на голове. 	"Вот это номер, - подумал Тригорьев невольно. - Ему-то здесь что делать? Не с повинной же являлся. А может быть... - вдруг ужалила мысль, - может быть, у него тут какой-то свой человек завелся? Ну, дела..." 	Землянин еще немного потоптался на месте, потом, словно решившись на что-то, широким, торопливым, чуть подпрыгивающим шагом двинулся по Хлебной улице к остановке троллейбуса.

	7 	Прежде, чем продолжить повествование, мы вынуждены со всею свойственной нам деликатностью указать на ошибку, допущенную капитаном Тригорьевым в его рассуждениях. 	Дело в том, что "Землянин" было вовсе не кличкой, как предположил было Павел Никодимович, но фамилией. К сожалению, мы не можем подкрепить эту информацию безотказно убеждающей ссылкой на то, что такую же, мол, фамилию носили и отец его, и дед, и прадед; не можем потому, что как раз отец Вадима Робертовича, нашего героя, - Роберт Карлович носил другую фамилию, а именно - Маркграф. Нет, он был немец, и даже не из давно обрусевших колонистов, но приехал в Москву в двадцатые годы, чтобы работать в Коминтерне, чем и вызвано то, что век его оказался прискорбно недолгим. Судьба отца и привела к тому, что носил Вадим Робертович фамилию матери, а не отцовскую, уже самим звучанием наводившую на мысль не только о национальной, но и о классовой чуждости; хотя нам, например, был знаком человек по фамилии Кайзер, ни в каком родстве ни с Габсбургами, ни с Гогенцоллернами не состоявший. А напротив... Ну да ладно, это все пустяки. 	Пока мы объясняли эти обстоятельства, Вадим Робертович успел уже добраться до дома и теперь приближался к двери двухкомнатной квартирки на третьем этаже пятиэтажки так называемого районного строительства. Квартиру эту его мама получила на себя и сына в ту пору, когда доказано было, что покойный Р.К.Маркграф ничьим агентом не являлся, преступлений не совершал и потому подлежал полной реабилитации по линии как государственной, так и партийной. Итак, В.Р.Землянин нашарил в кармане ключ, существовавший отдельно от связки, имевшей отношение к кооперативу, и отпер дверь. И тут же из кухни в прихожую, навстречу ему, вышла женщина, которой он сказал ласково: 	- Ну, вот и я, мамочка. 	- Ну, что? - спросила мама, не дав даже сыну времени, чтобы войти в комнату. 	- Плохо, - сказал он, разводя руками. - Как горох об стенку. 	- Наверное, - сказала мама недоверчиво, - ты как-нибудь не так разговаривал. 	- Ну, не знаю, как еще, - сказал Землянин. - Я все логично объяснил. 	- А он, как, по-твоему, поверил? 	- Боюсь, что нет... Мама, я ужасно проголодался. 	- Да, действительно, что же это я... Впрочем, мне кажется, с моей стороны это вполне извинительное волнение. Мой руки и садись, Вадик, сейчас я тебя покормлю. Но пока ты моешь руки, ты ведь можешь рассказывать? Так значит, он не поверил? 	- Похоже на то. Он сказал, что такого не бывает и быть не может, а значит, и говорить не о чем. И знаешь, его можно понять. 	- Пожалуй, можно, - сказала мама, подумав. - Но как же быть? Не могу же я жить без паспорта, без прописки, визитной карточки. Хорошо еще, что дворник не спрашивает. Но ведь я боюсь даже выйти на прогулку - вдруг спросят документы. Я уже не говорю о пенсии... 	- Закон о пенсиях как раз принят, - сказал Землянин. 	- Знаю, я внимательно следила. Если бы не телевизор, вообще не знаю, чем бы я жила. Но ты ведь знаешь: пассивное существование не по мне, и я всю жизнь... 	- Потерпи, мама, - попросил Вадим Робертович, быстро доедая суп. - Вот возьмут и отменят вскоре и паспорта, и прописку, и все будет в полном порядке! 	- Не знаю, - сказала мама задумчиво, - станет ли от этого больше порядка. И вообще, сильно сомневаюсь, что такой закон будет принят. Нет, я категорически против того, чтобы сидеть и ждать у моря погоды. Жизнь есть движение. 	- Хорошо, мама, - покорно проговорил Землянин, принимаясь за американские, почти совсем мясные котлеты. - В конце концов, как говорят знающие люди, в наше время за деньги можно купить все, что угодно: паспорт, диплом доктора наук... Хочешь быть доктором наук? 	- Вадим! - сказала мама металлическим голосом. - Во-первых, таких денег у тебя нет. А во-вторых, прошу раз и навсегда не вести подобных разговоров. Да, мне нужен и мой паспорт, и партийный билет, и пенсионная книжка. Но, как ты прекрасно знаешь, моя совесть всегда была чиста перед родиной и перед партией, и я ни в коем случае не позволю себе... Сейчас, когда партии так нужна поддержка... 	- Но я просто не знаю, - сказал Землянин, - что еще можно сделать после того, как я получил полный отказ властей. 	- Если бы ты следил за событиями жизни так же внимательно, как я, - назидательно произнесла мама, указав рукой на приютившийся на подоконнике телевизор "Юность" в розовом пластмассовом корпусе, - то понял бы, что сегодня власть - это Верховный Совет! Подумаешь - отказал какой-то полковник или пусть даже генерал в министерстве! Надо идти к депутату! Нужно добиваться, чтобы был принят закон, как ты не понимаешь, сын! 	- Может быть, тогда уж прямо к Ельцину? - спросил сын с той долей иронии, которую любящий сын может позволить себе по отношению к своей маме. 	- Нет, - сказала мама. - После того, как он вышел из партии?! И не к этой... межрегиональной группе: они мне представляются слишком рреволюционными, как писал Ленин в... 	Тут Землянин поспешил согласиться. Мама до ухода на пенсию преподавала Научный коммунизм, а до того Основы марксизма-ленинизма, а еще до того - Историю партии в одном из московских вузов, и когда она в разговорах добиралась до первоисточников, ключи начинали бить обильно. А обращаться к первоисточникам она любила. 	- Ладно, - сказал он. - Попробую попасть к нашему депутату. 	- Вот что, - решительно сказала мама. - К депутату я пойду сама. Ты слишком нерешителен и недостаточно принципиален и не скажешь того и так, как нужно. Но еще раньше я пойду в райком партии. Там меня поймут. Я почти пятьдесят лет в партии и хочу жить полнокровной партийной и гражданской жизнью, а не просто восстановить прописку и пенсию. Да, я завтра же запишусь на прием к секретарю - и вот увидишь, как быстро и правильно все решится! 	- Мама! - сказал Вадим Робертович. - У нас сегодня кофе или чай? 	- Прости, - сказала мама, - совсем забыла. Чай. К сожалению, в магазине не было твоего любимого печенья. И вообще никакого не было. Но удалось достать белого хлеба. Я могу поджарить его на маргарине. Белый хлеб. Если бы мы в годы войны могли каждый день есть белый хлеб... 	- Спасибо, мамочка, я попью просто так, я сыт, - сказал Землянин, подумав, что мама его и сегодня осталась такой, какой была всю жизнь; а если бы оказалась иной, то это была бы уже не его мама и Землянин наверняка упрекнул бы себя в том, что в своих расчетах или действиях в кооперативном подвале допустил какую-то ошибку. Однако все было сделано точно: что называется, мастерская то была работа. Штучная. Высокое ремесло.

	8 	Но хватит о Землянине: события заставляют нас немедля вернуться к капитану Тригорьеву. 	Старший участковый инспектор еще некоторое время не мог выйти из неопределенно-растерянного состояния духа, в какое начал впадать еще наверху, в Министерстве, когда узнал, что человек, встреченный им не далее, как пару часов назад, на самом деле давно уже умер и погребен, - и в котором окончательно утвердился, увидев крайне подозрительного субъекта по кличке "землянин" непринужденно покидающим здание Министерства. 	В таком вот состоянии Тригорьев медленно отдалился от только что названного строения, даже не подумав поискать попутчика среди множества ведомственных машин, занимавших просторную стоянку. Он сел в троллейбус и поехал, даже не думая, куда именно едет, вылез через несколько остановок, опять-таки не контролируя своих действий, свернул с магистрали, прошел переулком, свернул в другой - и в конечном итоге оказался именно во Втором Тарутинском переулке, во дворе, прямо напротив кооперативной двери в узкую реечку. 	Уже не рано было, все рабочие времена закончились, в полуподвальных окошках было беспросветно, кроме одного - там слабо отсвечивала та самая лампочка, при помощи которой капитану удалось усмотреть в ванне медленно таявший труп; может быть, следовало еще раз проникнуть в кооператив, посмотреть, и впрямь ли тело растаяло, а может быть, есть там какие-то следы чего-то? Но капитан Тригорьев такой попытки не сделал почему-то; он лишь глубоко вздохнул, как если бы пережил глубокое разочарование. Хотя, может быть, вздох этот означал совсем другое: а именно, глубокое сожаление о временах определенности и порядка, когда жулики нарушали закон, а милиция их ловила, и было ясно, кто жулик, а кто - нет; а рабочие работали, а политики занимались политикой, а друзья были друзьями, враги - врагами, а в киосках были сигареты, а в булочных - хлеб... Но мы не беремся точно определить, что именно лежало на душе у старшего участкового инспектора, знаем только, что он стоял, глядя в сгустившуюся уже мглу и ничего не видя, да и не желая видеть во дворе - весьма дурно, впрочем, освещенном лишь тремя или четырьмя окошками второго этажа. Было тихо, только раз где-то рядом несмело мяукнула кошка, и больше уже ничего не слышно было. Только приглушенно ревела неподалеку знаменитая Тарутинская - Овсяная площадь, где мимо островерхой бывшей Горемыкиной хижины проносился автотранспорт - семь рядов в одном направлении; океанский этот рокот совершенно заглушал звуки машин, заполнявших также недалекий отсюда проспект имени товарища Тверского - овеществленную в камне ночную мечту сверхсрочного фельдфебеля об идеальном равнении и полном единообразии: все, как один - и не шевелись! Но на эти звуки капитан Тригорьев никакого внимания не обращал; он просто стоял, отдавшись на волю подсознания, пытавшегося как-то связать в один кружевной узор урку по кличке "трепетный долдон", его во благовремении кончину и сегодняшнее явление в кооперативе, где подвизался некто по кличке "землянин", в конце рабочего дня навещавший, как оказалось, Министерство, которое ему бы обходить за десять кварталов... Странные, прямо скажем, образы возникали в подсознании и образовывали совсем уж невразумительные картины. Вдруг почудилось капитану Тригорьеву Павлу Никодимовичу, что так называемый Землянин, выйдя из Министерства, вовсе не к троллейбусу двинулся и не к метро, что было бы естественно, но дошел до стоянки только, а там сел в машину, и не в "жигулек" или "Москвич" какой-нибудь, а сел он - упорно внушало старшему участковому подсознание - в черную "Волгу", причем не за руль, а рядом, и "Волга" будто бы потом проскользнула поблизости от Тригорьева, так что он, чисто механически, даже номер заметил и, естественно, запомнил, и номер этот был не какой-нибудь там, но с Лужайки - то есть, имевший прямое отношение к большому дому на Лужайке с видом на памятник и обратно. Если этим картинкам поверить, то получалось очень даже интересно: что и весь кооператив этот был ни чем иным, как каким-то из лужаечных подразделений; а из этого могло следовать, что пресловутый Амелехин на деле не помирал вовсе, не был официально списан в покойники, потому что понадобился для выполнения каких-то-заданий, а вот теперь, по прошествии лет, выполнив задание, был возвращен сюда для свидания с родными - может быть, в связи с награждением или с присвоением звания полковника (подсознание Павла Никодимовича уверенно было, что в системе Лужайки все сплошь полковники, хотя здравая память подсказывала, что есть там и капитаны, и даже лейтенанты наличествуют, но ведь десять лет отсутствовать - значит, зарубежье, а уж там ниже полковника никого не бывает, точно)... Правда, как-то не вязалось даже в подсознании представление, составленное по произведениям разных искусств, о наших зарубежниках - с туповатым, скажем прямо, мурлом Доли Трепетного; одного, Лужайка есть Лужайка, кто их там разберет, может, им такие тоже нужны бывают? Вот как все выстраивалось: и если в это поверить - надо было на все плюнуть и кооператив этот обходить по дуге большого круга. Однако же, подсознание подсознанием, но профессиональное милицейское чутье Тригорьеву подсказывало, что не так все, вовсе не так, хотя с другой стороны и не так, скорее всего, как он спервоначалу подумал. А значит - ... 	Тут ему не дали додумать, прямо-таки грубо спугнули мысль, и она, шумно затрещав крылышками, вмиг улетела - поди, насыпь ей соли на хвост. Капитан Тригорьев резко тряхнул головой, резво отшагнул назад и даже чуть было не применил неуставное выражение. И тут же обрадовался тому, что такой промашки не совершил, иначе замучили бы его тяжкие угрызения совести. 	Потому что не злоумышленник потревожил его раздумья, и не алкаш какой-нибудь, и даже не заблудившийся командировочный, мечтающий выйти к станции метро. Но - девушка, совсем небольшая, молоденькая, в светлом платьице, позволявшем и при этом освещении, а правильнее - при его отсутствии - различить, какая она тонкая, хрупкая и - порядочная. Нет, в этом сомнений никаких не было, тут у капитана чутье было профессиональное, и шалаву он в два счета срисовал бы даже и на дипломатическом приеме, будь она хоть в каменьях и соболях - если бы его, конечно, на такие приемы приглашали. Нет, это девушка была из тех, кому, по нынешним нашим временам и нравам, ходить в темноте по темным переулкам, не говоря уже о дворах, противопоказано. Вот почему Тригорьев отнесся к девушке положительно: приложил, как положено, руку к фуражке и произнес ободряющим голосом: 	- Слушаю вас. 	Он, конечно, не мог заранее знать, о чем его попросят. Но предположить имел право. Скорее всего, девушка припозднилась и боится идти в одиночку, а увидела милиционера и решилась попросить: пусть проводит - ну хоть до метро. А он и проводит, и даже с удовольствием: пройтись рядом с такой девушкой всякому приятно. Но девушка, вопреки его готовности, что-то медлила, и он поощрил ее еще более доброжелательно: 	- Чем могу помочь? 	Она решилась наконец. И сказала совершенно неожиданное: 	- Скажите... вы это охраняете? - И, чтобы яснее было, даже тронула пальцами кооперативную дверь, рядом с которой они стояли. 	Капитан Тригорьев, привыкший быстро справляться с удивлением, хотел было честно ответить "нет", однако что-то побудило его дать ответ неопределенный: 	- Гм... 	Видимо, девушка приняла это междометие за утверждение. 	- Значит, вы их знаете? Ну, вот... кто тут работает. 	На этот вопрос капитану ответить было легче: 	- Знаком. 	Что было, как мы знаем, чистой правдой - хотя и не всей. 	- Тогда помогите! - сказала девушка странно напряженным голосом. - Попросите их... у них уже очередь, а я не могу ждать, просто не могу так жить... Пусть они побыстрее вернут маму! Иначе я... 	Она не сказала, что - иначе: видно, самой стало страшно от того, что хотела вымолвить. Тригорьев же сразу насторожился: тут начинался разговор, похоже, очень даже интересный. 	- Так-так, - произнес он внушительно. - Конечно, милая девушка, маму вернуть это, так сказать, дело святое. Вы только расскажите: куда же они ее девали, когда и при каких обстоятельствах. Внешность опишите, что запомнили. А мы уж сразу... 	Он не закончил, потому что даже в темноте увидел, какими вдруг расширившимися глазами посмотрела на него девушка. 	- Почему - девали? - спросила она с искренним и каким-то надрывным недоумением. - При чем тут?.. Мама же умерла! - Она с отчаянием взмахнула рукой. - Ничего вы не знаете, лжете вы! 	Тригорьев невольно огляделся: когда в темноте рядом с тобой так кричит женщина, это может быть превратно истолковано сторонним наблюдателем, который обязательно подвернется. И он протянул было руку, чтобы прикосновением успокоить собеседницу, - но ее больше не было рядом, платье только кратко пробелело в глубине двора - и все. 	Да, воистину был сегодня день неожиданностей - одна другой похлеще. 	Умерла мама. Так. И Амелехин А.С. тоже умер. И вновь оказался среди живых. Мама, судя по разговору, тоже может вернуться к жизни - если эти помогут. И к ним уже по этому поводу стоит целая очередь, на предмет оживления - если только девушка эта не из психушки сбежала. Могло, конечно, и так быть. Но уж очень все совпадало, чтобы быть простым совпадением. 	- Так-так, - вновь проговорил капитан, уже самому себе. И почувствовал загорающийся в груди веселый огонек азарта. 	Девушку он упустил, зря, конечно: растерялся. Но она и сама выйдет на кооператив. А вот Долдона упускать никак нельзя. Адрес его известен. Сегодня? Нет, лучше завтра с утра.

	9 	Нередко события умирают вместе с ушедшим днем: минует ночь, наступает новое утро - и то, что накануне волновало нас столь остро, оказывается вдруг незначительным и не заслуживающим хоть сколько-нибудь пристального внимания. Но в нашем случае получилось вовсе не так, и начавшиеся вчера события продолжали развиваться - порой, откровенно говоря, совершенно неожиданно даже для нас, кому уж следовало бы хоть как-то их предвидеть. 	Кое-что, правда, мы предугадали верно. И в частности - что уже ранним утром в дверь квартиры номер двадцать шесть в Первом Отечественном тупике позвонят. Так и случилось на самом деле. 	Когда звонок этот прозвучал, Револьвера Ивановна успела уже проснуться, но была еще не вполне одета. Молодые же (так она по привычке все еще называла своего сына с супругой) крепко спали в соседней комнате, потому что, надо думать, вчера уснули поздно; и то - когда и потешиться, как не в молодости, да еще после долгого перерыва? Бинка, конечно, за эти годы моложе не стала, под сорок уже, но даст Бог, еще и внучонка состряпают, Андрюшка зато в самом соку... Так размышляла Револьвера Ивановна, накидывая белый, в фиолетовых розах домашний халатик, прежде чем направиться к двери, в которую тем временем уже и повторно позвонили, громко и продолжительно, выражая явное нетерпение. Да, утомились, верно, молодые, раз и от такого трезвона не просыпаются... Да иду я, иду, вот горячий какой... Кого это нам Господь сподобил? 	Сохраняя прежнюю неспешность в движениях, она приблизилась, наконец, к двери, откинула цепочку, открыла верхний замок, нижний и отодвинула надежный засов. Действия эти она производила вдумчиво, с удовольствием. Револьвера Ивановна любила замки, и не потому, чтобы обладала ценностями, на какие могли польститься столь активные в наши дни налетчики; нет, добра у нее было накоплено - всего ничего, но именно накоплено, а не раз-два схвачено, каждая табуретка приобреталась не сразу, а после долгих сборов и расчетов, и была потому куда дороже иного финского гарнитура, за дурные деньги купленного. Дурные деньги, - она знала, - водились раньше у Андрюшки, но от них Револьвера Ивановна давно уже раз и навсегда наотрез отказалась, и в доме они не застревали, вовсе и не пахло ими. Вот почему свои крюки и задвижки холила, ласкала и смазывала, предвидя, быть может, что не за горами времена, когда и за трехногой табуреткой станут охотиться, как за редким зверем. Странные предчувствия бывают у пожилых людей, так что уж простим ей. Тем более, что она как раз и последний запор освободила. 	Дверь тут же распахнулась, и Револьвера Ивановна невольно совершила шаг назад, хотя еще за миг до того впускать никого не собиралась, но лишь выговорить строго, что лезут вот, ни свет ни заря, пронюхали, что вернулся Андрюшка, и хотят снова сбить его с пути, отвратить от честной жизни, но он-то теперь знает, чем это кончается, и больше к ним нипочем не пойдет, и она. Револьвера Ивановна, им с порога так и скажет, и - веником, веником, да по сусалам, веник тут же был, под рукой... Так она прикидывала; отступила же невольно потому, что никого из недобрых дружков за порогом не оказалось, а реально фигурировал в дверном проеме сам капитан милиции Тригорьев Павел Никодимович, и что-то в ней, в самом нутре, затрепетало и опустилось, потому что ждать добра от визита не приходилось, а не позволить участковому вступить в жилье было никак невозможно. 	- Здравствуйте, Вера Ивановна, с бодрым утречком, - доброжелательно поздоровался Тригорьев. У него чувство юмора не вовсе отсутствовало, и с людьми солидными и добропорядочными он иногда позволял себе поздороваться именно так: с бодрым, а не с добрым утречком. Как бы предупреждая неброско, что будет ли добро от его визита - еще надвое сказано, но уж бодрости он даже ленивому придаст. - Разрешите вас побеспокоить? 	- Ранняя ты пташка, Павел Никодимович, - молвила в ответ старуха, сделав тем не менее еще один попятный шаг. Обращение Тригорьева пришлось ей по нраву: назвал он ее по-людски Верой Ивановной, а не Револьверой (с похмелья тогда были отец с матерью, что ли, прости. Господи, мое прегрешение - так думала обычно о своем имени старшая представительница семейства Амелехиных), - а значит, разговор будет не вполне служебным с его стороны, да и то - до вчерашнего дня Андрюшки десять лет дома не было, а там, где был, он ничего такого совершить не мог, так что опасаться ей было вроде нечего. - Мои все спят еще, - продолжала она, приободрившись такими размышлениями, - и будить не стану, не неволь - дело, сам понимаешь, молодое... 	- А и не буди, Верванна, - согласился капитан, тоже перейдя на ты в знак неофициальности своего визита. - Пускай спят. А мы с тобой хотя бы на кухне потолкуем. И чайком, может, угостишь, а то я и позавтракать не успел... 	- И у меня маковой росинки еще во рту не было. Попьем чайку, как же не попить, - сразу захлопотала Вера Ивановна, утвердившись в своих соображениях: приди милиционер с казенным делом - он, как человек щепетильный, ни к чему не прикоснулся бы. - Чай только турецкий. Другой весь выпили. 	- Имею уже опыт, - откликнулся Тригорьев. - Ты его сыпь горстью, ничего, заварится. 	Они прошли на кухню - тесноватую, но вдвоем, да и втроем даже можно было уместиться за раскладным столиком под клеенкой; тут же заголубел газ, приглушенно, как бы только для своих, доверительно зашумел чайник. Вера же Ивановна тем временем поставила на стол две разных чашки с блюдцами, хлеб, масло и банку болгарского сливового джема. Сахар тоже поставила, но знала, что к нему участковый не прикоснется, как к продукту нормируемому, на который сейчас оказалось уже три человека на два талона; в этом месяце давали, правда, на талон по три кило, так что запас образовался, варенья не варили - к ягодам на рынке в этом году и не подступиться было, дешевле оказалось брать в овощном повидло или джем. Положила хозяйка также ложечки и нож, чтобы хлеб резать, и другой - чем мазать. Нет, не то, чтобы в доме ничего больше и не было, запасли кое-что, но для того только, чтобы по-людски отметить Андрюшкино возвращение, а не для угощения пусть даже и милиционера; знай Вера Ивановна за собой хоть какую-то вину, тогда, конечно, и достала бы что-нибудь из загашника, банку сайры хотя бы. Но вины она никакой не чувствовала, жила по закону, и даже у Андрея все теперь осталось в далеком прошлом. 	Чайник поспел, и она заварила чай, сказав радушно: "Угощайся, Павел Никодимыч, чем богаты, тем и рады" - и уселась сама. Отпили по глоточку, намазали и съели по куску батона с джемом (Григорьев, намазывая, сказал: "Вот, глядишь, скоро и болгары давать перестанут, а венгры уж точно, что на хлеб мазать будем?", на что хозяйка ответила со вздохом: "Уж и не знаю, в Америке, что ли, джем покупать станем"), еще запили, и только тогда Тригорьев заговорил по делу, хотя внутренне так и сотрясался, словно перегретый котел. 	- Вернулся, значит, Андрей Спартакович, - задумчиво произнес он, по милицейской своей привычке глядя Револьвере Ивановне прямо в глаза. - Вот радость-то в дом. 	- Уж такая радость, такая радость, - подтвердила хозяйка, и даже вытерла глаза уголком посудного полотенца. 	- И понятно, - согласился Тригорьев. - Долгонько его не было. Вербовался куда, что ли? 	- Ты только не подумай, Никодимыч, - сказала старуха. - За ним все эти годы ничего плохого не было. А что когда-то случалось - так это все дружки его сбивали, а он - душа простая, доверчивая... Тогда у нас еще старый участковый был, Сидоряка... 	- Майор Сидоряка, так точно, - подтвердил Тригорьев. - Сейчас на пенсии уже Николай Гаврилович, на заслуженном отдыхе. А насчет плохого - так или не так, да ведь срок давности вышел. Куда же вербовался он - далеко ли? 	- Да как сказать... - несколько замялась Вера Ивановна. 	Замялась она потому, что врать не любила, да и не очень-то умела; и все же правду сказать ей что-то мешало. Вроде бы и не было в Андреевом возвращении никакого нарушения закона, ничего ни стыдного, ни подлого, но вдруг старуха поняла, что правда ее - такая, что скорее самому окаянному вранью поверят, чем тому, что на самом деле произошло. - Далеко, Павел Никодимыч, - лишь подтвердила она. - Дальше некуда. 	- На Дальнем Востоке был? Или, может, в Заполярье? Вид у него, прямо сказать, не больно здоровый. 	- Хворает, оттого и вернулся. Уж я просила, просила. А то и еще бы там остался. - На всякий случай она перекрестила себе живот - чтобы пониже стола, незаметно. Хотя это сейчас в вину уже не вменялось, но все же непривычно было. 	- Денег, наверное, привез. Будет вам теперь облегчение. 	- Деньги-то у него были, - не очень уверенно согласилась Амелехина, - но не так, чтобы много. Болеть - дело дорогое. Конечно, вроде бы и бесплатно, только... Да и жизнь там дорога. И у нас тут не дешево, а уж там... 	- Оттого и супругу к себе не выписывал? 	- Оттого, а как же, от того самого. Да и потом, - вдруг осенило ее, - сейчас вернулся он, и его к жене сразу пропишут, а уедь она туда к нему - кто бы их сейчас заново в Москве прописал? 	- Не прописали бы, - сурово подтвердил участковый. - А без прописки, сами понимаете, проживать не только в столице, а и где угодно запрещено. Такой существует порядок. Разве что в лимит попали бы, но сейчас вон новый Моссовет грозится и вовсе лимиту упразднить. Хотя, конечно, грозить проще всего, а вот сделать... - Он пошевелил пальцами, и Амелехина согласно кивнула. 	- Ну что же, - сказал после небольшой паузы Тригорьев, как бы собираясь закончить разговор, хотя на самом деле до конца еще очень далеко было. - Приехал, значит. На каком вокзале встречала-то? 	- А... на Казанском, - нашлась старуха, внутренне страдая. 	- Так, так. Багаж, наверное, большой был? 	- Н-ну... Багаж, знаешь, он малой скоростью отправил. 	- Понятно. Значит, с вокзала без помех - домой? 	- Куда же еще; домой, конечно. 	- И верно, куда же еще? В кооператив, может, по дороге? 	- Да разве что по дороге, - сказала старуха и смолкла. 	- Ну ясно, по дороге. Наверное, срочность большая была. Что вы там заказывали-то? 	- Да так... Вроде и ничего такого, Павел Никодимыч... 	- Так заказывали - или нет? 	- Нет, - сказала Револьвера Ивановна, изнемогая. 	- Зачем же такая срочность была? 	- Да надо было Андрею кого-то там повидать... Привет, словом, передать... издалека. 	- Так и запишем, - сказал Тригорьев казенным голосом. - Ну, раз так, пойду я. Я ведь зачем зашел: только предупредить, чтобы с пропиской не мешкали. Прямо сразу пусть сходит, сегодня же. Вот встанет, позавтракает - и сразу туда. 	- А как же. Пал Никодимыч, - глядя в сторону, подтвердила старуха. - Непременно, как же иначе. 	- Дай-ка мне паспорт его на минутку, взглянуть только, - как бы невзначай попросил участковый, уже совсем было собравшись распрощаться. - Человек он для меня все же новый, и должен я знать, что с ним все в порядке. 	Хозяйка дома стала болтать ложечкой в пустой чашке так усердно, словно звонила к ранней обедне. 	- А я и не знаю, - сказала она нерешительно, - где у него этот самый паспорт лежит. 	- Ну, где лежит! - не согласился Тригорьев. - Не под пол же он его спрятал. В пиджаке лежит, в кармане - где же еще? Ну, в крайнем случае в тумбочку сунул, или в шкаф, под белье. Сходи, возьми тихонечко и принеси, чтобы мне лишний раз не ходить к вам, а то мало ли что... 	Это "мало ли что", кажется, напугало старуху больше всего остального, и она, как бы совершив над собой некоторое насилие, проговорила: 	- Понимаешь, Павел Никодимович, какая беда вышла, - говоря это, она глядела в чашку с таким видом, словно надеялась найти на дне по меньшей мере три рубля, - тут это... - Не найдя трешки, она с последней надеждой перевела взгляд в окно. - Ах, батюшки, мальчишкам в школу идти, а они на качели залезли! Ты бы приструнил их, Павел Никодимович, а то видишь, какая растет смена... 	- Имею в виду, - откликнулся Тригорьев казенным голосом и так же продолжал: - Но не будем, Револьвера Ивановна, отвлекаться от дела. Какая же это беда у вас вышла? Объяснитесь. 	- Да потерял он паспорт, когда возвращался. Или украли, кто его знает. И паспорт, и деньги последние, и вообще все дочиста. Ехать ведь далеко пришлось, ну, выпил с попутчиками, а ему, хворому, много ли надо... 	- Так-так, - молвил Тригорьев почти уже совсем строго. - Заявление об утрате паспорта подали уже? 	- Да когда же, батюшка мой? Вчера только приехал... 	- Когда же собираетесь? Сегодня? 	- Сегодня подадим, Павел Никодимович, непременно. 	- У него что же - справка с собой есть? 	- Какая справка? 	- Обыкновенная, по форме: такой-то прописан и проживает там-то... 	- Так еще не прописан он тут. 	- Значит - оттуда нужна справка, где он все это время жил. 	- Напишем туда, напишем, - из последних уже сил боролась Револьвера Ивановна. - Но пока туда напишем, пока ответят - ты уж дай ему пожить спокойно, не чужой ведь человек, мне он сын, Бинке - муж законный... 	- Гм, - издал Павел Никодимович, выражая как бы сомнение. 	- Да ты что - мне не веришь, что ли? 	- Ладно, помогу вам, Вера Ивановна, - сказал Тригорьев, как бы входя в положение. - Милиция поможет. Вы мне назовите то место, где он жительствовал - адрес, название и прочее, - и мы по своим каналам их милицию запросим. Хоть по телефону. Подтвердят - и не буду вас беспокоить до самой справки. 	- Да вот - не помню я, там название какое-то секретное. 	- Ну, - сказал Тригорьев, - от милиции секреты бывают разве что у правонарушителей. Не можете вспомнить - придется Андрея Спартаковича будить, чтобы достичь полной ясности. 	Сказав это, участковый решительно встал с табуретки, вышел в тесную прихожую и твердо стукнул в ближайшую дверь. 	- Гражданин Амелехин! Выйдите-ка на минутку! 	Дверь распахнулась сразу, будто в комнате только и ждали такого приглашения. И в самом деле, Амелехин был уже, в общем, готов к разговору - уже в брюках, хотя и в нижней рубашке. 	- Гражданин нача-альник! - провозгласил он едва ли не радостно. - Кто бы мог подумать! Я Амелехин, я, не сомневайтесь! 	Тригорьев отступил, и Андрей Спартакович вышел в прихожую, аккуратно, без стука затворив за собою дверь. 	- Жена спит еще, - пояснил он. - Утомил я ее. 	- Дело молодое, - поддакнула старуха из-за милицейского плеча. 	- Пройдемте на кухню, побеседуем, - предложил участковый. 	- Это мы с радостью. Мать, сообрази поесть чего-нибудь. И пошарь там... 	- Шарить не надо, - остановил Тригорьев. - Разговор будет короткий - если темнить не станете. 	- Я тут весь, как на ладошке, - сказал Амелехин. - Чист, как малое дитя. А кто старое помянет, окривеет. Верно, гражданин начальник? 	- О старом не будем, - согласился Тригорьев. - Хватит и новостей. Попрошу предъявить документы. 	- Еще не обзавелся, - сказал Амелехин и развел руками. - Да вам же мамаша объяснила, как и что было. 	- Вот и оденьтесь, пройдемте со мной, там напишете все ваши объяснения и заявления, а милиция их рассмотрит и решит. 	- Да что ж тут решать? 	- А то: поверить ли вашему объяснению, или задержать, как проживающего без документов, и поступить соответственно... 	- Гражданин начальник! - сказал Амелехин убедительно. - Да что я, паспорта не достану? Век свободы не видать... 	- Не только в паспорте дело, - сказал Тригорьев. - Вы и о том напишете, зачем вчера, едва успев приехать, направились в известный вам кооператив. Уж не документы ли заказывать туда ходили? Фальшивые, понятно? Признавайтесь откровенно и сразу, вам же легче станет, как только ясность наступит. С кем вели переговоры? Кто вас на этот кооператив навел? Ну? Ну? 	- Нет, - возразил Амелехин, - чего не было, того не было, что ж попусту на людей катить... 	- Зачем же туда ходили? 	- Ну, значит надо было. Пришел и ушел. 	- Пришли и ушли, да. - Тригорьев наклонился к самому уху Андрея Спартаковича. - А тело осталось. 	- Да вы что? Какое еще тело? 	- А то. Которое в ванне. Почем вас наняли человека убить? 	- Да Христос с вами! - на этот раз Амелехин возмутился совершенно искренне. - В жизнь мокрухой не занимался, а сейчас тем более мне не в цвет... 	- Вы мне не лепите горбатого к стенке! 	- Да я хоть по-ростовски побожусь... 	- Кто же его завалил? 	- А я почем знаю? 	- Тогда зачем же туда ходили? Давай-ка, Доля, рассказывай все по порядку, как было...

	10 	Так начали этот день три - отнюдь не главных, впрочем - героя нашего повествования. Но и остальные не дремали. 	Землянин, например, в то самое время, когда разговор между участковым уполномоченным и двумя поколениями Амелехиных вошел в самую интересную свою фазу (где и был нами прерван), находился на приеме у народного депутата. Их собеседование тоже не лишено интереса, и мы постараемся воспроизвести его как можно точнее. 	Депутат был очень занят, потому что входил в одну из комиссий Верховного Совета, имевшую своей задачей - разработать такую систему налогообложения, какая как можно скорее привела бы к полному прекращению любого производства и таким Образом сделала бы жизнь в стране намного проще, а следовательно - совершеннее, ибо давно уже известно, что все совершенное - просто. Тем не менее, несмотря на свою погруженность в налоговые проблемы, депутат старался выслушать каждого посетителя по возможности внимательно - в том числе и Землянина, который постарался изложить свое дело как можно короче и понятнее. 	- Так, - сказал депутат, когда кооператор закончил. - Это все очень интересно. Но я считаю, у вас нет никаких оснований ходатайствовать о снижении налоговой ставки. 	- Но я же вовсе не об этом ходатайствую! 	- Гм. Тогда я не понимаю... 	- Я хочу, - сказал Землянин, - чтобы вы помогли. Не мне. Старому человеку, прожившему нелегкую и честную жизнь и сейчас оказавшемуся в сложном, я бы сказал, даже драматическом положении. В конце концов, она - советская гражданка, этого у нее никто не отнимал, не лишал, и она требует лишь своих законных прав, гарантированных Конституцией СССР. 	- Ага, - сказал депутат. - Она проживала за границей, будучи гражданкой СССР? Да-да, вы говорили, что она отсутствовала десять лет... Скажите, а она получала там какой-то доход? А налог с него она уплачивала? Я имею в виду не их, а нашим финансовым органам. В рублях или в валюте? В какой именно? С нее взяли слишком много? В чем конкретно проблема? 	- Ну что вы! - сказал Землянин. - Там она, естественно, никаких доходов не получала. Она... 	- Что же в этом естественного? - удивился депутат. - Это, простите меня, ретроградная позиция. Мы же считаем, что естественно как раз, проживая за границей, получать как можно больший доход и исправно уплачивать налоги. Если вас интересуют конкретные ставки... Или там напутали с курсом? Можно пересчитать. 	- Боюсь, - сказал Землянин, начиная несколько раздражаться, - что вы не очень внимательно меня выслушали. Моя мать скончалась несколько лет назад... 	- Ну да, извините, - спохватился депутат. - Вы и в самом деле говорили... Речь, следовательно, идет о налоге на наследство? Согласен, это проблема достаточно сложная, и наша комиссия сейчас как раз ею и занимается. Что оставила вам ваша покойная матушка? У нее была там недвижимость? 	- Где - там?! 	- Ну, она же проживала за границей - я так понял? 	- Совершенно не так. Кроме того, она совершенно не покойная. То есть, она была покойной, но сейчас снова живет... 	- Ах, она ожила. Я понимаю, бывает. Но тогда мне совершенно неясно... С нее что, требуют налог на оживание? Простите, но мне кажется, что такого налога... Минутку, я освежу в памяти... 	И депутат принялся быстро-быстро перебирать бумаги на своем столе: 	- Ну да, так и есть! - заявил он едва ли не торжествующе. - Нет такого налога! Это, безусловно, крупное наше упущение, и я от души благодарю вас за то, что вы подсказали нам... указали на этот недостаток. Если приравнять оживление к... гм... производству новой продукции, то налоговая ставка может быть... гм... Минуточку, я прикину в общих чертах... Да, тут, очевидно, речь идет о двух разных ставках: за оживление - это налог на тех, кто занимается оживлением, и за оживление - на тех, кто подвергается оживлению. Очень интересно... Скажите, а как по-вашему, оживление относится к области здравоохранения? Или культуры? Или промышленного производства? Крайне, крайне занятно... Скажите, вот вы, сами лично, тоже занимаетесь оживлением? Да? В таком случае, к какой области деятельности вы сами относите свою работу? Согласитесь, что это ведь не здравоохранение: если уж человек умер, то никакого здоровья у него, естественно, не осталось и охранять тут нечего. К области культуры? Тоже вряд ли. Хотя, конечно, среди оживляемых могут оказаться и деятели культуры, даже крупные... И тем не менее... Вообще-то это, конечно, сфера обслуживания... Ремонт, восстановление, реставрация... М-да, задали вы нам задачку... Но я очень, очень вам благодарен, поверьте... Ваш приход еще раз убедил меня в том, что наш законопроект еще сыроват, видите - даже налога на оживление не предусмотрели - а ведь, кажется, следовало бы... Понимаете, вся беда в том, что законопроекты составляются разными аппаратными чиновниками, при чисто формальном подходе, присущей им безответственности... Еще раз - большое спасибо! - Депутат наконец перевел взгляд с бумаг на Землянина. - Ну, не стану далее отвлекать вас от вашей гуманной деятельности... Скажите, а вы не задумывались о создании Фонда Оживления? С точки зрения налогов, это было бы вам очень полезно. Всесоюзный фонд... Вы подумайте об этом на досуге. Всего вам наилучшего! 	- Простите, а как же с моей просьбой? 	На этот раз в голосе Землянина одновременно прозвучали и раздражение, и удивление, и даже некоторое сомнение. Причем сомнение его касалось в первую очередь его собственной персоны: неужели же даже на столь простое дело он оказался неспособным? И в самом деле: потратить столько времени на разговор с депутатом, и не только не получить какого-то конкретного ответа, но, похоже, даже не суметь растолковать общественному деятелю всю сущность проблемы? Налоги? Да при чем тут налоги, если понадобится Их платить - он будет платить, но дело ведь совершенно не в этом... Может быть, не следовало ударяться в амбиции и идти сюда, но предоставить это маме, как она и предлагала? Хотел помочь, но что же получилось?.. 	- С вашей просьбой? Э-э... гм... Ах, ну да, конечно. Извините, я, конечно, несколько отвлекся. Итак, в чем же она заключается? 	- Я ведь объяснял, - сказал Землянин с усталой терпеливостью. - Моя мама, оживленная, как вы говорите, не имеет необходимых и, безусловно, полагающихся ей документов. Ее права... 	- Ага, да, да, - оживился депутат. - Тогда вы просто неправильно обратились. Нет, я понимаю, что вы - мой избиратель, я очень рад тому, что вы пришли именно ко мне, и могу дать вам совет: вам следует обратиться в комиссию по правам человека, это их тема, а не наша, не моя в частности... 	Однако Землянин решил держаться до последнего. 	- Но мне кажется, что если происходит нарушение Конституции нашей страны... 	- Происходит, тут вы совершенно правы. Но Конституция наша сейчас находится в, так сказать, несколько промежуточном положении... Я думаю, что, если вы хотите, чтобы права оживленных были запечатлены в основном законе страны, вам нужно не мешкая обратиться в конституционную комиссию... Только не спутайте ее с управлением по защите Конституции - это совсем иное учреждение. Да-да, именно в комиссию по выработке новой Конституции СССР - вот куда следует вам сейчас пойти... А теперь - до свидания, и желаю вам больших успехов... 	Землянин был уже в дверях, когда депутат окликнул его. 	- А скажите пожалуйста... вы только людей оживляете? 	- А что? 	- Да нет, я, собственно... Вот у нас была собака, знаете, верный друг, член семьи, по сути дела. Мы все так переживаем... Раз уж теперь стало возможным оживлять - то, может быть... Я, разумеется, оплатил бы... 	- Скажите, - после паузы спросил Землянин, - все это даже не удивляет? Это, вы считаете, такое обыденное явление? 	- Что именно? 	- Да вот хотя бы оживление, как вы это назвали. 	- Удивляет? Дорогой мой, после всего, что у нас за последние годы произошло и происходит, разве можно еще хоть чему-то удивляться? Уходят в небытие режимы, гибнут всесильные идеологии, воскресают забытые ценности - как же может удивить такой частный случай, как оживление одного или нескольких человек? Так вы подумаете насчет собачки? Ведь в конце концов разница не так уж велика... 	- Хорошо, - сказал Землянин. - Я подумаю. 	- Подумайте, ладно? А я со своей стороны!.. О! Нашел! Мы создадим в Верховном Совете комиссию по оживлениям! Я займусь этим сам! И как только она будет создана - приходите к нам, и мы сможем обсудить все вопросы, какие у вас к тому времени возникнут. Нет-нет, не сомневайтесь, они непременно возникнут! До свидания! До свидания! И нижайший поклон матушке!

	11 	Матушка, товарищ Землянина А.Е., к чести ее, в эти утренние часы тоже не сидела дома в ожидании нижайших поклонов, но, проводив сына на прием к депутату, сразу же собралась и сама и решительно направилась на прием в райком партии, и не к кому-либо там, а именно к первому секретарю. Шла она в тот райком, где ранее, при жизни, находилась на партийном учете; а поскольку была она уже тогда пенсионеркой, то пришлось ей из того района, где она работала, перейти в парторганизацию при ЖЭКе по месту жительства, так что в этом райкоме ее по-настоящему не знали, и это ее слегка смущало. Тем не менее, она шла, исполненная бодрости и надежды. 	Первый секретарь райкома КПСС в Москве, как известно, работник крупный, потому что в любом районе города Москвы состоит на учете еще и сегодня больше членов и кандидатов в члены партии, чем в иной союзной республике, где даже свой Центральный Комитет есть; да и экономика такого района порой позначительнее союзно-республиканской, так что даже странно, почему до сих пор ни один из тридцати шести московских районов не выразил желания выйти из состава Советского Союза и провозгласить, скажем, республику Марьиной Рощи со своим государственным языком и таможенной службой. Говорим все это для тех, кто полагает, что это так просто: взять да прийти к первому секретарю. Однако же Анна Ефимовна пришла и попала, потому что времена нынче пошли такие, когда и первые секретари проигрывают на выборах - и тогда, естественно, сразу же начинают думать о победе на следующих. Анна Ефимовна же попала на прием еще и потому, что записалась заблаговременно. И пришла вовремя, и была принята. 	- Здравствуйте, товарищ Землянина, - радушно ответил на ее приветствие секретарь, которого звали Федором Петровичем. - Садитесь, пожалуйста. Что привело вас ко мне? Я, признаться, не очень понял, хотя помощник мне докладывал и заявление ваше о восстановлении в рядах партии - вот, у меня на столе. Объясните, пожалуйста, вкратце: при каких обстоятельствах выбыли из партии? Исключены были? Кем, за что? Рассматривала ли дело Комиссия Партийного контроля? 	Говоря это, секретарь выглядел несколько удивленным, да и был таким на самом деле. Что ж удивительного: все последние месяцы люди из партии в основном уходили, а вот такая просьба о восстановлении была за ощутимое время, пожалуй, первой. Вот почему он, спрашивая, очень внимательно вглядывался в посетительницу: человек, как-никак, немолодой, значит - со всякими извивами психики, мало ли что... А может быть еще - и того хуже. 	- Федор Петрович! - отвечала Анна Ефимовна, глубоко задетая одним уж предположением о том, что она могла совершить нечто, заслуживающее исключения из монолитных рядов КПСС. - Меня из партии никто и никогда не исключал! Безусловно, я выбыла из нее, да - на некоторое время! Но время это прошло, и я ходатайствую о восстановлении. И надеюсь, что вопрос решится очень быстро. Я не привыкла, Федор Петрович, находиться вне партии. Тем более в такое сложное время, как сейчас. 	- М-да, время, действительно... - проговорил Федор Петрович, глядя при этом куда-то вдаль. - Но партия... - он глянул на нее мельком, - Анна Ефимовна, партия выдержит. Выстоит. Она избавится от всего лишнего в своих рядах, от раскольников и ревизионистов всех мастей, от тех, кто хочет дискредитировать партию в глазах народа и лишить ее занимаемого ею места, авангардной роли в нашем обществе. Заверяю вас! Да! Слушаю! Нет! Ни в коем случае! Я заверил и Юрия Анатольевича, и Ивана Кузьмина... Есть ведь ясная установка. Так и сделайте. Все, пока. 	Тут следует заметить, что последние двадцать семь слов были адресованы не Земляниной, но собеседнику на другом конце телефонной линии. Звонки то и дело вторгались в их разговор, но мы не станем отвлекать внимание читателя ненужными подробностями. Скажем лишь, что, закончив телефонный разговор, Федор Петрович несколько секунд обождал, прежде чем вернуться к теме. 	- Так, - сказал он затем. - При каких же обстоятельствах вы из партии выбыли, по вашим словам, на срок? Приостановили членство? Работали в правоохранительных органах? Уставом, товарищ Землянина, приостановка стажа не предусматривается. Или вы были осуждены за совершенные преступления? Однако, если коммунист приговаривается судом к определенному сроку, то уж из рядов партии он исключается, заверяю вас, навсегда! 	- Из партии, - сказала Анна Ефимовна, - я выбыла по причине смерти. 	- Чьей смерти? - спросил Федор Петрович, понявший это так, что чья-то смерть в свое время потрясла его нынешнюю посетительницу настолько, что последняя положила на стол свой партийный документ. Или, может быть, это она сама нечаянно причинила кому-то смерть и, не будучи осужденной, все-таки испытывала настолько сильные угрызения совести, что сочла себя недостойной... 	- Моей смерти, чьей же еще? - ответила Анна Ефимовна. 	- То есть, это следует, видимо, понимать иносказательно? - осторожно спросил секретарь, быстро соображая, не вызвать ли милиционера снизу. Лучше бы, конечно, скорую помощь с санитарами, но ведь пойдут потом разговоры, что, мол, из райкома отвозят прямиком в желтый дом... 	- Отнюдь, - возразила Анна Ефимовна. - Нет, я просто умерла, как это случается со всеми. 	- Что же так? - машинально поинтересовался Федор Петрович, чувствуя себя все менее уютно в кабинете, не столь давно перешедшем из собственности Моссовета в нераздельное партийное владение. 	- Это не столь важно, - сказала Землянина, не любившая вспоминать о той печальной поре. - Своею смертью, как принято выражаться. 	- Вы, значит, полагаете, что это неважно? - спросил секретарь, одновременно нажимая кнопку. Помощник явился на вызов безотлагательно. 	- Присядь, Иван Сергеевич, посиди, послушай. Случай с товарищем интересный. 	Вдвоем было все-таки надежней: если она и в самом деле - с приветом, то они, говорят, обладают силой неимоверной. 	Помощник послушно присел. 	- Ты поближе, Иван Сергеевич, поближе. 	Помощник переместился вдоль длинного стола и расположился поближе. 	- Я вот тебя, Иван Сергеевич, сейчас введу в суть вопроса. 	- Знаком я, Федор Петрович. Все документы изучил, и потом мы запрос и в партархив посылали, и в бюро ЗАГС. Случай, действительно, из ряда вон выходящий, уставом партии, а также инструкциями и постановлениями не предусмотренный. 	- Да, - подтвердил Федор Петрович, - на этот счет даже и в проекте нового устава ничего не говорится. Однако, товарищ Землянина, из документов следует, что вы состояли на учете в Краснопресненском райкоме партии куда дольше, чем у нас. Вас там, безусловно, знают лучше. Почему бы вам для решения вопроса о вашей партийности не обратиться туда? 	- Потому что умерла я у вас, - ответила Землянина, - и партбилет мой после смерти был сдан в ваш сектор учета. То есть, я вынужденно выбыла из рядов в вашем районе, тут и должна в них вернуться. 	- Логично, - согласился Федор Петрович. - А скажите, Анна Ефимовна: из документов следует, что вы... м-м... выбыли в возрасте семидесяти двух лет. Выглядите вы куда моложе. Это очень приятно, разумеется, но... 	- Когда происходило мое возрождение, - отвечала Анна Ефимовна, - мой сын воспользовался старой записью... 	- Сын? - переспросил секретарь. - При чем тут сын? 	- Так он же меня и реставрировал. Он ученый... 	- Ах, вот как. Ну и что же? 	- То, что мне сейчас примерно - практически - шестьдесят с небольшим, хотя календарно, если бы не этот перерыв, было бы восемьдесят с хвостиком. 	- Возрождение, вы говорите? - взглядом испросив разрешения, вмешался Иван Сергеевич. - Возрождение, товарищ Землянина, это скорее из историко-культурной терминологии. А то, что произошло с вами, уместнее было бы назвать воскрешением из мертвых. 	И он, несколько приподняв брови, почему-то покачал головой. 	- Возрождение, воскрешение - какая разница? - проговорила Землянина, менее всего думавшая сейчас о терминологии. 	Теперь покачал головой и Федор Петрович. 	- Ну нет, - сказал он, прищурясь, - разница есть, и немалая. Странно, что вам, товарищ Землянина, в прошлом члену партии с немалым стажем, она не бросается в глаза. Даже обладая элементарным политическим чутьем, можно было бы понять, что "воскрешение" - совсем не то, что "возрождение". Потому что термин этот, как вы прекрасно знаете, относится к сфере религиозной. А партия, товарищ Землянина, к религии относится по-прежнему отрицательно, как к искаженному, неверному мировоззрению, уводящему людей в сторону от понимания подлинных задач трудящихся. То, что в рамках перестройки и гласности религия, как может показаться, восстановлена в некоторых правах, вовсе не значит... Но скажите мне: как вы сами, коммунистка, насколько я могу судить, во всяком случае, по убеждениям... так ведь? 	- Безусловно, - гордо кивнула Землянина. 	- Какую оценку вы сами можете дать своей деятельности по вашему... восстановлению в живых, в ходе которой вы прибегли к помощи идеологически чуждого партии - и вам, следовательно - мировоззрения? Нет ли в этом элементов оппортунизма, беспринципности и отхода от атеистического мировоззрения? 	- Категорически протестую, - твердо ответила Землянина. - Я ни слова не говорила о воскрешении. Меня не воскрешали! - вы правы, для коммуниста это звучало бы по меньшей мере странно. Меня восстановили; разве позорно для коммуниста быть восстановленным - сперва в жизни, а потом и в партии? В истории нашей родины имеется восстановительный период! 	- Да, конечно. Но коммунист, товарищ Землянина, должен всегда и во всем сохранять кристальную чистоту. 	- Разумеется, - подтвердила Землянина. 	- Как же в таком случае следует расценивать то, что вы в таком серьезном деле прибегли" к той самой семейственности, которая всегда осуждалась партией? 	- Не понимаю, - сказала Анна Ефимовна растерянно. 	- Чего же тут не понимать? Вы ведь сами признали, что вновь возникнуть в жизни вам помог не кто иной, как ваш собственный сын. Вот и Иван Сергеевич слышал. Что же это, по-вашему, как не семейственность? 	- Простите, - сказала Анна Ефимовна, собравшись с силами, - но не кажется ли вам, что вы тоже возникли в этой жизни благодаря действиям ваших собственных отца и матери? Может быть, это тоже семейственность? И как к этому вашему появлению относится районная партийная организация? 	- М-м... Ну, это спорно, - сказал Федор Петрович, несколько смущенный неожиданным поворотом темы. - Как ты думаешь, Иван Сергеевич? 	- Очень, очень спорно, - поддержал помощник. 	Наступило молчание, продолжавшееся с минуту. 	- Хорошо, - сказал секретарь, во время паузы вновь перелиставший бумаги в папке. - Но вот существенное обстоятельство. Тут, среди документов, я никак не могу найти решение о вашем восстановлении. 	- Я ведь и прошу, - сказала Землянина, - о решении бюро райкома о моем восстановлении. 	- Что касается восстановления в партии, то начинать вам следовало не с нас, а с первичной парторганизации, и уже ее решение мы стали бы рассматривать, - сказал Федор Петрович. - Но сейчас я имел в виду другое решение: о вашем восстановлении в жизни. Кем принималось такое решение, товарищ Землянина? И принималось ли оно вообще? 	Тут Анна Ефимовна несколько смутилась. 	- Я, собственно, не в курсе, - сказала она. - Это лучше было бы спросить у сына... 	- Не было решения, не было, - сообщил Иван Сергеевич. - Мы запрашивали. Никто не разрешал. 	- А кто должен давать такое разрешение? - еще менее уверенно спросила Землянина. 	- Ну, тут надо подумать, - сказал Федор Петрович. - Может быть, трудовой коллектив. Или райсовет. Или Мосгорисполком. 	- Верховный суд, - подсказал Иван Сергеевич. - Коллегия по гражданским делам. 	- Да, это лучше всего, - согласился Федор Петрович. - По протесту прокурора. 	- Совершенно верно, - поддержал помощник. 	- Ну да. Вот пусть прокуратура Союза опротестует... ну, хотя бы свидетельство о вашей смерти. По вновь открывшимся обстоятельствам. Прокурор принесет протест, суд вынесет соответствующее решение - вот тогда и можно будет считать вас восстановленной в жизни по всем правилам. 	- А если суд оставит протест без удовлетворения? - тихо проговорила Землянина. - Что же, мне опять... 	- Подадите прошение на имя Верховного Совета. Или даже Президента страны. Подумайте, товарищ Землянина, и вы поймете: мы сейчас стремимся создать правовое государство, мы, выполняя заветы Октября, передаем всю власть Советам - и потому никак не можем восстановить вас в партии, пока вы легально не восстановлены в жизни! 	- Я надеялась, - сказала Анна Ефимовна, - что указания, данного партийным органом, будет достаточно хотя бы для милиции, чтобы... 	- Такая практика, товарищ Землянина, - строго произнес Федор Петрович, - так называемое телефонное право, строго осуждена как порочная. Мы, Анна Ефимовна, готовимся к деятельности в условиях парламентаризма и многопартийного плюрализма, и, в духе постановлений XIX партконференции и XXVIII съезда, а также лично товарища Горбачева, не собираемся решать вопросы за милицию, прокуратуру, суд и даже наш районный совет. 	- Да и вообще совет этот... - пробормотал Иван Сергеевич. - Навыбирали неизвестно кого, прямо не совет, а путь из варяг в греки... - Тут Иван Сергеевич даже встрепенулся. - Постойте, у вас что же - и паспорта даже нет? 	- Нет, - откровенно призналась Землянина. - Я признаю свою ошибку и в ней раскаиваюсь, но тем не менее... 	- По какому же документу вас сюда пропустили? - строго продолжал Иван Сергеевич. 	- А по свидетельству о смерти, - сказала Анна Ефимовна. 	- Да какой же это документ! - возопил помощник. 	- Официальный. С печатью. 	- Гм, - сказал Федор Петрович. - Безусловно, свидетельство о смерти может в определенном смысле служить удостоверением личности. И тем не менее, если у вас нет паспорта, то, по сути дела, ничто не доказывает, что вы являетесь гражданкой СССР. А в КПСС могут состоять лишь граждане нашей страны. 	- Чья же я, по-вашему, гражданка? - Анна Ефимовна была уже близка к слезам. - И в какую же партию мне вступать? 	- А в любую, - сказал Федор Петрович. - Хоть к кадетам. 	- Товарищ! - грозно произнесла Землянина. 	- Ну, это я пошутил, конечно. А вообще... Сложный период переживаем мы, товарищ Землянина. Братские партии в лагере мира и социализма, по сути, перестали существовать, да и сам лагерь тоже. Смутные стоят времена. 	- Прямо скажем, - подтвердил Иван Сергеевич. - Правда, это только в странах Варшавского договора. В капстранах - там компартии существуют, как и прежде. Вот если вы куда-нибудь выедете... 	- Как же я могу выехать без паспорта? 	- Товарищ Землянина! - Федор Петрович почувствовал себя вынужденным даже несколько повысить голос. - Повторяю: это дело не наше, а соответствующих учреждений и органов. А ошибку действительно совершили и вы, и ваш сын, восстановивший вас без соответствующего решения... Кстати, он в какой системе работает? Академии наук? 	- Нет. Он в кооперативе... 	- Опять кооператив, - вздохнул Федор Петрович. - Просто диву даешься, на что только они не идут ради прибыли! Вот, пожалуйста - людей воскрешают уже! А самовольное восстановление людей в жизни, товарищ Землянина, - голос его снова окреп, - есть не что иное, как нарушение социалистической законности. Это антиперестроечное действие, вы понимаете? Думаю, что вопрос о восстановившем вас кооперативе следует рассмотреть со всею серьезностью. Иван Сергеевич, отметь. Тоже мода: инкорпорировать в наше общество людей без гражданства! Вот так, товарищ Землянина! К сожалению, на данном этапе помочь вам ничем не можем! 	- Если разрешите, Федор Петрович, - сказал помощник, - одно замечание. 	- Говори, Иван Сергеич. 	- Вообще-то вопрос, как мне кажется, очень прост. Товарищ Землянина, независимо от смерти и восстановления, уже давно автоматически выбыла из партии в связи с неуплатой членских взносов за срок, намного превышающий три месяца. А по Уставу партии и трех месяцев более чем достаточно. 	- М-да, - кашлянул Федор Петрович. - Конечно. Но в последнее время приходится терпеть... 	- Верно, Федор Петрович, но ведь уставное требование никем не отменялось? Следовательно, нет оснований говорить о восстановлении в партии, ибо товарищ Землянина выбыла из рядов КПСС вполне обоснованно. 	- Ну, и какой же ты делаешь окончательный вывод? - поинтересовался секретарь. 	- Вывод простой: если товарищ Землянина оформит все необходимые документы, мы сможем посоветовать ей подать заявление о приеме в партию на общих основаниях. А там уж как бюро решит. 	- Вы поняли, Анна Ефимовна? - подвел итоги Федор Петрович. - На общих основаниях. Ну, все. Вопрос исчерпан. Желаю вам всего наилучшего, крепкого здоровья и счастья в личной жизни. 	"Я в КПК пожалуюсь!" - хотела было воскликнуть Анна Ефимовна, но тут же поняла, что жаловаться не станет. Ибо прав был райком, а не она. Потому что партия всегда права по отношению к любому из своих членов. Иначе это была бы уже какая-то не та партия. Не нового типа. Так что вместо угроз она произнесла только: 	- До свидания, товарищи! 	И осторожно затворила за собою дверь. 	"Прокуратура! - думала она, медленно спускаясь по лестнице, устланной ковровой дорожкой. - Прокуратура запросит милицию, а что милиция, если Вадим уже и в Министерстве отказ получил? Нет, если только депутат не поможет, то..." 	Что "то", она и сама не знала. Умирать вторично не хотелось, жить хотелось так, как хочется только старикам. Но жить так - подпольно - было унизительно. Это при царе большевики уходили в подполье. Но сейчас? В годы перестройки? Чушь какая-то. Хотя, если подумать... не оказалась ли партия и сейчас в положении гонимой и преследуемой? Если читать и слушать все, что сейчас пишут и говорят, то получалось, что только партия во всем и виновата, что даже и власть не надо было брать в семнадцатом, что и Владимир Ильич был и таким, и сяким, и только и делал, что ошибался. И все это нынче сходило с рук! Нет, воистину, партия подвергалась жестоким преследованиям, и о подполье, право же, стоило подумать всерьез... 	С такими мыслями она неторопливо шла к трамвайной остановке, машинально нашаривая в сумочке зеленые пятачковые талончики для проезда. С лотка продавали говяжий фарш. Она хотела было купить, но вдруг усомнилась: имеет ли она, человек, по сути, без подданства, гражданства, родины право покупать советский фарш, предназначенный для советских граждан? Наверное же, нет. 	Федор же Петрович, как только она вышла, многозначительно глянул на помощника. 	- Видишь, до чего дошли? Хотел бы я только знать, чья это провокация: чтобы потом на весь мир растрезвонить, что мы в партию покойников принимаем, поскольку живые уходят! Крепко задумано, да ведь и мы не дурачки... 	- Это демплатформа, никто иной, - уверенно сказал помощник. - Они пакостят. И кооперативы они поддерживают. 	Федор Петрович снял трубку телефона и набрал номер одного из отделов Мосгорисполкома. 	- Что вы там, Коля, регистрируете, кого попало? - строго спросил он. - Тоже друг, называется. Вот ты послушай, что они выкидывают... 	Друг Коля внимательно выслушал, а потом ответил: 	- Да ну, Федя, право, не узнаю тебя, мелочевкой какой-то стал заниматься... Хорошо живете, видно. Подумаешь, старуху у тебя воскресили! Тут, друг милый, капитализм воскресили, того и гляди - монархию воскресят, а ты - старуху. Гляди, как бы там у тебя царя не воскресили. Да какого же: Николая Александровича, какого же еще? Ну ладно, разберемся с твоим кооперативом, но ты глубже смотри, ты в корень смотри, задумайся. Разгромить недолго, но может, лучше подержать это дело в резерве, даже поддержать? Мысли, Федя, и о дне завтрашнем... 	И Федор Петрович задумался. 	А товарищ Землянина (несмотря ни на что, мы будем называть ее именно так: ей приятно это, а ведь не о каждом сегодня можно скучать такое), уже миновав лоточек с питательным фаршем, внезапно остановилась. И всплеснула руками. 	- Боря! - воскликнула она. - Борис Петрович! - Тут же поправилась: - Ты... вы ли это? Сколько лет, сколько зим! 	- Нюша! - вскричал названный в свою очередь. - Ну, что ты скажешь! Недаром говорят, что в Москве раз в год можно встретить даже покойни... Гм! - тут же оборвал он сам себя. - То есть, я хотел сказать, что... - Видно было, что он явно смущен. 	- Ладно, ладно, Борис Петрович, - успокоительно произнесла Анна Ефимовна, отлично помнившая, как в свое время хоронили Бориса Петровича - за три года до того, как и сама она. - Ничего страшного: я и сама оттуда. Можешь не объяснять: это ведь мой Вадик нашими делами занимается. Ты куда: в райком? По поводу документов? 	Чуть помешкав, Борис Петрович признался: 	- За документами, верно. 	- Можешь не ходить, - деловито сказала она. - Впустую. Только что имела беседу. Никакого понимания. 	- Да? - спросил Борис Петрович без особого, впрочем, удивления. - Боятся, слабаки? Ну ладно, еще не вечер. Ты где живешь? У сына? 	- Куда же мне еще деваться? 	- Вот и я тоже у детей. Но, понимаешь ли, объедать их не хочу, а тут еще визитки эти вводят, и паспорт нужен. Конечно, с другой стороны, я их не просил, они меня, так сказать, породили - значит, должны и содержать, но по-человечески жаль их. Жизнь-то какая пошла... Нет, не дорубили мы в свое время, вот и страдаем теперь. 	- Не вешай головы, Боря! - ободрила Анна Ефимовна. - За права человека надо бороться! Создавать массовую организацию из таких, как мы. И как можно скорее! 	- М-м... - промычал Борис Петрович. - В нелегалы зовешь? 	Тут сразу же оговорим одно обстоятельство. Борис Петрович при жизни (мы, разумеется, первую его жизнь имеем в виду) работал в том самом учреждении, которое мы здесь для краткости называем Лужайкой; зная это, мы без труда поймем, что ко всякого рода нелегалам, которые теперь, став почти совсем легальными, получили наименование неформалов, Борис Петрович относился скорее отрицательно, чем наоборот. 	- А беспачпортным бродягой - лучше? 	Такое определение Борису Петровичу тоже было не по душе, и он поморщился. 	- Поглядим, - сказал он. - Есть еще, куда пойти, где поискать поддержку... 	На этом мы их пока что и оставим, чтобы обратиться к другим персонажам нашего почти абсолютно документального, и уж во всяком случае (мы надеемся) ментального произведения.

	12 	Револьвера Ивановна затворила дверь за Тригорьевым и не без робости взглянула на сына, который проворчал: 	- Вот настырный мусор... Ну нет покоя от них. 	- Что делать-то будешь, Андрюшенька? 	- Да будут ему корки, пусть не жмурится, глядь. 	- Что ж ты его так? Он тебе хорошего желает. 	- От его пожеланий у меня в брюхе сосет, банные ворота. И чего-то роет он под профессора, все старался меня расколоть, что да как. Ты смотри, ты с ним ровно дыши в тряпулю и лишних звуков не издавай, поняла? 	Вера Ивановна скорбно кивнула, глядя, как сын кончает одеваться. 	- Позавтракал бы, Андрюша... 	- Там пожру, - неопределенно обещал он. - А к обеду вернусь. Надо срочно к профессору сбегать - предупредить. И еще по разным делам. Ну, чего трясешься - чистый я, все сроки вышли, да и я пока что в покойниках числюсь, секешь? Ну, все. 	И он громко, не таясь, захлопнул за собою дверь. 	Предмет же его недовольства и подозрений был сейчас уже далеко. Капитан Тригорьев держал путь все в тот же кооператив, а по дороге сперва размышлял, точно, об Андрее Спартаковиче, и тоже без большой ласки. Инспектор анализировал возникшую проблему: не стоило ли все же взять с Амелехина подписку о невыезде? Но можно ли взять такую подписку с лица, нигде не прописанного и, следовательно, не имеющего местожительства, с которого ему можно было бы запретить выезд. Похоже, что подписка никак не получалась. Проще было бы задержать его - но как раз этого Тригорьев обещал не делать - в обмен на весьма полезную информацию о кооперативе, которую ему Амелехин все же дал, хотя и хорохорился вначале. Да бог с ним, с Амелехиным, подумал капитан, кооператив куда важнее. Это же придумать надо: плодить людей без документов! Незаконно внедрять! И потом - останки, виденные в ванне: не подходили ли они все же под понятие преступления против личности? Значит, так: оживляли человека, он не оживился - и его в кислоту - так растолковал Амелехин, который, околачиваясь в кооперативе чуть не полный день, пока свои не принесли ему, что надеть, и не забрали его домой, успел кое-что увидеть, кое-что услышать, а остальное и сам сообразил, он ведь только с виду туповат был. Амелехин. В кислоту. Но ведь человек, пусть еще и не оживший - или не совсем там оживший - он человек все же или нет? И можно ли его прямо так - в стружку? Сразу и не разберешься. Или например: кого оживлять? Ну вот зачем было выпускать на свет божий урку Долю Трепетного? Насколько лучше было бы вернуть людям - ну, хотя бы Витю Синичкина? 	Дойдя до этого рассуждения, Тригорьев невольно вздохнул. Витя Синичкин был постоянным упреком его жизни вот уже лет десять. Хороший парень и ладный оперативник, отец двух малолетних сыновей, он нашел свою пулю, когда они вдвоем преследовали вооруженного и особо опасного бандита и завязалась перестрелка. Витя был впереди, дело было в темноте. И хотя потом неопровержимо установлено было, что застрелил Витю бандит, Тригорьеву почему-то вновь и вновь мерещилось, что то его пуля была, и никак он не мог от этой тяжкой мысли избавиться. Насколько было бы лучше, если бы не Амелехина оживили в этом странном и незаконном кооперативе, а как раз Витю! И хотя, по представлениям капитана, долг его сейчас состоял прежде всего в том, чтобы закрыть кооператив - вплоть до выяснения, мысль эта его почему-то не грела... За подобными размышлениями Тригорьев и добрался до кооператива незаметно. 	Когда он вошел в знакомую уже приемную, А.М.Бык находился на своем рабочем месте и говорил по телефону. Завидев участкового, он быстренько проговорил в трубку: "Ну, мы к этому еще вернемся, будьте здоровы", положил трубку и приветливо молвил: 	- Гость в дом - Бог в дом! Присаживайтесь, Павел Никонович, в ногах правды нет. Хотя, скажу вам - в том, чем сидят, ее тоже нет. Где же она? Вот вопрос. 	Но выражение его лица при этом было настороженно-выжидательным. 	Снова, как и при первой их встрече, они несколько секунд гипнотизировали друг друга взглядами; при этом А.М.Бык еще и улыбался, Тригорьев же был, напротив, сама серьезность. Но на этот раз молчание прервал капитан. 	- Навестил я только что Амелехиных, - сообщил он. 	- Ага, - ответил А.М.Бык. - А евреям от этого хорошо или плохо? 	- А при чем тут евреи? - удивился капитан. 	- А я знаю? - сказал А.М.Бык. - Так, мало ли. 	- Ну да, - сказал Тригорьев, несколько сбитый с толку. Однако он быстро собрался с мыслями. 	- Вы не уводите в сторону, - попросил он, - поскольку я теперь полностью в курсе дела. 	- Ваше дело такое: быть в курсе, - сказал в ответ А.М. с той примерно интонацией, с какой бывалые люди произносят традиционное: гражданин начальник, наше дело - бежать, ваше - нас ловить... Некий скрытый вопрос угадывался в тоне А.М.Быка, однако смотрел он на Тригорьева взглядом спокойным и полным достоинства, словно хотел выразить, что истина и право - на его стороне, и это единственное, в курсе чего следует быть капитану милиции. 	- Так вот, - сказал Тригорьев сурово, опустившись на стул и постукивая пальцами по крышке стола. - Я знаю, кто вчера вышел отсюда третьим. Опознал. И, будьте уверены, не ошибся. 	- Если бы я знал все, чего вы не знаете, - несколько туманно выразился А.М.Бык, - то президентом Академии наук избрали бы не Марчука, а может быть, как раз меня. 	Сарказм этот, однако же, не сбил капитана с намеченного пути. Он только шевельнул бровями, как бы для того, чтобы лучше запомнить сказанное. 	- А вышел отсюда не кто иной, как Амелехин Андрей Спартакович, который первой из находившихся тут женщин приходился сыном, второй же - мужем. 	- Это же очень интересно! - воскликнул А.М.Бык и всплеснул руками. - Но почему "приходился"? Почему, скажите мне, раньше приходился сыном, а теперь вдруг не приходится? Ну, мужем - другое дело, сегодня муж, завтра - нет, дело житейское. Но сыном-то - почему? 	- А потому, - сказал Тригорьев раздельно, - что гражданин Амелехин А.С. скончался двадцать первого мая восьмидесятого года, о чем сделаны, будьте уверены, все необходимые записи, и не только у вас здесь. - И он показал пальцем на уже знакомую нам книгу в химическом переплете. 	- Бедный юноша, - вздохнул А.М.Бык. - Однако же, если столь печально и безвременно завершилась его жизнь, то я не вижу, каким образом мог он вчера оказаться тут? Знаете, при всем уважении я осмеливаюсь предположить, что вы тут ошиблись, и не Андрей, как вы говорите, Спартакович вовсе это был, а просто некто, в немалой степени на него похожий. И в самом деле, - продолжал он, несколько даже воодушевившись, - представьте себе: две несчастных женщины, утратившие одна - сына, другая - горячо любимого супруга, чувствуют, что просто не может продолжаться течение их жизни, если не будут они воочию видеть и общаться с навеки покинувшим их. И вот они обращаются, предположим, даже и к нам, готовым оказывать услуги - обращаются с просьбой разыскать в великом людском многообразии человека, максимально похожего на их любимого. Нет, уверяю вас, на свете человека, который не был бы похож на кого-либо другого, порой даже и до неразличимости. Найти такого человека и свести с ними, а они, допустим, предложат ему стать их сыном и, соответственно, супругом. 	- Так, может, у него своя мать есть и своя жена, - высказал сомнение Тригорьев, невольно начавший поддаваться своеобразной логике А.М.Быка. 	- Совершенно с вами согласен, даже более - я и сам так считаю. Но однако же: у одного есть мать и жена, у другого, у третьего - но ведь не у всех матери есть, не так ли? И жены - тоже ведь не у каждого? Или вы не согласны? 	- Так ведь это сколько надо похожих... - усомнился капитан. 	- А откуда мы с вами знаем, сколько их есть на самом деле? - возразил А.М. - Вы видали где-нибудь подобную статистику? Читали? Слышали? Нет, здесь мы с вами погружаемся целиком и полностью в область неизведанного. Вот сделайте такое предположение - и все очень удобно становится на свои места. Если же, как вы предполагаете, гражданин этот усоп и погребен, то каким же путем он мог бы, как опять-таки лично вы предполагаете, оказаться здесь? 	- Вот об этом я вас и спрашиваю, - сказал Тригорьев. 	- А я вашего вопроса, простите, в упор не понимаю. И подозреваю, что продиктован он тем, прямо скажем, предубеждением против кооперативов, которое не только не изжито в наши дни, но даже и культивируется кое-где в связи с некоторыми неясностями перехода к рынку. Ведь этот ваш вопрос и предположение - что они означают? Какой скрытый смысл содержат? Что мы, кооператив, занимаемся эксгумацией? Что мы, так сказать, просто кладбищенские воры? Но ведь даже и в таком полностью невероятном случае гражданин Амелехин был бы тут представлен в, так сказать, совершенно другой кондиции, не так ли? Ведь в черную магию мы с вами не верим? Или, может, вы верите? Возможно, работникам милиции нынче полагается верить в черную магию для повышения процента раскрываемости преступлений? 	- Никак нет, - сказал Тригорьев, на миг ошеломленный неожиданным натиском. 	- Ну вот. Человек же, которого вы здесь якобы видели, шел, по вашим же словам, своими ногами. Расскажите об этом кому угодно, присовокупите мое объяснение, только что вами полученное в устной форме - и подумайте, чему легче поверить: мне ли, или тому, что, хотя и в косвенной форме, высказали вы? 	После этих слов наступила пауза, затянувшаяся, правда, лишь секунд на пять, самое большее на шесть. 	- Нет, - молвил Тригорьев, когда пауза эта миновала. - Ни в каком кладбищенском воровстве никто вас не подозревает, что за глупости, товарищ Бык. Я ведь почему спросил вас о нем (тут капитан Тригорьев слегка прищурился): если это другой человек, просто схожий с покойным, то ведь, может быть, со своего прежнего местожительства он убыл, так сказать, не афишируя, и если у него есть близкие, то они ведь могут объявить его безвестно пропавшим, тогда, чего доброго, придется объявлять его во всесоюзный розыск - лишняя работа, если мы с вами уже сейчас знаем, где он находится. Если можете сообщить мне интересующие меня данные, то прошу вас, а если нет, - тут капитан помедлил немного и даже кашлянул, чтобы особо заострить внимание собеседника, - если нет, то, как говорится, на нет и суда нет, а где нет суда, там, сами понимаете, с законом плохо... 	- Да я бы с удовольствием, - сказал невозмутимо А.М.Бык. - Только ведь я о нем так-таки ничего и не знаю. Это ведь не у меня надо спрашивать. Круг моей компетенции я вам еще в прошлом диалоге обрисовал, тут простая кинематика. А к вещам сложным я отношения не имею, и в любом суде на Конституции в этом присягну, хоть с поправками, хоть без них. 	- Значит, не имеете, - сказал Тригорьев. 	- Значит, не имею, - согласился А.М.Бык. 	- Значит, людей воскрешаете? - в упор спросил капитан. 	- Ну, так мы воскрешаем, - как ни в чем не бывало подтвердил А.М.Бык. - И что? 	Тригорьев немного подумал. 	- Зачем? 	- А почему нет? 	- А разрешение у вас есть? 	- А где сказано, что у нас должно быть разрешение? 	На все должно быть разрешение; несомненно, именно так ответил бы Тригорьев еще не очень давно. Сейчас - понимал он - этого уже не скажешь. Сложной стала жизнь. 	- Ну допустим, - сказал он вслух. - А диплом? Вот вы например: вы врач? 	- А я воскрешаю? - спросил Бык. - Или, может быть, воскрешает Землянин, а я только оформляю и выдаю заказы? По-вашему, для этого нужно быть врачом? 	- Ну, а Землянин - он-то хоть врач? 	- Скажите, - поинтересовался А.М.Бык, - а Иисус Христос был врачом? Кончал медицинский институт? Иерусалимский университет? Уверяю вас, что нет. Но воскрешал же? И вообще, хотел бы я знать, при чем тут медицина. Она воскрешает? Наоборот - это бывает, да; но чтобы воскрешать? Возьмите какую угодно медицинскую книгу - там есть хоть полслова о воскрешении? 	- Ну, не знаю, - сказал Тригорьев. - Может, и нет. И тем не менее, есть в вашей деятельности нечто неясное. Вот например: в уставе вашего кооператива говорится о воскрешении? 	- Далось вам это слово, - с досадой сказал Бык. - У нас в уставе не говорится о воскрешении - ну, и что из этого? Мы занимаемся не воскрешением, а реставрацией, и вот это у нас записано. Что это, по-вашему: незаконный промысел? 	- Реставрацией? Умерших людей? 	- Вы говорите таким тоном, - заметил А.М.Бык, - словно в этом есть что-то противоправное. Но вот ведь в последнее время на государственном уровне реставрировано множество людей, весьма известных; вы скажете - реставрированы не сами люди, а их биографии, роль в истории и тому подобное. Но разве биография и роль в истории не есть сам человек? Мы просто сделали следующий шаг. Никто и никогда этого не запрещал, вы и сами знаете. 	- Не запрещал, потому что никто и не пытался! 	- Откуда вы знаете? Об этом не писали в газетах? А что, в газетах всегда обо всем пишут? Когда убивают - всегда пишут? А когда вы родились - об этом писали? Женились - писали? Умрете, так напишут в стенгазете, а обо мне и там не напишут, потому что мы стенгазеты не выпускаем. Так почему же должны писать, что мы, допустим, реставрировали Амелехина? Кто такой Амелехин? Лауреат? Народный артист? Член Политбюро или Президентского совета? Может быть, вы думаете, что Амелехин написал "Войну я мир", так я вас разочарую: это не он написал. И "Малую землю" тоже не он. Что Амелехин? Даже не народный депутат, хотя это сейчас и редкость. Какое же дело газетам или телевидению до того, воскрес Амелехин А.С. или нет? 	- Ну, - сказал Тригорьев, - в зарубежной прессе, охочей до сенсаций... 	- А вы что читаете? - с большим интересом спросил А.М.Бык. - "Нью-Йорк Таймс"? Просто "Таймс"? "Кельнишер Рундшау"? "Монд"? Хотя бы "Жэнь мин жибао"? Нет? Я их тоже не читаю, мало того - я даже радио не слушаю, мне некогда бегать по магазинам и искать батарейки. Может быть, там и пишут - если там тоже делают такие вещи. Но вы знаете - я уверен, что они этого не делают. Потому что у них еще не нашли своего Землянина. Циолковский тоже жил в Калуге, а не в Вашингтоне, дистрикт Коламбиа. Я уверен, что на этот раз мы оказались первыми, как с "Бип-бипом". Мы первые, вам ясно? А что мы от этого имеем? Сидим в подвале, и когда у нашей страны есть наконец-то новый шанс заявить свой бесспорный приоритет, к нам приходит не председатель госкомитета - не помню, как он там сегодня называется, - и не президент Академии наук, а участковый инспектор. Лично вы. Как вы думаете, можно так работать, а? И вообще, скажите, почему все наши открытия уходят за рубеж, а все закрытия остаются нам, все до единого? 	- Вот если бы вы открылись при Академии наук, - наставительно проговорил Тригорьев, никак не отреагировав на политически окрашенные пассажи А.М.Быка, - оповестили о ваших открытиях ученый мир и получили научное признание... 	- Ха! - сказал Бык. - И еще раз - громкое "Ха"! Куда же побежал Землянин в первую очередь со своими идеями, как вы думаете? Скажу вам по секрету: именно в Академию наук! И что ему там сказали? Что вообще это, конечно, бред собачий, не имеющий с наукой ничего общего, но если Землянин хочет сделать сообщение об этом для журнала, то его подключат к соавторскому кооперативу: две дюжины профессиональных соавторов с титулами, степенями и званиями. А ему не нужны были соавторы. Вот я - а я, к вашему сведению, не мальчик с улицы, я А.М.Бык! - не лезу в соавторы, но помогаю ему всеми силами, какие у меня есть. 	- И сколько вы здесь получаете? - поинтересовался между прочим Тригорьев. 	- Меньше, чем вы думаете. Но, безусловно, надеюсь на лучшее - когда мы всерьез развернемся. Думаете, Бык пошел сюда ради денег? Меня звали директором одного театра-студии, меня приглашали коммерческим директором в одно Всесоюзное объединение... Я мог бы ездить на гастроли в Штаты и иметь валюту - да, и поверьте, я не страдаю манией величия. Но я пошел сюда - почему? А знаете, почему? Потому, что мне нравится, когда оживают люди! Это вам не шашлыки по пяти рублей порция и не Рекс Стаут с лотка по тридцатке! Это - люди! И пусть я никогда не знал такого Амелехина - сейчас он мне дорог, как родной брат! И когда я вижу маму нашего Землянина... 	На этом А.М.Бык прервал свой темпераментный монолог, захлопнув рот с таким звоном и шипением одновременно, какие происходят, когда закрывают сейф в солидном учреждении. 	- Мама, значит, - проговорил Тригорьев нейтрально. 	- Ну, мама, ну? - откликнулся А.М.Бык. - Что из этого? Почему у него нет права иметь маму? 	- Ну, почему же, - сказал Тригорьев. - И что же она - тоже без паспорта живет? 	- Я у нее не спрашивал, - сказал А.М. - Не в курсе. 	- Нехорошо, - сказал Тригорьев. - Как же вы их так - без паспортов? 	- У нас что - паспортный стол? - спросил А.М.Бык. 	- Что у вас - это вы лучше знаете, - сказал Тригорьев. - А сейчас вы мне вот на что ответьте: а чувство ответственности у вас есть? 	- Интересно, - сказал А.М.Бык. - А что, кто-нибудь жалуется на качество работы? Уверяю вас... 	- Я не об этом. Вот вы, как вы это называете, реставрируете. А кого - вы об этом думали? 	- Естественно. Людей. 	- Люди-то бывают разные. 	- Не перед лицом смерти. 	- Вот оживили вы Амелехина. А он ведь уголовник. 	- Нет, мы не уголовника оживляли. А сына и мужа. По просьбе и по заказу ближайших родственников. 	- И от этого будут лишние хлопоты и вам, и нам. Потому что он ведь старыми делами заниматься станет, ручаюсь. Он же вас еще и ограбит при случае. А вот если бы вы вместо него вернули к жизни, скажем, хорошего милицейского работника... 	- А разве мы отказывались? - спросил А.М.Бык. - Наверное, до сих пор просто никто не заказывал. Вот закажите - и вернем. 	- Ага, - сказал Тригорьев, соображая. - И во сколько же это может обойтись? 	- Ну, заранее сказать трудно - зависит от технических условий. Но об этом уже не со мной надо говорить. Вообще-то мы пока берем недорого. Но, учтите, инфляция растет быстро. Так что если у вас есть намерение - медлить не советую. 	- А по перечислению оплачивать можно? Или только наличными? 	- Мы - солидная фирма, - едва не обиделся А.М.Бык. - Можно и перечислением. Готов продиктовать вам наши банковские реквизиты. Будете записывать? 	- Буду, - сказал Тригорьев и полез в карман за записной книжкой. 	Такая вот была интересная беседа.

	13 	Что, неужели еще разговоры не кончились? 	Вот - нет еще. Да и что удивительного? Эпоха разговоров на дворе. Минули времена, когда разговаривали разве что на кухне, да и то далеко не на каждой. Нынче словно бы вся страна превратилась в огромную кухню, потому что говорят везде: на съездах, в Верховных Советах, на заседаниях, совещаниях, митингах, на работе и дома, в очередях, где покупают, и в тех, где сдают, где получают, где меняют, где... Много говорят, громко, со вкусом. И ведь хорошо говорят! И одни - хорошо, и другие, те, что против - тоже ладненько. Их бы словами - да кого-нибудь в ухо. Стоит ли после этого удивляться тому, что и в нашей повести - говорят, говорят, говорят, так что ни ушей не хватает - слышать, ни рук - записывать. 	И вот еще один разговор. Может, хоть этот будет последним - на время, по крайней мере. 	Этот разговор вот так случился. Амелехин Андрей Спартакович, умерший тогда-то и воскрешенный тогда-то (а что, ведь чего доброго появится когда-нибудь в анкете и такой вопрос - если сохранятся до того времени анкеты), вышел из дома, как мы помним, чтобы разыскать профессора и с ним поговорить, предупредить его о милицейском внимании - наверное, в благодарность за оказанную ему, Амелехину, услугу. Тут надо пояснить, что профессором Доля Трепетный называл не кого иного, как Землянина - просто потому, что более уважительного обозначения не знал. Помимо чисто этических, были у Амелехина на этот счет еще и другие соображения, как мы чуть позже если не увидим, то уж услышим обязательно. Вот почему Амелехин тоже явился в кооператив. Пришел он туда несколько позже участкового инспектора, потому что предварительно еще кое-куда зашел, где его помнили, и по старым своим каналам - не по Беломорско-Балтийскому, нет - достал кое-что, дабы не являться к профессору с пустыми руками, что с его точки зрения было бы совершенно неприличным. 	А.М.Бык к тому времени успел уже проститься с капитаном Тригорьевым, и когда Амелехин появился в дверях, консультант по встречам как раз здоровался с другим посетителем, появившимся за несколько секунд перед Андреем Спартаковичем. 	- А, Лев Израилевич, здравствуйте, шолом. Снова к нам? Но я ведь говорил вам: только людей в сборе. Отдельные части тела не Производим. Я вас понимаю. Лев Израилевич, и сочувствую, но что поделаешь - до запчастей наука еще не дошла, ни для автомобилей, ни даже для людей... 	- Нет, я к вам совсем по другому делу. Знаете, у меня идея. Можно сделать прекрасный гешефт, или, как теперь выражаются, бизнес. Колоссальный, уверяю вас. И работы немного. 	- И что же вы надумали? - с непроницаемым лицом спросил А.М.Бык. 	- Вот слушайте. Давайте сделаем Гитлера. А? А? Чувствуете? 	- Бог с вами. Бог с вами, Лев Израилевич... 	- Нет, вы послушайте. Мы воскрешаем Гитлера - это раз. И два - за валюту, за хорошие доллары продаем его - вы уже поняли, куда? 	- Не в Германию, надеюсь - сейчас, после объединения... 	- Ох, ну что вы, как у вас язык повернулся... В Израиль, конечно! Для всенародного суда! Вы помните процесс Эйхмана? Помните, помните, я знаю. Так вот - это мелочь по сравнению с процессом Гитлера, вы понимаете? И я вас уверяю - такой процесс окажет хорошее влияние и на тех, кто сегодня снова - даже и у нас здесь, вы понимаете... Тут ведь двумя годами лагеря не отделаться... И на журнал "Юный штурмовик" тоже... Поверьте мне, это прекрасная мысль! 	- Мысль изумительная, - согласился А.М.Бык. - Но надо ее, конечно, всесторонне проработать. Знаете что? Вот я освобожусь сегодня, зайду вечерком к вам, если вы не против; у меня, знаете, есть такая бутылочка - прихвачу с собой... Посидим, посмотрим телевизор, потолкуем и о вашей идее без помех, а то тут, сами видите... Вы ко мне, гражданин? 	Эти слова были обращены уже к Амелехину, вот уже несколько минут стоявшему близ стола и прислушивавшемуся к разговору. 	- Привет, начальник, - выразил он почтение А.М.Быку. - Профессор действует? 	А.М.Бык, прощаясь со Львом Израилевичем, лишь механически кивнул в сторону внутренней двери, к которой Амелехин незамедлительно и направился. Он беспрепятственно отворил дверь - ту самую, из которой только вчера вышел, - и оказался в помещении, громко называвшемся лабораторией, в котором священнодействовал или попросту работал сам Землянин. Мы с вами здесь уже бывали одновременно с капитаном Тригорьевым, так что вновь описывать обстановку не станем. Скажем лишь, что тут куда громче, чем ночью, что-то дышало, что-то пожужживало вокруг, помигивало, пощелкивало и позвякивало, а пахло на этот раз не кислотой, а лавандой - потому что Вадим Робертович после бритья пользовался именно "Лавандой", а не "Консулом" или чем-нибудь еще. Сам источник этого запаха сидел за угловым столиком, спиной почти упираясь в теплый цилиндр (Вадим Робертович с детства любил тепло) и, подперев скулы пальцами, о чем-то думал - так сосредоточенно, что на возникновение перед ним Амелехина отозвался не сразу. 	Амелехин же никаких особых приветствий или приглашений и не ожидал. Он, не теряя ни мгновения, ногой пододвинул стоявшую неподалеку кухонную табуретку, сел на нее, извлек из бывшей при нем черной пластиковой сумки увесистый сверток, развернул, обнажив старинные часы с нимфой, и поставил их на стол. Часы удивленно пробили десять раз, и лишь на эти мелодичные старинные звуки Землянин поднял, наконец, глаза. 	- Что вы хотели? - спросил он, все еще отвлекаясь мыслями. - Принесли данные? Давайте. 	И он протянул руку. 	- Вот, профессор, принес, - сказал Амелехин и осторожно подвинул часы по столику. - В благодарность. Порядок знаю. 	- Простите? - сказал Землянин. - Это почему? 	- Затуркался совсем, профессор? - вздохнул Амелехин. - Не срисовал, что ли? Вчера только меня отсюда на волю выпускал. Из этого вот изолятора, - и он указал пальцем на ванну. - Что, уже новый варится? - полюбопытствовал он. - И долго это? Сколько, например, я у вас в ней пролежал? 	Вот когда Землянин наконец узнал своего пациента. 	- А, это вы, - сказал он. - А я смотрю - как будто знакомое лицо, а кто - сразу не вспомнил. Здравствуйте, Андрей... Андрей... 	- Можно без отчества, - сказал Амелехин, помнивший, как в детстве дразнили его Андреем Динамовичем. Это, между прочим, свидетельствует о высоком качестве землянинской работы - то, что даже детские воспоминания сохранились у реставрированного. 	- Ну что вы, - сказал Землянин, - неудобно как-то. Хорошо, что вы зашли. Как себя чувствуете? Какие ощущения? Не возникает ли каких-нибудь неудобств - телесных, психических? 	- Да нет вроде, - ответил Амелехин, подумав. - Вот только наколка исчезла. Как и не было. Попадешь опять на нары - за фраера примут. Ну ничего, это дело поправимое. 	- Вы думаете? - сказал Землянин. - Да, разумеется, это уже чисто внешний, так сказать, не органический признак... Но можно и не восстанавливать, не так ли? Однако что это вы принесли? Прелестные часы... Только зачем? 	- В благодарность, я же сказал. Не то себя уважать перестал бы. 	- Ну, я просто не знаю, - стал стесняться Землянин. - Неудобно. Да и потом, я бы сказал, даже противозаконно... 	- Стоп! - сказал Амелехин и поднял руку. - Насчет закона - все в ажуре, глядь буду. Ах, извините, вырвалось. Ну... - он чуть подумал, - зуб даю, что никаких неприятностей. Их в розыске нет и не было. Часики чистые. 	- Но я не могу взять... - сказал Землянин несколько растерянно. 	- Обижаете, - не согласился Амелехин. - Я простой человек. Не надо простым человеком брезговать. Мало ли. 	- Ну что вы, что вы! - морально засуетился Землянин, которому с детства казалось самым постыдным - если тебя обвинят в пренебрежении простым человеком. Интеллигенция вообще позволяет всем и каждому пренебрегать ею, но сама - ни-ни! Не так она воспитана. - Я нимало не хотел обидеть... Я вас очень уважаю, и я понимаю... Но знаете, как-то неудобно просто... 	В ответ на это Андрей Спартакович разъяснил, что если что и неудобно, то это снимать штаны через голову, а также пользоваться бутылкой в одной естественной ситуации. 	- И учтите, - сказал он затем. - Мало ли у кого бывают какие трудности. В случае чего - только кивните. Телефончик мне свой дайте - буду позванивать. Хозяйство ваше растущее, я вижу, так что всякие жизненные вопросы могут возникнуть. 	Слово "трудности" задело в Землянине слабую струну. 	- Да, трудностей хватает, и у вас тоже, - согласился он, невесело усмехнувшись. - Вот хотя бы с документами. Моя мама - она еще раньше вас вернулась, самой первой - очень страдает без документов. Да что я вам объясняю... 	Амелехин в ответ пожал плечами. 	- Тоже мне, - сказал он, - вот уж трудность нашли. У меня, к примеру, завтра все корки будут. Мамаше вашей нужно? Сделаем в два счета, какие угодно. По первому классу. 	- То есть, вы хотите сказать, - насторожился Землянин, - что эти документы будут, если можно так выразиться... поддельными? 	- Да что вы! - обиделся Амелехин. - Что мы, настоящие достать не сможем? 	- Но, так сказать, в обход закона? - доискивался Вадим Робертович. 	- Профессор! - сказал Амелехин проникновенно. - Закон обойти невозможно, потому что если ты прямо идешь, тебе ни одного закона на пути не попадется, гля... зуб даю! Вот если все законы соблюдать, то и надо петлять из стороны в сторону, потому что они все растут в разные стороны, и чтобы один соблюсти, надо два других нарушить. Тебе, профессор, что требуется: закон или ксивы? Я же за них ни с тебя, ни с мамаши твоей ничего не возьму! 	- Нет, нет, - сказал Землянин, собрав всю решительность. - На это моя мама никогда не пойдет. Совершенно исключается. Вот если бы существовал законный способ... Но, понимаете, везде отказы, отказы... 	- Отказы - это для лопухов, - сказал Амелехин. - Но и по закону, конечно, тоже можно. Запросто. Только неудобно. Сказать? 	- Если вам не трудно, - проговорил Землянин с надеждой. 	- Чего тут трудного. Она ведь сейчас по закону - чистый бомж. Бродяга. Бумаг нет, прописки нет, ничего нет. Ну, так чего же еще? 	- То есть как? 	- Ей теперь надо только пойти и сдаться. 	- И все-таки не понимаю. 	- В милицию сдаться, что ж мудреного? 	- Ну, Андрей, что вы... 	- Да погоди. Смотри: вот сдалась она милиции. Теперь: для милиции она кто? Отвечаю: злостный нарушитель паспортного режима. Законным образом передают ее в суд, и она получает свой срок. 	- Да вы что - неужели хотите ее в тюрьму?.. 	- А в тюрьме - не люди сидят? Срок она получит легкий, отбудет шутя. Ну, год, скажем. Статья пустяковая. Люди вон по десятке ломают... Зато выйдет она на волю с казенной справкой. По закону, как вам охота. А по справке оформят ей и чистые корки, и все прочее, что полагается. И прописка, и разное такое все идет само по себе, она ведь не урка. Теперь усек? 	- Господи! - только и сказал Вадим Робертович. - Странная у вас какая-то логика, но все же - логика, нельзя отрицать. Однако же, год тюрьмы для немолодого человека... страшно! 	- Да почему же в тюрьме? - спросил Андрей Спартакович. - В колонии, на свежем воздухе. На лесоповал ее не пошлют, и на химию тоже. 	- Но вокруг - преступники... 	- Да какие там преступники, - сказал Амелехин и поглядел, куда бы сплюнуть. - Сявки, салага. Настоящие разве там? 	- А где же? 	- Газеты читаешь? Ящик смотришь? Чего же спрашивать? А за нее не бойся: ее там обижать не будут. Это уж я устрою. 	- По закону обойти закон! - сказал Землянин, покачивая головой и изумляясь. - Немыслимо! 	- У нас немыслимого нет, - уверил Амелехин. - Страна такая. Великая. Ну, ладно. Я зайду еще, подскажу, чего ей с собой надо взять, а остальное потом подошлешь, передачки поносишь... 	Он кивнул и вывинтился из лаборатории. 	Землянин несколько оторопело смотрел ему вслед, забыв даже о часах, исправно тикавших на столе. Посочувствуем ему. Когда дают - надо уметь взять, но и не взять - тоже надо уметь, и тут, и там нужна если не практика, то хотя бы некий заблаговременный настрой. А если неожиданно дают неподготовленному человеку, то он от растерянности не то что часы - он мину с часовым механизмом возьмет, пятисекундного действия... 	Наконец Землянин отвернулся от двери. Совсем выбил его Амелехин из рабочего настроения. Он смотрел на презентованные ему часы, пока не сообразил, что смотрит он именно на часы, чьи стрелки показывают самое начало обеденного перерыва. 	Тогда он встал и вышел в приемную. А.М.Бык все еще трудился, а в уголке сидела какая-то девушка. Землянин никогда раньше ее не встречал, но если бы тут все еще находился Тригорьев, он девушку сразу опознал бы: это ведь она заговорила с ним вчера вечером в двух шагах отсюда. 	Землянин посмотрел на нее, а она посмотрела на него. И ощутила, видимо, к этому человеку вдруг большое доверие. Встала и решительно подошла к нему. 	- Скажите, - проговорила она. - Это вы все это делаете? 	Странно, но он понял ее сразу. 	- Да, - сказал он. - Это все я делаю. 	- Мне надо поговорить с вами. Можно? 	- Я обедать иду, - сказал Землянин нерешительно. - Может быть, пойдемте вместе? И поговорим заодно. 	- Да, - сказала девушка. 	И они вышли вдвоем.

	14 	На этом бы нам и закончить первую - предварительную, так сказать, часть нашего повествования. Потому что после нее, весьма вероятно, последует некоторый перерыв во времени. Но именно это не позволяет нам обойти вниманием еще несколько встреч, не зная о которых, мы вряд ли сможем быстро и правильно разобраться в дальнейшем. 	Постараемся, впрочем, рассказать о них так кратко, как только возможно. Дело в том, что жизнь-то продолжается. И пока мы описывали предыдущую встречу и пытались воспроизвести столь богатый содержанием разговор ее участников, Борис Петрович - тот самый, кого мы встретили не так давно в обществе матушки Землянина, - успел уже обратиться (предварительно, разумеется, созвонившись) в Большой дом на Лужайке и договориться о встрече. 	Его приняли там очень любезно, даже больше - по-дружески, и не выказали никакого удивления по поводу его вторичного возникновения в сей юдоли слез - потому, может быть, что внезапные смерти мало кого удивляют, а следовательно, и внезапные воскрешения не должны удивлять. По логике так выходит. Во всяком случае, Борису Петровичу никакого вопроса по этому поводу задано не было; однако ему вопросов не нужно было, он ведь и пришел для того, чтобы все доложить, проинформировать, как положено, и предупредить, что вот возникло такое явление - восстановление в жизни самых разных людей, в том числе, возможно, и недостаточно проверенных - и что на него, на явление это, безусловно, следует обратить пристальное внимание. С ним на эту тему побеседовали, по-дружески расспросили, заверили, что внимание, безусловно, обратят, что ему, Борису то есть Петровичу, очень благодарны, и что приятно, когда ветераны не теряют связи с родным учреждением и даже вот в таких, прямо сказать, нештатных обстоятельствах не забывают зайти. Что же касается бытовых проблем, то его на этот счет успокоили, сказали, что может жить спокойно, все надлежащее ему незамедлительно оформят и неотложными нуждами его займутся, так что и пенсия будет восстановлена, и документы все выправят, и насчет жилья, хотя и трудно, но похлопочут, чтобы не стеснять ему родных детей. То есть, отнеслись к нему действительно по-дружески и серьезно, не тратя времени на восклицания вроде "Не может быть!" и "Что вы говорите" - потому, видимо, что знали: все может быть, потому что всякое бывало, всякое бывает и, следовательно, всякое может случиться. 	Хотя, если вдуматься, тут все-таки возникнут, пожалуй, некоторые сомнения. Не слишком ли все-таки спокойно его на Лужайке встретили? Уж не было ли там заранее известно, что Борис Петрович пожалует? А значит - не было ли там и без его информации ведомо, что людей уже воскрешать начали? Конечно, такое предположение кажется нам маловероятным и особого доверия не заслуживающим: и в самом деле, откуда бы им знать это? Совершенно, вроде бы, неоткуда! И тем не менее, мы об этом поразмыслим, как только выдастся свободная минутка. 	А сейчас обратимся ко встрече совсем другого рода, которая состоялась в тот же день, но позже, уже после конца рабочего времени в большинстве учреждений. Консультант А.М.Бык шел по Колхозной площади - просто затрудняемся сказать, как он туда попал и зачем, - и вдруг - было это как раз напротив редакции "Медицинской газеты", к которой А.М.Бык, честное слово, никакого отношения не имеет, - к тротуару вильнула и остановилась черная "Волга" с государственным номером, правая дверца распахнулась, и из нее на тротуар вышел человек, которого мы с вами уже где-то встречали, и не далее, как нынче утром. Человек этот бросился наперерез А.М.Быку и схватил его за руку. 	- Аркашка! - сказал он с упреком в голосе. - Тебя искать - мозоли на сердце наживешь! Где это ты так законспирировался? 	Что сказать об этой встрече? Нет, напрасно все-таки порой упрекают у нас руководящих работников из партийного и всяких других аппаратов в том, что зазнаются они, теряют живую связь с массами и не знают жизни. Если бы так - ни за что не скомандовал бы Федор Петрович своему водиле остановиться, завидев на тротуаре А.М.Быка, друга своего еще с самых ранних детских лет. Проехал бы Федор Петрович мимо, и лишь вскользь подумал, может быть, что в детстве человек судьбы своей не знает и потому друзей не выбирает, а в зрелом возрасте просто обязан выбирать и вовсе не обязан возобновлять хотя и старые, но сомнительные знакомства. Но ведь все же остановил Федор Петрович машину и лично сам выскочил, нагнал, окликнул... 	- Привет, Федя, - сказал А.М.Бык в ответ, сделал шаг назад и критически оглядел волговского пассажира, и его хороший серый костюм оглядел, и галстук, и туфли, и шляпу - все как бы излучавшее информацию о зарубежном, более того - об очень западном происхождении. - Альпинистом сделался? Покоряешь вершины власти? И как оно там, на вершинах? 	- Неплохо, неплохо. Но разве чем-нибудь заменишь незабвенное детство? Я как-то даже искал тебя, но помощник доложил, что у тебя телефона нет - или есть, да ты его засекретил. 	- Ах, вот как, - сказал А.М.Бык. - И зачем же ты меня разыскивал? Сентиментальность одолела? На тебя непохоже. 	- Ну, как сказать, - слегка усмехнулся Федор Петрович. - Допустим, понадобился мне совет умного человека. Ты ведь умный? 	- С детства, - сказал А.М. - А что тебя волнует? Партийными проблемами я не занимаюсь. 	- А, кстати, чем ты действительно занимаешься? 	- Я, Федя, - сказал А.М.Бык, - сейчас сижу на таком деле, что из золота мы будем вскоре разве что унитазы делать, как советовал один ваш классик. 	Вместо ответа Федор Петрович окинул Быка весьма критическим взглядом. - Не шибко-то похоже, - сделал он вывод. 	- Федя! - сказал А.М. невозмутимо. - Учти: я сейчас выгляжу как американская финансовая акула, а ты - как чиновник из ее банка. Что же касается совета, то посидеть вместе вечерок я могу, но только не сегодня: обещал уже одному старику. И, кстати, не хочу опаздывать. 	- Подвезу, - быстро сказал Федор Петрович. - А ты мне расскажешь про свое дело. Не бойся, дороги не перебегу. 	- Знаю, что не перебежишь, - согласился Бык. - И захотел бы, да не сможешь: дело - уникальное! 	Федор Петрович подвел А.М.Быка к машине и сам распахнул заднюю дверцу. 	- Тебе куда? 	- По кольцу. 	- Медленно, - сказал Федор Петрович шоферу. - Ну, рассказывай. 	Отчего же и не рассказать было, не ущипнуть немножко самолюбивого старого приятеля? Бык и рассказал. Федор Петрович слушал все внимательнее. И одновременно думал свою думу. 	Ибо Федор Петрович с легкой внутренней дрожью понимал, что приходит к концу обширный и значительный этап его биографии, с кабинетами и лимузинами, уровнем снабжения и здравоохранения, влиянием, поездками и многими другими приятными и полезными вещами. Нет, не сегодня еще, конечно, и не завтра, но, основательно задумавшись по совету друга Коли, он пришел к выводу, что, плохо или хорошо, все кончится, когда ему еще далеко будет до пенсии - да и какой еще эта пенсия будет, кто сейчас мог сказать? Да, творилось, если вдуматься, страшное. Исчезал мир. То, что казалось на веки вечные вырубленным в скалах, на самом деле оказалось основанным на льду, и стоило климату немного потеплеть, как все двинулось, поползло, стало обращаться в жидкость, просто-напросто в воду, в которой надо было или плыть, или тонуть - третьего не давалось. Нет, то не оттепель уже была, какую в свое время благополучно пережили, тут потопом пахло. И самое время было, не полагаясь более на "авось пронесет", строить ковчег, причем без всякой надежды на скорое возвращение голубя с образчиком растительности в клюве. 	Если бы еще была какая-то гражданская специальность, хотя бы формально позволявшая вовремя уйти в какое-нибудь промышленное, торговое или иное перспективное дело. Однако со младых лет он ходил в руководителях - комсомольских, спортивных, профсоюзных и наконец партийных, и все, что он знал, были правила этой игры, законы аппаратной борьбы и выживания. Нынешнее свое занятие он в нечастые минуты внутренней откровенности характеризовал как сухую перегонку дерьма в идеологию. И отлично понимал, что из этого сырья ничего другого не сделаешь, кроме органического удобрения, - но сама мысль о чем-то, связанном с сельским хозяйством, его пугала страшно: оно означало для всякого разумного работника пожизненную ссылку и крушение надежд. Что же касается конечного продукта, им производившегося, то в нынешние времена его никто не хотел брать, даже и с доплатой. 	Нет, воистину Божий промысел был в том, что он заметил на улице Аркашку Быка, а заметив - велел остановиться, сам даже не зная, чего ради. Теперь-то он знал; сидя в машине, он слушал этого самого Быка, и от перспектив голова начинала кружиться куда быстрее, чем "волгины" колеса. 	И в самом деле: тут сразу же возникала совершенно ясная программа действий. То, что сейчас делает Бык - это даже аморально: плодить нищих и бесполезных людей. Вроде этой самой... как ее? Ну, той, что у него не далее как сегодня была. Нет, дело так и просилось на мировой рынок. Надо было сразу же создавать совместное производство - то есть, организовать смешанное предприятие, лучше всего советско-американское. Или с японцами. А может быть, и с южнокорейцами, с которыми сейчас уже пошла робкая любовь. Секретом производства ни в коем случае не делиться, но затребовать оборудование и принимать заказы за валюту. Для строительства предприятия нужно теперь же подыскать местечко в его районе - или, может быть, не для предприятия, но для штаб-квартиры; насчет же самого предприятия - подумать, кого можно позвать в дело из обкома или облисполкома, и найти местечко в области, Где в скором времени возникнет целый центр - с гостиницами, торговлей, может быть, даже "фри шоп", и всем таким прочим. На внутреннем рынке выполнять строго ограниченное количество тщательно просеянных заказов, и цены установить разумные, чтобы не вызвать недовольства у населения; зато уж с иностранцев - брать, не кладя на руку охулки. Конечно, одним такого дела не сдвинуть; придется обращаться к другим людям, пока еще нынешнее правительство держится; обратиться - равносильно "заинтересовать". Чем? Задай кто-нибудь этот вопрос, Федор Петрович лишь улыбнулся бы: тут уже сама причастность к делу давала такую заинтересованность для любого смертного, с которой вряд ли что-нибудь другое могло сравниться. 	- Аркаша! - сказал он. - Если я правильно ваш технологический процесс понял, вам ведь не обязательно, чтобы покойник был? Данные ведь можно и у живого, получить, и сохранить, сколько потребуется? 	Бык ответил не сразу: ему потребовалась секунда, чтобы оценить весь масштаб неожиданного поворота мыслей его собеседника. 	- Ничего, у тебя варит, - сказал он даже с некоторым уважением. - С живых - даже лучше. Проще и качественней. 	Вот! Вот на что сразу вышел Федор Петрович, вот за что наперебой полезут помогать ему самые крупные капиталисты - в нашем смысле слова: у нас даже и сегодня еще единственный реальный капитал, который никакая денежная реформа не поколеблет, есть связи (причем по непонятному упущению Минфина капитал этот даже не облагается никакими налогами - это в наши-то дни!). 	Вот какие соображения вихрились в голове хозяина черной "волги" с казенным номером. 	- Ну, Аркаша, думаю, мы с тобой договоримся, - такими словами возобновил он разговор. - Идея у вас, действительно, богатейшая, но бензина явно маловато. Ничего, дело поправимое. Значит, так. Вы пока работайте потихоньку, а я вам в ближайшее время подброшу спецзаказик - чтобы убедить кое-кого. А пока вы будете его выполнять - по высшему классу, без дураков - я, надо думать, подготовлю условия для совместного предприятия. Расклад такой: я - генеральный директор, ты - коммерческий, этот твой профессор, или кто он там - научный руководитель, остальную команду я подберу, сам понимаешь: подбор и расстановка кадров - залог будущих успехов... 	- А тебя, Федя, - проговорил А.М.Бык, - пока еще в дело не приняли. Так что сбавь обороты. Пока скажу только: подумаю над твоим вариантом. Ну, вот здесь меня можно выпустить. Пойду, выпью с ветераном водочки, поговорю о политике... Старик внутренние дела хорошо комментирует. 	Федор Петрович покровительственно усмехнулся. 	- Ну-ну, убивай время. Даже завидую... 	Он бы и сам рад убить вечерок на легкую болтовню обо всем и ни о чем, - так следовало понимать эту усмешку, - но дела не позволяют, важнейшие государственные дела. Однако вслух он ничего такого не сказал. Раньше, когда власть обходилась без трансляций, каждому легко было поверить, что там, где решались какие-то важные вопросы, и Федор Петрович непременно присутствовал. Думать иначе как-то даже неудобно было. А теперь не так уж трудно стало увидеть, кто там решает, а кто - нет... 	- И привыкай, привыкай, Аркаша, масштабно мыслить, широко. Избавляйся от своих местечковых размахов! 	Этими словами он укрепил свое пошатнувшееся было моральное состояние, попрощался с А.М.Быком и вновь вернулся на переднее сиденье "волги". 	Вот, значит, вам и второй существенный разговор. А дальше? 	Дальше расскажем, пожалуй, и о том, как участковый инспектор, капитан Тригорьев, после известного нам собеседования с А.М.Быком (ну прямо нарасхват наш А.М., бывают же такие всем необходимые люди!) поехал в свою конторку под вывеской ОПОП, и там, без труда, разобравшись с текущими делами, предался нелегким размышлениям. 	Потом что Павел Никодимович испытывал крайне противоречивые чувства, что вообще-то бывало с ним очень и очень не часто. 	С одной стороны, после всех сегодняшних разговоров Тригорьев полностью уверился в том, что практика обследованного им, расположенного на территории вверенного ему участка кооператива вела к систематическому возникновению в этой жизни вообще, и на его участке - в частности, людей, не только не имеющих документов, что полагались каждому гражданину, но лишенных даже и самого гражданского состояния, и мало того: обделенных даже надеждой приобрести и то, и другое в обозримом будущем - во всяком случае, законным путем. Уже само существование таких людей, а следовательно, и всякое попущение их появлению в жизни, являлось, таким образом, нарушением закона и должно было незамедлительно и эффективно пресекаться. 	Однако с другой стороны капитан, Тригорьев был человеком, и ничто человеческое не было ему чуждо, в том числе и самая обычная доброта и милосердие. И вот эти чувства заставляли его радоваться тому, что мертвые воскресали: любой нормальный человек, сознательно или нет, ко всякому противостоянию смерти всегда относится с одобрением. А фантазия, которой он тоже не был совершенно лишен, вдруг, в минуты самых напряженных внутренних борений, заставляла его увидеть улыбающегося Витю Синичкина выходящим из кооперативного подвала живым, здоровым и готовым возобновить несение прервавшейся не по его вине службы. 	То есть, воспитанный службой, дисциплинированный рассудок требовал, чтобы деятельность кооператива была, самое малое, приостановлена до той поры, когда на соответствующих уровнях будет улажен вопрос о правовом статусе воскрешенных. 	Чувства же требовали, чтобы доброе дело (явление, в наши дни дефицитное, как и многое другое, впрочем) было не только не запрещено, но, напротив, поддержано всяческими силами и средствами, какие только имелись в его, капитана, распоряжении. 	Две силы схватились - и ни одной не удавалось одержать верх. 	Капитан Тригорьев долго сидел, невидяще глядя на шероховатую поверхность своего письменного стола, пока не понял, что никакого гражданского мира в его душе не наступит: его доселе единое "я" разделилось пополам, и каждая половина, словно союзная республика, стремилась провозгласить независимость и реализовать ее. Так что капитану Тригорьеву приходилось сейчас немногим легче, чем президенту СССР - если, конечно, внести поправку на масштабы проблем. 	Придя к такому неутешительному выводу, капитан вздохнул и достал из стола чистый лист бумаги. И на этом листе написал обстоятельный рапорт по начальству обо всем, что знал, и видел, и слышал - не прибавляя ничего, но и не убавляя. 	А закончив, поставив число и расписавшись, Тригорьев еще раз вздохнул, аккуратно сложил рапорт вдоль и поперек и, вместо того, чтобы направить его туда, куда он и был адресован, спрятал важный документ в бумажник, бумажник же - в собственный карман. Таким оказался компромисс, к которому пришли обе его половины. 	И вот пока все о нем. 	Наконец последнее, о чем нельзя не упомянуть прежде, чем завершится нынешний, столь богатый событиями день. 	Когда Землянин после работы вернулся домой, мама сказала: 	- Вадим, у меня к тебе серьезный разговор. И просьба. Которую, я надеюсь, ты выполнишь, не увиливая, как бывало. 	Землянин несколько испугался. Потому что именно таким тоном и примерно с такими же словами мама обращалась к нему, когда знакомилась с очередной женщиной, которая, по ее мнению, могла бы составить счастье ее сына - потому что долг каждого человека перед природой, обществом и государством заключается, конечно же, в том, чтобы оставить потомство, и вообще - крепкая семья есть, как известно, ячейка государства, его, так сказать, первичная организация. Но разговаривать на матримониальные темы с обсуждением подобранных мамой кандидатур Вадим Робертович сегодня был расположен еще менее, чем когда-либо; уверяем вас в том, что на сей раз дело не столько в его упрямстве было, сколько в том, что у него возникли на то определенные причины, в которых ему самому хотелось еще разобраться. Он с облегчением воспринял последующие слова мамы, повернувшие его мысли совсем в ином направлении. 	- Ты должен, - сказала мама торжественно, - работать как можно больше. И сделать так, чтобы в наикратчайшие сроки число таких, как я, бесправных людей, выросло во много раз. Ты понял? Потому что только в таком случае мы сможем успешно бороться за наши права. Сделай все! Расширяй производство, прояви деловую активность и коммерческую инициативу, завяжи связи по горизонтали и вертикали, кооперируйся с другими предприятиями - одним словом, сделай все, что сегодня рекомендуют наши выдающиеся экономисты и политики, - но добейся того, о чем я говорю! В конце концов, ты возвращаешь нас на этот свет, а значит - ты и в ответе за нашу судьбу. Ты понял меня, сын? 	- Понял, мама, - ответил Землянин, чувствуя, что хочет он того или нет, но мама его права. 	"Господи, - подумал он, - почему я не могу просто работать, заниматься своим делом, право же, хорошим делом; почему я должен, кроме этого, еще и что-то доказывать, пробивать, оправдывать; почему..." Он, может быть, и еще дальше зайдет в своих рассуждениях на эту тему. Но мы с вами тут его покинем. Потому что нечто подобное каждый из нас не раз себе говорил и повторял, и ничего нового для нас в таких мыслях нет и быть не может. 	Впрочем, откровенно говоря, мы не вполне уверены в том, что именно об этом будут его размышления. Да-да, это именно намек на то, что теперь у него возник и другой повод для серьезных раздумий и даже некоторых планов. 	Дело в том, что на завтрашний день...

	15 	Если говорить честно, завтрашний день мы хотели сделать своего рода выходным: избавить Землянина от нашего общества и позволить ему самому, без подсказки, разобраться в своих личных, только что возникших делах. 	При этом мы, однако, упустили из виду, что Вадим Робертович в делах такого рода - сущий младенец и без дружеской помощи людей опытных, чего доброго, все испортит, желая, разумеется, сделать все, как лучше. И решили, что разумно будет все же находиться где-то вблизи от него, чтобы, с одной стороны, без нужды не вмешиваться, но с другой (а она всегда бывает, эта спасительная другая сторона!) все видеть и слышать, чтобы уж в самом крайнем случае все-таки вмешаться и спасти дело от полного провала. 	Завтрашний день выдался воистину необычным. 	Начать с того, что Вадим Робертович не пошел в кооператив. 	Это было что-то небывалое. С минуты открытия кооператива Землянин ни одного дня не пропускал. Включая субботы и воскресенья. Потому что оживление людей - процесс непрерывный, подобный, скажем, выплавке стали. А кроме того, останься Землянин дома, он просто не знал бы, чем себя занять. И, вернее всего, сидя перед телевизором или держа в руках журнал, все равно думал бы о том же самом: о своей работе. Но ведь ясно, что о работе удобнее всего думать именно на работе, где все под руками. 	Из этого наблюдения, кстати, вытекает, что Землянин был представителем очень редкой категории людей, а именно - людей счастливых. Потому что он, во-первых, мог заниматься - и занимался действительно - именно тем, чем хотел, своим делом, а не чьим-то другим. И во-вторых - потому, что (до сих пор, по крайней мере) ничего, кроме этого, он и не хотел. 	И вот вдруг - Вадим Робертович с утра звонит верному А.М.Быку и заявляет, что сегодня на работе не появится. И в достаточной мере сбивчиво оправдывается тем, что сегодня никого запускать не надо, а процесс выполнения очередного заказа находится в самой спокойной стадии, так что если А.М.Бык время от времени будет заходить в лабораторию и поглядывать на приборы... 	- Хотя, - торопливо завершил Землянин, - может быть, к вечеру я загляну все-таки. Но не сейчас. У меня... срочные дела. 	- Вы не простудились, Вадим Робертович? - деликатно поинтересовался А.М.Бык в ответ. 	- Ни в коей мере, - уверенно ответил А.М.Быку его шеф. - Чувствую себя прекрасно. Как никогда ранее. 	И он решительно положил трубку и выбежал на улицу. 	Вы уже поняли. Да-да, вот именно. У него было назначено свидание. И, разумеется, именно с той девушкой, которую он вчера пригласил пообедать вместе. 	Вот так бывает в жизни: существует человек спокойно, не ожидая никаких осложнений, кроме неизбежных, запланированных и привычных. Но вдруг появляется такая маленькая, хрупкая, большеглазая девушка с тихим голосом - и погиб глава чудотворного кооператива. 	Или, по крайней мере, полагает, что погиб. 	Потому что если до сих пор ему казалось, что смысл его пребывания на Земле заключается в воскрешении людей, то теперь внезапно оказывается: главное - не воскресить, но рассказать об этом девушке, рассказать подробно, чтобы получить в ответ ее взгляд, исполненный уважения и даже, кажется, восхищения. 	Землянину не пришло в голову, что неплохо было бы, например, пригласить девушку в ресторан или еще куда-нибудь в этом роде. Он как-то сразу почувствовал, что суетность ей чужда, что она - человек во многом не от мира сего, и все модные и престижные развлечения для нее означают столь же мало, как и для него самого. А не почувствуй он этого, она и не задела бы его душу. 	И вот они бродили, бродили, бродили по улицам и переулкам великого и грязного города, и Землянин говорил, говорил, говорил не уставая. И все об одном: о своей работе. 	А девушка терпеливо слушала. Кажется, даже с интересом. И задавала вопросы. 	Правда, началось не с этого. 	Началось с того, что, когда они встретились в назначенный час (вы не поверите, но девушка не опоздала ни на минуту), Землянин застенчиво извинился: - Вы простите, как-то уж так получилось... Я вчера не успел спросить, как вас зовут. 	Глядя себе под ноги, она смущенно ответила: - Сеня. 	- Сеня? - удивился он. - Вот оригинально. А почему Сеня? 	- Потому что Арсена, - пояснила она. Есть такой рассказ: Арсена Гийо. Мама его очень любила. И назвала так... 	- Это прекрасно! - воскликнул Землянин, но тут же увидел, что девушка, вспомнив о своей маме, погрустнела вдруг и даже отвернулась - может быть, для того, чтобы он не заметил ее слез. 	- Да вы не волнуйтесь, Сеня! - горячо заговорил он. - Все с вашей мамой будет в совершенном порядке, она снова появится, и вы будете жить с ней. Уверяю вас, все будет просто чудесно! 	Тут Сеня подняла на него глаза. 	- Правда? - тихо проговорила она. - Знаете, я, конечно, уже слышала об этом, но как-то до сих пор по-настоящему не верю. Вы и в самом деле умеете воскрешать людей? 	- Ну, - сказал Землянин, - мы, собственно, это так не называем, у нас другая терминология... но можно, конечно, и так сказать. Не верите? Ну, вот моя мама, например. Ее ведь тоже... не было некоторое время. А теперь она прекрасно живет! Да вот вы заходите к нам - познакомитесь с нею, поговорите и убедитесь... 	- Спасибо... - почти прошептала она. - Но это и в самом деле... чудесно! Вы действительно чудотворец! 	- Ну, что вы, Сеня! Никаких чудес, только расчет и знания. 	- Наверное, это очень страшно, - сказала она. - Мне даже холодно становится, когда представлю: ночь почему-то, кладбище, разрывают могилу... 	Землянин искренне рассмеялся. 	- Ну, что вы. Сеня, при чем тут кладбище? Прах усопших мы не тревожим. Он нам не нужен. У меня совсем другой принцип. 	- Но ведь нужна же, наверное, какая-то основа? 	- Основа? Но вот если, допустим, решат восстановить храм Христа Спасителя, что же прикажете, - основой считать бассейн "Москва"? Или разыскивать именно те самые кирпичи, из которых храм был сложен? Кирпичи-то будут другими, надо полагать? 	- Ну да, конечно, - сказала Сеня и слабо улыбнулась. - Вы меня простите, я такая глупая... 	- Ну, что вы, - не согласился он. - Вы... вы... Одним словом... Да, чтобы восстановить храм, придется исходить из фотографий, чертежей, планов, воспоминаний... Но ведь вы не можете взять, скажем, фотографию, пусть даже рентгеновский снимок, поманипулировать с ним - и оживить. Это, быть может, одному Пигмалиону удавалось... А использовать их все же необходимо. Вот вы находитесь здесь. А еще лучше - дома, где посторонних совсем нет или их бывает очень мало... 	- У меня никого не бывает, - зачем-то вставила Сеня. 	- Это очень хорошо... Да, и вот когда вы там находитесь, незримая для глаза запись вашего присутствия происходит на всем окружающем: стенах, полу, потолке, мебели - не говорю уже о вашей одежде. Как на фотопластинке или, скорее, как на видеопленке. Но не только ваша внешность запечатлевается: ведь каждая клетка тела излучает, и сумма этих излучений так же неповторима, как узор на коже ваших пальцев. Отпечатки пальцев существовали всегда, но не сразу люди нашли способ их использовать. То же самое и в нашем случае. Невидимые отпечатки людей на всем окружающем существовали всегда, сколько существует человечество, но вот только недавно мне удалось найти методику их считывания и фиксации. Таким образом мы приходим к, условно говоря, рабочим чертежам, и это будет именно ваш чертеж - не мой, не Петрова и не Сидорова, причем вы на этом чертеже окажетесь именно такой, каковы вы сегодня - или были в момент, к которому записывать нет надобности, потому что она и не гибнет, это каждому ясно... 	- Вы не обижайтесь, - сказала Сеня и дотронулась до его руки. - Я ведь сказала, что я глупая... Но ведь все-таки надо, чтобы душа это созданное вами тело как-то... ну, одушевила? 	- Ну естественно, - сказал Землянин так, если бы ему предложили доказать, что один на один равно двум. - Она и одушевляет. 	- Как? 	- Знаете, Сеня, - сказал Землянин после небольшой паузы, - тут есть всякие технологические и другие тонкости, и без специальной подготовки их трудно... Я ведь ни одного из своих открытий и изобретений пока не патентовал и не собираюсь, откровенно говоря, так что не могу даже дать вам что-нибудь почитать по этому поводу... А знаете что? Если это дело вас интересует не только из-за мамы, но и, так сказать, более широко - идите ко мне работать ассистентом, что ли... Все поймете, всему научитесь и станете сами оживлять людей... Разве это не благородное дело, которому стоит посвятить себя? 	- Ой, Вадим Робертович, вы серьезно? 	- Неужели, Сеня, я стал бы с вами шутить об этом! 	- Ну, я не знаю... Я ведь вас совсем не... Да и вы меня... 	- Ну, хорошо, Сеня, - сказал Вадим Робертович как только мог решительно. - Давайте сделаем так: над моими словами вы подумаете, немедленно отвечать не надо. Поймите только, что люди нам все равно понадобятся: за нашим делом - громадное будущее! Это сегодня наш кооператив еще беден и не может позволить себе... Но именно потому всякий, кто сейчас придет нам на помощь... 	- А как вам представляется будущее? 	- Ну, это настолько ясно... Мы будем в специальных помещениях записывать людей еще при их жизни, желательно в годы расцвета человека, или, как говорили древние, акмэ. И впоследствии, если будут заявки на реставрацию этой личности, ее без всяких сложностей можно будет восстановить в наилучшем варианте... 	- А кто же будет подавать такие заявки? 	Землянин моргнул. 	- Ну, собственно, о таких деталях мы еще не думали, да и это, мне кажется, вопрос непринципиальный. Может быть, какие-то собрания граждан, комитеты, не знаю... Главное, что люди, чтобы удостоиться впоследствии такой заявки, волей-неволей начнут жить как-то лучше, станут честнее, добрее, отзывчивее, стремясь завоевать авторитет, уважение, любовь окружающих, наконец... 	- И настанет царство Божие на Земле, - сказала Сеня. 	- А вы не верите? Но в бессмертную душу - верите? 	- Вадим Робертович... вы воскресите мою маму? 	- Я ведь обещал уже! Неужели вы думаете, что я способен обмануть вас? Вас! 	Что-то такое прозвучало в его голосе, что Сеня внимательно взглянула на него и потупилась. 	- Хотите, - сказала она, - я вам почитаю стихи? 	- Конечно, хочу! - не задумываясь, ответил Землянин... 	Но тут мы с вами их покинем. Нескромно было бы и дальше подслушивать, а кроме того, как раз наступило самое время нам немного перевести дыхание.
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ

	1 	Грузовик ревел, как разъяренный буйвол, тупым носом едва ли не расталкивая толпу; люди расступались неохотно - казалось, опасность попасть под колеса мало кого пугала, словно бы все перестали бояться смерти. А может быть, так оно и было? Грузовик вновь и вновь взрыкивал, выпускал, подобно каракатице, синий непрозрачный шлейф, удушливый к тому же, шофер, до пупа высунувшись из окошка, извергал разные обороты речи, столь же плотные, как и выхлопные газы - ничто не помогало, и уже представлялось, что машина так никогда и не прорвется сквозь сплоченные ряды, не достигнет двора, забитого людьми еще плотнее даже, чем переулок. Двор был обильно расцвечен лозунгами и плакатами, вроде: "Ветераны имеют право!", "Заказам коренных москвичей - зеленую улицу!", "Партия коммунистов-монархистов призывает к восстановлению исторической справедливости", "Верните нам бабушек!" - да всего и не перечислишь, и не надо. Малочисленная группа милиционеров с трудом защищала рейчатую дверь кооператива от вторжения массового заказчика; капитан Тригорьев, надсаживаясь, что-то кричал толпе, но за ее слитным гулом ни слова не разобрать было, никакое усиление не помогало. Просто с ума сойти, что творилось нынче во Втором Тарутинском переулке, да и вчера, и позавчера ничуть не легче было. 	Грузовик наконец остановился, всего лишь на десяток-другой метров не довезя груз: большие аккуратные ящики из гладко обструганных досок с черными маркировочными надписями не по-русски. Шофер бесприцельно плюнул и закурил сигарету. Людей скапливалось все более. Кто-то истошно взывал: "Какой список идет? От какого числа?", в ответ ему другой не менее зычно добивался ясности: "Где запись? Заново кто записывает?". Совсем рядом с кабиной грузовика двое обменивались информацией: "Говорят, запись уже на следующий год идет, на апрель месяц". - "Нет, - отвечал собеседник, - вроде бы на июль уже". Тут в разговор негромко, ненавязчиво вступил третий: "Хотите быстрее? Здесь кооперативчик такой образовался, гарантируют исполнение за месяц". "Сколько берут?" - полюбопытствовал первый. "Шестьсот за голову", - кратко ответствовал предлагавший. "Ничего, - буркнул второй, - обойдемся". Борец за быстрое обслуживание не стал уговаривать - видимо, не очень-то гонялся за клиентурой пиратский кооператив, шестьсот рублей для многих теперь были деньгами несерьезными, большинство платило, не торгуясь. 	Вдруг шум усилился, но не повсеместно, а избирательно - в одном только направлении, и там началось некоторое дополнительное движение: люди сжимались, освобождая проход. Это появились среди людей двое, направлявшиеся к кооперативу, сразу узнанные многими: А.М.Бык шел, а с ним - Федор Петрович, оставивший казенную "волгу" на площади: ее здесь вряд ли встретили бы доброжелательно. Перед ними двумя и теснились люди, выделяя пространство для пути. Федор Петрович лишь солидно-укоризненно приговаривал: "Товарищи, товарищи...". Бык ступал молча, с видом крайне озабоченным. Завидев несколько в стороне застрявший грузовик, он сразу же повернул туда - люди и здесь очищали дорогу, хотя нельзя сказать, что кооперативные дельцы шли беспрепятственно: то один из толпы, то другой хватал за плечо, за рукав, заговаривал, пытался всучить какое-то письмо или кто знает, что там было; А.М.Бык никак не реагировал, Федор же Петрович никак не мог отказаться от привычного словечка: "Товарищи, товарищи...". К грузовику их все же пропустили. А.М. задрал голову. "Ты что загораешь?" - поинтересовался он сердито. "А тут проедешь? - обоснованно возразил водитель. - Сунется какая-нибудь глядь под колеса - ты сидеть будешь?". Не вступая в дискуссию по существу. Бык влез на высокую подножку и обратился к окружающим - негромко вроде бы, но все оказалось слышно: "Прошу пропустить машину с оборудованием, учтите: чем скорее смонтируем, тем больше примем заказов". Тут же отыскались в толпе энтузиасты порядка, заговорили, обращаясь к совести и разуму, стали теснить других, расчищая на этот раз уже широкую дорогу, шофер немедля завел мотор и тронулся. А.М.Бык так и не слез с подножки и ехал теперь, гордо возвышаясь над толпой, на лице его было выражение, как у гумилевского капитана - брабантские манжеты, правда, отсутствовали. Федор Петрович - ничего не поделаешь - шел вплотную за грузовиком, стараясь не отстать, но выражение лица имея такое, словно грузовик специально и ехал только для того, чтобы расчистить ему, Федору Петровичу, дорогу. Дышать, правда, трудно было, черт знает что испускал грузовик из выхлопной трубы, однако на что не пойдешь ради успеха любимого дела, а Федор Петрович успел уже кооперативное дело полюбить куда больше партийной работы - хотя связей с последней еще не порывал, потому что политическая погода была двусмысленной какой-то, звезды то затуманивались, то снова начинали сверкать ярко-ярко - звезды на генеральских погонах, конечно, другие Федора Петровича не интересовали. 	Доехали. А.М.Бык тут же стал скликать доброхотных грузчиков. Федор Петрович не забывал добавить: "И список, товарищи, составьте всех, кто будет участвовать, список учтем!". Уговаривать не пришлось, ящики сняли и понесли на руках бережно, как сырые яйца - хотя от последних уже как-то отвыкли, но навыки сохранились. Милиционеры у дверей вежливо пропустили начальство и снова неумолимо сомкнули строй; правда, никто и не пытался прорваться: все понимали, что там, за дверью, идет тонкая работа и помехи только повредят. А.М.Бык и Федор Петрович вступили в лестничную прохладу и полумрак. "Уф", - сказал Федор Петрович, утираясь платком. "А ты как думал?" - ответил на это А.М.Бык. 	Но и тут, внизу, покоя не было. Та часть подвала, что не столь давно еще дремала в пустоте и паутине, явно преображалась: ремонт уже завершился, на забетонированном и покрытом пластиком полу монтировали оборудование, шесть ванн стояли в ряд, не такие, как та, первая - старая бытовая, с отколовшейся местами эмалью, но шведские, фаянсовые, белоснежные, со специальными креплениями для колпаков, накрывавших их во время процесса. Дальше, позади операционного зала - так называлось теперь это помещение, - в другой комнате, тоже просторной, где капитан Тригорьев едва не сломал ногу при своем незаконном вторжении в кооператив - стояли компьютеры, другая дверь вела в щитовую, еще одна - в растворную (конечно, не раствор для каменщиков приготовлялся там, но те тонкие субстанции, из которых все мы состоим - и вы, и вы тоже). Складское помещение оказалось слишком тесным, настоящий склад еще предстояло создать. "Дозаторы привезли, - сказал А.М.Бык бригадиру монтажников (кооперативных, разумеется, высокооплачиваемых, но зато и работяги были сплошь кандидаты и доктора технических, один только затесался физико-математических, и еще один, что было вовсе уж непонятно - филологических наук), - и центрифугу тоже. Сейчас начнут спускать. Готовы?". Бригадир только кивнул, не теряя времени на разговоры. 	Отсюда А.М.Бык и Федор Петрович направились на старую территорию - в ту, левую половину подвала, где еще недавно А.М. тратил свое драгоценное время на то, чтобы лично объясняться с заказчиками. Теперь на его месте (но стол был уже другой, куда более достойный) сидел молодой человек, так одетый и причесанный, что его и в Министерство Иностранных дел не стыдно было бы посадить; у Федора Петровича таких молодых людей было множество на примете, с улицы сюда никого не брали. 	До сих пор мы с вами попадали в этот подвал в идиллические времена, когда тихо здесь было, тепло и спокойно. Не то теперь. В комнатке толпились стар и млад, обоего пола. Тихий старичок, неиссякаемо печальный, сидел на стуле в дальнем от двери углу, и непохоже было, чтобы ему удалось когда-либо обратить на себя внимание; то же хотелось сказать и о двух старушках, оттесненных к самой стене - но терпение старости бывает беспредельным (терпеть - единственное, чему учит нас долгая жизнь), и старушки такие в конце концов своего все же добиваются. В большинстве же тут был народ тертый в очередях, ничего и никого не пугающийся и не смущающийся, привыкший ходить по чужим головам, переть грудью, разгребать локтями, а то и кулаками окружающую субстанцию, и если потребуется, хоть по потолку, но добираться до нужного места. Вот куда уходит энергия, сэкономленная в производственном процессе, которому беззаветно предаваться мы давно уже разучились. Как можно в такой обстановке работать, нам лично совершенно непонятно; молодого человека, однако, она нимало не беспокоила, и он вдумчиво, не тратя лишнего времени, разговаривал с очередным клиентом, кому повезло только что опуститься на тот самый стул, на котором сиживал при нас капитан Тригорьев, участковый инспектор. 	- Итак, - сосредоточенно спрашивал молодой человек, - сколько лет, вы говорите, было утраченному? 	- Тринадцать, - отвечал собеседник, непроизвольно всхлипывая. 	- Значит, год рождения семьдесят седьмой... Имя, отчество, фамилия? Не спеша и отчетливо, пожалуйста. 	- Влажной. Блажной Иван Федорович... 	- Какова же причина столь печального события? 	- Это какого события? - звучало настороженное. 	- Да смерти, понятно. Умер, умер отчего? 	- Да от старости, от чего же другого. Пора пришла, и умер. И убедительная просьба - вернуть безутешным... 	- Так-с. Блажной Иван Федорович, умер от старости... Э-э, постойте-ка! 	- Нет, это вы погодите! Как это - умер? Кто? 	- Блажной Иван Федорович. Только как это - от старости в тринадцать лет от роду? 	- Да вы что говорите-то! Вот он - я, перед вами сижу. Блажной Иван Федорович. Что же вы меня прежде времени хороните? Я жаловаться буду! 	- Это вы - Блажной? 	- Кто же еще? 	- И верно. В таком случае, кто покойник? 	- Ну Чарлик же! 	- Полностью - фамилия, имя, отчество... 	- Да какое отчество, если он кот? 	- Кот? - Как ни странно, молодой человек ни в малой мере не утратил самообладания. - Не по адресу "обратились. Животных не восстанавливаем. Только людей. 	- Ну, - звучало уже не агрессивно, а почти ласково. - Раз людей можете, то уж одного котика для вас - раз плюнуть. Вы уж окажите содействие, я вам очень благодарен буду... 	И рука просителя сделала как бы непроизвольное, легкое, но для внимательного взгляда ясное движение к внутреннему карману. 	- Котов не восстанавливаем, - повторил молодой человек в той же тональности. 	- А вот и нет! - заговорил заказчик уже целой октавой выше. - Восстанавливаете котов. Доказать могу! Значит, только своим, да? Так получается? 	- Было два таких случая, - с неиссякаемым терпением объяснил молодой человек. - Кот и канарейка. Их запись не удалось отфильтровать от записей основного объекта, и они восстановились. Как своего рода побочные явления. Если бы вы заказали восстановление кого-либо из близких, то случайно могло бы и там... Но вы же видите - мы и людей всех не можем удовлетворить, а вы хотите, чтобы мы на кошек время и место расходовали. Негуманно, гражданин. 	- Кого-нибудь из близких, - сказал Блажной Иван Федорович, - мне в наши времена не прокормить. Сами знаете. А на кота еще хватило бы... 	Но на лице молодого человека уже возникло такое фундаментально-непреклонное выражение, что неудачливый заказчик невольно приподнялся, а клиент, дышавший ему в затылок, сделал движение, чтобы занять стул - и с изумлением убедился, что на стуле уже сидела одна из тех старушек, которых только что едва не по стене размазали - и уже объясняла свою потребность невозмутимому молодому человеку... 	А.М.Бык и Федор Петрович увиденным остались довольны и вышли, чтобы теперь подняться по лестнице наверх. Не так давно тут еще жили люди, однако, благодаря усилиям Федора Петровича и вложенным средствам, весь этаж теперь был освобожден, и в нем разместилась контора с бухгалтерией и прочими нужными подразделениями. У А.М.Быка был тут свой кабинет, а для Федора Петровича помещение только еще ремонтировалось, поскольку он пока еще не переизбрался и ждал конференции. Перед кабинетами, как и полагается, находилась приемная, небольшая, но комфортабельная. В ней за изящным столиком сидела секретарша, дама неполного среднего возраста, эффектная и строгая; на вошедших она, однако же, взглянула ласково. Звали даму Сирена Константиновна. 	- Что нового, Рена? - поинтересовался А.М.Бык прежде, чем проследовать в кабинет. 	- Все в порядке, - ответила она голосом низким и приятным. - Принято шестнадцать заказов, два выданы, два в процессе. - Данные эти она считала с дисплея, поскольку ее рабочее место было оборудовано компьютером (ай-би-эмовским: отечественный - слишком большая редкость). 	- Каменный век, - сказал А.М.Бык, обращаясь к обоим присутствующим. - Если мы вскоре не начнем выпускать продукцию сотнями, народ нас просто растерзает. 	- Почему у вас окно закрыто? - недовольно спросил Федор Петрович. - Задохнуться можно. 	Задохнуться, правда, помешал бы кондиционер, но с открытым окном было бы, конечно, еще лучше. 	- Галдеж, - ответила Сирена Константиновна. - Невозможно работать, Федор Петрович. 	И, словно подтверждая слова секретарши, гул за окном еще усилился. А.М.Бык подошел к окну и решительно распахнул его. Сирена Константиновна зажала уши. Бык высунулся. 	Дополнительный шум возник оттого, что какая-то не очень многочисленная группа людей, при галстуках и кейсах, ухитрившись как-то пробиться к милицейскому посту, теперь весьма желала быть пропущенной, в ответ на что капитан Тригорьев просил не создавать беспорядка и встать в общую очередь на запись. Главарь же группы, потрясая каким-то удостоверением, настаивал на своем. 	- Павел Никодимович! - крикнул сверху А.М.Бык. - Кто это там качает права? 	Участковый инспектор пожал плечами. 	- Да какая-то ревизия вроде... 	- Что за ревизия? - насторожился А.М.Бык. 	- Что за ревизия? - транслировал капитан Тригорьев. 	- Районного финансового отдела, - холодно ответил предводитель группы. - И налоговой инспекций. Согласно решению райисполкома. 	- Пропустите, - распорядился А.М.Бык, выпрямился, затворил окно и сказал соратникам: 	- Новые новости. 	- Что там? - поинтересовался Федор Петрович. 	- Ревизия районного масштаба. 	- Ага, - сказал Федор Петрович и ухмыльнулся. - Не выдержал все-таки коллега. Решил подставить ножку. 	- Кто? 	- Да здешний хозяин. Считает, что я ему дорогу перебежал. А кто виноват, если он вовремя не подумал, куда податься... Сирена Константиновна! Соедините меня с - ну, вы знаете: с Седовым. 	- Сию минуту, - откликнулась секретарша с готовностью. - Из кабинета? 	- Да, - согласился Федор Петрович. - Так, чтобы я с ним говорил, когда они войдут. 	- Думаешь? - спросил А.М.Бык. 	- Так лучше, - ответил Федор Петрович. 	- Тебе виднее, - согласился А.М.Бык. - А не покатят потом? 	- Кому? - спросил Федор Петрович с обильной иронией в голосе. Бык только кивнул, считая, видимо, тему исчерпанной. 	Федор Петрович скрылся в кабинете, а в приемную уже входили ревизоры. 	Было их, ни много, ни мало, семь человек, все - в государственных, в узенькую полосочку, костюмах, аккуратненько причесанные и крайне серьезные. Возглавлял их небольшого росточка рыжеватый мужчина с гордо запрокинутой головкой. 	- Безмыльцев! - представился он громко и отчетливо. - Попрошу указать нам удобное для работы место и выдать всю документацию. 	- Прошу в кабинет, - сухо пригласил А.М.Бык. 	- Одну минуту, - остановил его Безмыльцев. - Хочу заранее предупредить вас: в случае, если помещение нас не удовлетворит, будем разговаривать в моей машине, где все сказанное запишется на магнитофон. И уж будьте уверены, вы скажете все, что я от вас потребую! 	- Прошу, - еще суше повторил А.М. 	В кабинет все они вошли как раз в тот миг, когда Федор Петрович говорил в телефон: 	- Николай Варфоломеевич, опять работать не дают, снова какая-то ревизия, уж не знаю, чего они хотят, просто делами некогда заниматься. Никак не могут отрешиться от навыков, понимаешь ли, командно-бюрократической системы... - Он помолчал и послушал. - Кто возглавляет? Сейчас... 	- Безмыльцев, - подсказал А.М.Бык. 	- Безмыльцев, - сказал Федор Петрович в трубку. - В кино? Не знаю, может и тот самый... Ах, вы знаете? Стукач? Ну, может быть, нам-то от этого что? Да пусть он хоть десять раз бабник, это еще не основание, чтобы он являлся сюда с какой-то шайкой... 	- Я попрошу! - грозно сказал Безмыльцев. 	- Пожалуйста, - сказал Федор Петрович, протягивая ему трубку, из которой и сейчас доносился чей-то командный голос. 	Товарищ Безмыльцев сделал отвергающий жест. 	- Не хочет разговаривать, - перевел Федор Петрович это движение на язык слов. - Примете меры? Хорошо, Николай Варфоломеевич, мы рассчитываем. Да? Не сомневайтесь. Все будет в порядке. 	Он положил трубку. 	- Я человек твердый и решительный, - отрекомендовался Безмыльцев. - Так что будьте любезны выполнить мою просьбу. Учтите: у меня и здесь в кейсе имеется включенный диктофон. 	- А пожалуйста, - сказал А.М.Бык. - Работать можете здесь. Это, конечно, чужой кабинет, но другого пока предоставить вам не можем. Документацию? Сию минуту. - Он подошел к столу, нажал кнопку. - Сирена Константиновна? Документацию, пожалуйста, ревизорский комплект. 	Уже в следующую секунду в кабинете возникла Сирена Константиновна, державшая в руках стопку футляров с дискетами. 	- Вот здесь все, пожалуйста, - сказала она и положила дискеты на стол. 	- Тут все, с самого начала деятельности, - сказал и А.М. - Ну, не будем больше отвлекать вас. Работайте. 	Наступила пауза. 	- А, собственно, где же документация? - не совсем уверенно спросил один из узкополосатых. 	- Вот это она и есть, - сказал А.М.Бык. 	- Где же накладные, платежные требования, соглашения, ведомости, договоры? 	- Да здесь все! - повторил А.М.Бык с некоторым уже нетерпением. - Вам что, бумажки нужны? Это, извините, уровень застойного периода. Вот компьютер - приступайте... 	- Попрошу не саботировать! - грозно произнес Безмыльцев. - Немедленно предоставьте все необходимое! 	- Им, наверное, распечатки нужны, - предположила Сирена Константиновна. 	- Ну, это вам придется неделю ждать, - сказал А.М.Бык с некоторым пренебрежением в голосе. - У нас и бумаги столько нет в конторе, шутка ли. Что же, приходите завтра, что-нибудь попробуем... 	Полосатая шестерка нерешительно глядела на Безмыльцева. 	- Хорошо, - сказал он твердо и решительно. - В таком случае, сегодня мы ознакомимся с вашим производством. Все равно нам предстоит все проверить на вредность, на экологичность, уровень охраны труда... 	- И пожарную опасность, - подсказал один полосатик. 	- И пожарную опасность, вот именно. 	- А пожалуйста, проверяйте, - сказал А.М.Бык, делая широкий жест. - Здесь, в приемной, в прихожей - где угодно. 	- Нам угодно прежде всего в цех, - сказал Безмыльцев. 	- А в цех посторонним доступ запрещен, - сообщил А.М.Бык. 	- Значит, мы, по-вашему, посторонние? 	- Федор Петрович, - сказал А.М. - Разве они только по-моему посторонние? 	- Я стою на той же точке зрения, - ответил Федор Петрович. - А вы. Сирена Константиновна, как полагаете? 	- О, точно так же, - сказала Сирена Константиновна, обаятельно улыбаясь. 	- Ах, вот как! - сказал Безмыльцев грозно. 	Неизвестно, что услышал бы он в ответ. Но как раз в этот миг за окном снова усилился шум, производимый прежде всего чьим-то пронзительным голосом - и голос этот, видимо, был знаком Безмыльцеву. Он заторопился к окну. 	- Отворите, пожалуйста! - выразил он настойчивое пожелание. 	А.М.Бык с готовностью отворил, и Безмыльцев высунулся. 	- Эсхил Вильямович! - завидев рыжую головку, возопил обладатель оперного фальцета. - Там на углу вашу "вольву" шпана курочит, стекла уже повыбивали, сейчас крышу топчут! 	- Милиция! Куда смотрит милиция! - твердо и решительно воззвал Безмыльцев. 	Милиция, стоявшая внизу, именно в это время с интересом смотрела на него, не покидая, однако, доверенного ее вниманию поста. 	Товарищ Безмыльцев сделал движение, едва не перенесшее его по другую сторону окна, но вовремя удержался и повернулся к присутствовавшим в кабинете. 	- Вот видите, - с грустью сказал Федор Петрович. - А поговорили бы с Николай Варфоломеичем, может быть, и обошлось бы добром... 	Безмыльцев дико глянул на него и вылетел в дверь, с места развив вторую космическую скорость. Его команда последовала за ним - без такой, впрочем, прыти и с выражением сдержанного сочувствия на лицах. 	- Есть мнение, - сказал Федор Петрович, - считать инцидент исчерпанным. 	- Целиком поддерживаю, - ответил А.М.Бык. - Давайте-ка работать, дела невпроворот... Как, заказ Тригорьева у нас пошел в производство? 	- Сейчас в процессе, - немедля ответила Сирена Константиновна. 	- Надо, надо, - одобрительно сказал Федор Петрович. - Они по совести служат. 	- Только ли они, - сказал А.М.Бык. 	Федор Петрович лишь усмехнулся.

	2 	Многое изменилось, не правда ли, с тех пор, как мы впервые оказались под кровлей кооператива? 	А ведь скоро сказка сказывалась, да не скоро дело делалось. Ускорилось же оно тогда, когда А.М.Бык совместно с Федором Петровичем решили, что есть уже все основания выводить кооператив на глубокую воду. 	Механизм такого вывода прост, хорошо отработан и обоим нашим деятелям (впрочем, Федору Петровичу в большей степени) был досконально известен. Поэтому начали они с того, что пригласили журналиста из большой популярной газеты "Дни нашей жизни". 	Газетчик направлялся на свидание с кооператорами без особого воодушевления. Захваченный, как и все мы, магистральными событиями преобразования нашей жизни, он занимался в эти дни преимущественно тем, что пытался проанализировать сходства и различия великого множества рецептов радикального и коренного улучшения экономики, политики, экологии, морали и нравственности - того великого множества, какое к описываемому нами времени успело не только возникнуть, но стало уже как-то и надоедать всем, начиная с первых людей руководства и кончая контингентом домов для престарелых. Однако, увидев и услышав, корреспондент, что называется, загорелся и набрал материала на три больших стояка в газете, из которых после всех сокращений, неизбежных в любом периодическом издании, два четырехколонных стояка все же получились и были опубликованы почти без промедления как раз в дни переговоров между Президентом СССР и Председателем Верховного Совета РСФСР по поводу пятисот дней. 	Разговор с журналистом происходил в той самой лаборатории, где в те дни стояла, как мы помним, всего лишь одна старая ванна, в которой тем временем возникал очередной клиент. Присутствовали, кроме обоих директоров. Землянин и девушка Сеня, к тому времени начавшая уже постигать тайны необычного ремесла, которое, подобно шахматам, относилось частью к науке, частью же к искусству, и только от игры в нем ничего не было, и от политики, возможно, тоже. Сеня, впрочем, в разговоре не участвовала, хотя корреспондент и пытался было ее вовлечь; вообще, у мужчин при виде ее почему-то сразу возникало желание вовлечь ее во что-нибудь. Сеня не поддалась и лишь тихо сидела в теплом уголке на табуретке; было у нее такое свойство - присутствуя, как бы исчезать для всех, как если бы она умела становиться невидимой. Потом, по ходу разговора, появлялись в лаборатории и другие люди. Но не станем забегать вперед. 	Журналист, увидев обстановку лаборатории, сперва покрутил носом: впечатления вся эта свалочная арматура не производила. Нехотя стал он слушать, потом потребовал доказательств, еще потом - свидетелей. Предусмотрительный А.М.Бык их, как вы уже поняли, подготовил, и когда пятым по счету дал свои показания капитан милиции Тригорьев, журналист уже почти поверил, когда же - шестым - перед ним предстал Амелехин А.С. и мягко и проникновенно сказал: "Писатель, глядь ты, глядь, слушай внимательно, банные ворота, пусть мне спать у параши - здесь не лапшу варят, тебе на уши вешать, глядь буду, верь профессору, он меня лично вытащил, я там полный срок отлежал - десятку в строгой изоляции, и это, хочешь, вся кодла тебе подтвердит - хочешь, глядь?", - когда он это сказал, журналист поверил окончательно и стопроцентно и зарядил в аппарат новую кассету. Потом свидетели вышли, причем с порога Амелехин еще раз намекнул: "Смотри, глядь, если что не так будет - как бы не пришлось профессору и тебя вытаскивать, а очередь сейчас длинная, успеешь отвыкнуть жить!" - но это уже лишнее было, газетчик уже уверовал и стал сторонником и даже поклонником. 	Вот и все, чем мы хотели предварить официально опубликованный текст. Копирайт, напоминаю, принадлежит газете "Дни нашей жизни", при перепечатке ссылки на нее обязательны. Привыкайте вести себя по-людски. 	"Журналист: Знаете, Вадим Робертович, даже в наше время коренных перемен как-то трудно всерьез произносить и принимать такие сочетания слов, как "воскрешение людей", к которым мы всю жизнь относились, как бы сказать, несерьезно, что ли. С вами так не было? Вы сразу привыкли? 	Землянин: А мы этих слов как раз и не употребляем. Они, я бы сказал, слишком эмоциональны, а у нас тут на протяжении почти всего процесса - точная наука и техника. Восстановление - вот термин, которым мы чаще всего пользуемся. Восстановление народного хозяйства, восстановление ленинских норм партийной жизни - это ведь все было? Ну, а у нас - в буквальном смысле слова восстановление человеческой личности. Всего лишь, и никаких эмоций. 	Ж.: И вот вся эта техника, все то, что я вижу вокруг... 	А.М.Бык: Производит убогое впечатление, не так ли? Да, это все буквально подобрано по домам, по свалкам, начинали ведь с нуля, денег не было, спонсоров так и не нашли... Но ведь не это главное. Вот вы - человек пишущий и знаете: разве для того, чтобы написать хорошую книгу, обязательно нужен мраморный стол? Нет, на мраморном хорошо играть в биллиард, а книгу можно и на кухонном написать, и на табуретке можно. Вот мы и начинали с табуретки. 	Ж.: И добились, судя по тому, что я увидел и слышал, блестящих результатов. 	З.: Я бы так не сказал. Во всяком случае, если в слово "результаты" вкладывать практический смысл. Вот смотрите: процесс восстановления человека, или, как мы тут на своем жаргоне говорим, "ванна" занимает неполных четверо суток. Значит, если мы хотим восстанавливать ежедневно по одному человеку, нужны как минимум четыре ванны, а у нас - одна. А что касается самой теории и конструкторских разработок, то они возникли, когда кооператива еще не было, это продукт индивидуальной трудовой деятельности. 	Ж.: Вашей деятельности. 	З.: Ну, было бы глупо отрицать это. Но, как вы понимаете, моей заслуги в этом нет. 	Ж.: Простите, но этого я как раз не понимаю. 	З.: В самом деле? Ну, подумайте: Пушкин, скажем, создал великую поэзию. Или Гете. Их ли это заслуга? Нет, я считаю - это заслуга природы, создавшей их такими. Ведь создание этой поэзии было для каждого из них делом естественным и необходимым, их способом жизни. Пушкин не заставлял себя работать, напротив - тяжело переживал, когда работать не мог. Понимаете теперь? Для каждого из нас сунуть, скажем, руку в огонь - противоестественно, болезненно, опасно, для того, чтобы сделать это, нужно заставить себя; вот за такой поступок человека надо хвалить, это его заслуга. А если некто, скажем, в жаркий день полез в воду купаться - это что, заслуга? Нет, это естественный и приятный поступок, природа создала человека так, что в жаркий день ему и приятно, и полезно охладить свои кожные покровы при помощи относительно прохладной воды, а потом за счет ее испарения с поверхности тела... Вот так и со мной. Природа создала меня способным на это, мне очень нравилось заниматься теорией, а теперь и практикой, в чем же моя заслуга? Нет, если хвалить, то скорее уж тех, кто дал мне возможность осуществлять мои замыслы - вот как присутствующие здесь, например... 	Ж.: О них мы еще будем говорить. А сейчас хотелось бы услышать более конкретно: как вы начали думать об этом, как все стало получаться... 	З.: Знаете, я не уверен, что удастся все вспомнить... мне кажется, вы не прочь настроиться на то, что я - какая-то необычная личность, этакий вундерменш или юберменш... А я человек совершенно обычный, я бы сказал даже - обыденный, и родился общепринятым способом, и рос, и учился, не перескакивая через классы, в самой обычной школе, без уклона, и в детстве мечтал стать моряком, а не физиком и не кибернетиком; и, когда приходило время, вступал, куда полагалось, а куда мне не полагалось по разным причинам - не вступал, и где не надо было быть - не бывал, и в чем не надо было участвовать, - не участвовал, рос тихо, а потому и не привлекался, не подвергался и не имел. Зато поступил, хотя и с некоторым запозданием и не могу сказать что беспрепятственно, туда, куда хотел, а хотел я туда, где были теорфизика и кибернетика - тогда она только-только перестала быть буржуазной лженаукой. Учился неплохо, и неплохо же проходил практику на одном московском предприятии, так что хотя закончил и без красного диплома, но на меня уже была заявка, и я остался тут. Узкой специальностью моей были некие измерительные приборы... 	Ж.: Вы не могли бы поточнее? Видимо, здесь вы приближаетесь уже к сути... 	З.: К сожалению, поточнее не имею права. 	Ж.: То есть я понимаю так, что за границу вы не ездите? 	З.: Да, невыездной из соображений безопасности - но последний год уже... Зато по стране я поездил много. Вместе с моими приборами, разумеется, то есть теми, в разработке которых принимал участие, меньшее или большее, и которые я обслуживал, и уже считался заметным специалистом в этой узкой области... Кстати, именно в одной из командировок, когда проводилась очередная серия измерений - ну, после испытания изделия - мне удалось подметить один побочный, возникавший в процессе измерений эффект. Он был непредвиденным и, кроме того, совершенно ненужным, никому не мешавшим и не помогавшим - однако же, неизбежным. Ну вот, чтобы вам было яснее, приведу такой пример: ночью в темноте вы, чтобы увидеть нечто, вам нужное, направляете на него луч света. И видите. При этом вам все равно, начало ли это "нечто" при освещении отбрасывать тень, или нет: она вам не помощь и не помеха, ее вполне могло бы не быть - однако же она есть, и без специальных ухищрений вам от нее не избавиться. Вот мне и удалось увидеть нечто, в принципе подобное этой неизбежно возникающей тени. Самое удивительное - что я почти сразу догадался о сущности явления, но понимание перспектив пришло позже, куда позже! 	Ж.: То есть, именно тогда и совершилось открытие? Что же - вы выскочили из ванны с криком "Эврика"? 	З.: Не совсем так. И по многим причинам. Во-первых, я был одет, а ванны в радиусе многих километров просто не было, да и выскакивать из укрытия в тот миг было бы крайне опасно для здоровья. А во-вторых, я люблю семь раз измерить, а потом еще семь, и только тогда хвататься за ножницы. Так что тогда я просто-напросто промолчал. Зато очень много думал. Потом; через несколько месяцев, было еще одно испытание - и эффект подтвердился и на сей раз. Еще через полгода - то же самое. А в промежутках сперва были одни только мысли, потом уже кое-какие прикидки на бумаге, - перейти на компьютер я еще не решался, мне казалось, что это нарушило бы интимность процесса, все-таки компьютер - это не я, это уже кто-то другой... Попытки найти нужную математику, потом стали появляться какие-то схемы, крайне примитивные, наивные, как я сейчас вижу... Но если неотступную мысль можно без особых натяжек сравнить с обуявшим бесом, то могу сказать, что лукавый уже вселился в меня и чем дальше, тем больше одолевал и толкал на всякие, не очень разумные, быть может, поступки. Во всяком случае, тогда так казалось. 	Ж.: Например? 	З.: Ну, например, я добился перевода из моего учреждения в другое, хотя при этом потерял очень ощутимо в зарплате. 	Ж.: Перестали платить за степень? 	З.: Нет, остепениться я и до сегодня не собрался, как-то не было нужды... Просто там должность была пониже, да и уровень всего хозяйства другой. Зато я получил доступ к вычислительной технике такого уровня, какой... какой я даже и не знаю, откуда у нас возник. То есть откуда географически - ясно, но каким образом... 	Ж.: Ну, в конце концов это не имеет решающего значения. Важно то, что вы туда попали. 	З.: К тому времени я уже достаточно четко представлял те возможности, какие раскрывал мой побочный эффект, и угадывал даже тот путь, каким следовало двигаться, чтобы осуществить эти возможности на практике. Пришла пора создавать принципиальную конструкцию аппаратуры, а затем и перевести замысел с бумаги в материал. 	Ж.: И тогда... 	З.: Нет, совсем еще не тогда. Я понял лишь, что мне надо уйти и из этого учреждения, чтобы пополнить мое образование, а именно - заняться химией. Это, как вы понимаете, еще более разрушительно сказалось на моем бюджете... 	Ж.: Интересно, как отнеслась к этому ваша семья? Жена? 	З.: Ну что вы, я не женат и никогда не был. Конечно, такой жизни ни одна женщина, я думаю, не выдержала бы. Ну, может быть одна из десяти тысяч, но ведь ее еще найти надо. Инфляция уже и тогда ощущалась, хотя не так, конечно, как сейчас. 	Ж.: Ну, это уже другая тема. Итак, пришла пора химии... 	З.: Она завершилась почти одновременно с созданием первой действовавшей установки. 	Ж.: Кто помогал вам в ее создании? 	З.: Никто, я ее сделал сам, руки у меня растут нужным концом, недаром, наверное, предки мои были ремесленниками... 	Ж.: Да, слава русских ремесленников известна. 	З.: Совершенно верно. Май предки, правда, были немецкими ремесленниками, но это дела не меняет. Если бы я сам не научился - не представляю, как смог бы я платить и слесарям, и стеклодуву, и электронщикам, да еще и несунам - тем, у кого приходилось доставать нужные детали... Одним словом, действующая модель возникла, и я стал думать об ее практическом применении. 	Ж.: Вот тут мы подошли к вопросу, который меня очень интересует. Скажите, Вадим Робертович: вынашивая свой замысел и воплощая его в материале - думали ли вы о последствиях, какие неизбежно возникнут, если ваше устройство начнет применяться? Или для вас, как для многих представителей научного и технического мира главным было - создать, а там хоть трава не расти? Вы не думали о том, что ведь и впрямь бывает - трава перестает расти после реализации... 	З.: Я понимаю вас. Но скажите, можно ли в этом винить творцов? Виноват ли Резерфорд в Хиросиме или Маркс в... много в чем? Ученый - не пророк, и если пытается пророчить, то, как правило, ошибается: познание сегодняшнего и предвидение будущего - вещи принципиально различные, да и некогда ученому всерьез предсказывать, это ведь страшно трудоемкое занятие, а он занят своими делами... Вообще я думаю, что это задача, решения не имеющая из-за внутренней противоречивости самой проблемы, в свою очередь проистекающей из внутренней противоречивости самого человека. Так что сколько бы мы об этом ни говорили... 	Ж.: Следует ли это понимать так, что соображения чисто морального свойства вас не занимали? В морально-этическом аспекте вы все это не пытались увидеть, дать оценку? 	З.: Таких аспектов может быть множество. Что конкретно вы имеете в виду сейчас? 	Ж.: Вы ведь понимали, что сделали дело не рядовое, а принципиальное, последствия которого предусмотреть трудно, но сразу ясно, что они могут быть грандиозными. Так вот, не является ли отступлением от гражданской этики то, что вы не только не предоставили своего открытия государству, но даже словом не обмолвились, хранили втайне до поры, пока не возникла возможность использовать его в своих корыстных интересах. Вы уж не обижайтесь, Вадим Робертович, но ведь такая мысль неизбежно возникает. 	З.: Нет, я не обижаюсь, вопрос совершенно уместен и, я бы сказал, закономерен. Да, среди многих путей реализации моих замыслов я анализировал и этот. Скажу больше: одно время даже к нему склонялся. Однако по зрелом размышлении такую возможность отбросил. 	Ж.: Почему же? 	З.: Мне кажется, это легко понять, тут все лежит на поверхности. Во-первых, предоставить государству по сути значило - подарить, а я не столь богат, чтобы делать подобные подарки. 	Ж.: Ну, почему же так? Неужели государство не вознаградило бы вас? 	З.: Далеко не уверен. Для государства я просто изобретатель. Вам приходилось заниматься изобретательскими проблемами? 	Ж.: Непосредственно - нет, но вообще-то я в курсе. 	З.: Тогда незачем и объяснять. Пойти по этой дороге означало бы - похоронить мое дело без больших надежд на воскрешение. И за чисто номинальное вознаграждение. А через год-другой убедиться в том, что мои идеи и конструкции успешно используются - в Штатах, Японии, Германии, мало ли где, только не у нас. 	Ж.: Но вы могли предварительно сделать сообщение в серьезном научном журнале, и тем самым обозначить ваш приоритет... 	З.: Ну, в добродетельную науку я уже давно не верю. Она стала таким же средством завоевания теплого местечка под солнцем, как, скажем, управленческая карьера или торговля. Но допустим, я в какой-то форме предоставил бы свои материалы государству: как бы оно их использовало? Кто контролировал бы восстановление людей? Мы с вами? Вряд ли. И, следовательно, кого стали бы восстанавливать? Мне кажется, нет нужды объяснять. Я не хотел, чтобы моя работа стала еще одним источником привилегий - их и без того, по-моему, достаточно. 	Ж.: Интересная позиция. Но скажите: насколько я понимаю, всех, на кого могут возникнуть заказы, вы восстановить не в силах? 	З.: Разумеется, нет. Сейчас вообще речь идет о единицах, но даже и когда дело встанет на прочную основу, можно будет говорить лишь о каком-то небольшом сравнительно количестве... 	Ж.: Мне только хотелось, чтобы вы сами это признали. Значит, какой-то отбор всегда останется необходимым? 	З.: Это не вызывает сомнений. 	Ж.: И в то же время вы не хотите, чтобы этим отбором занималась, скажем так, авторитетная группа людей. 	З.: Не хочу. Один великий человек, наш современник, в молодости способствовал решению крупнейшей научно-технической задачи, а потом; когда понял, какие опасности для людей таит в себе плод его труда, ему пришлось взывать к весьма, весьма авторитетным людям - и, как вы знаете, безуспешно. Я не хочу взывать и потому не собираюсь выпускать дело из своих рук. 	Ж.: Но ведь кто-то же должен решать? Кто же? 	З.: Я. 	Ж.: Но почему именно вы? Считаете себя лучше, выше, справедливее других? 	З.: Таких иллюзий не питаю. Но тут действует простая арифметика. Скажем, вы создали комиссию по отбору кандидатур - из десяти, допустим, человек. У каждого из этих десяти будет, самое малое, один свой личный заказ. И еще один - не свой, но, так сказать, лежащий близко к сердцу. А кроме того - у каждого будет право на свою ошибку. Вот вам десять спецзаказов, плюс еще десять и плюс десять ошибок. И это при условии, что в прочем комиссия будет единогласна. Но ведь так не бывает. Далее, сам состав комиссии станет предметом споров, дискуссий, торгов, компрометации, шантажа, интриг - и так далее, и тому подобное. Всего этого я хочу избежать. У меня был один личный заказ - его я уже реализовал; один, возможно, близкий к сердцу - его я реализую в ближайшем будущем. И, допустим, одна ошибка - ее, думаю, я уже сделал. Вот и все издержки. А споров о составе не будет: только я мог решить этот вопрос, и я его решил. 	Ж.: Дорогой Вадим Робертович! Отдаю должное вашей убежденности, но ведь нельзя же так! Ведь не ребенок вы, а взрослый вроде бы человек, газеты читаете... Читаете? 	З.: Не вполне регулярно... но вообще, конечно. И за съездами наблюдал, и за сессиями частично... Но у меня мама все читает и смотрит, она меня информирует о важнейшем. 	Ж.: Значит, вы должны хоть в общих чертах представлять, что делается в стране! 	З.: Естественно. Я вот ваши статьи с удовольствием читаю... 	Ж.: Дефицит, инфляция, межнациональные конфликты, забастовки... Товарищ дорогой, мало ведь что-то изобрести, надо еще и подумать: ко времени ли? Чего сейчас от этого будет больше: пользы для страны, или вреда? 	З.: Да какой же от этого может быть вред? 	Ж.: Самый натуральный. Даже при беглом взгляде видно. Вот вы воскресили, допустим, свою маму... 	З.: Восстановил. Да вы поймите правильно: тут дело не в том, что она - моя мама... Нет, и в этом тоже, конечно, но главное - есть ведь такая медицина, трагическая, когда врач новое средство испытывает на себе на первом. А я себя реставрировать, понятно, не мог, я жив пока, а два одинаковых Землянина - кому они нужны? Еще перессорились бы... Хотя, конечно, если бы мы сейчас работали вдвоем... Но это мне тогда просто не пришло в голову. А если не на себе, то испытываешь новое так, чтобы если и причинить кому-то боль, то лишь себе: а вдруг окажется что-то не так? Вот почему я, а не потому... 	Ж.: Да не об этом речь! Но вот воскресили вы свою маму, да? Пенсия сейчас ей требуется? Несомненно. А вы следили за продвижением законопроекта о пенсиях? Видимо, нет - иначе подумали бы. Пить, кушать вашей маме надо? И всем другим таким же? Безусловно. А у государства нет денег, и в стране не хватает продуктов, и здравоохранение разваливается - да мало ли... 	З.: В конце концов, моя мама может на худой конец обойтись и без пенсии, я ведь работаю, и это для нее скорее моральный фактор. И при каждом заказе мы уточняем: берут ли на себя те, кто просит о восстановлении, обязательство содержать... Еда - ну, сколько она там съест, старый человек... Да и сам я мяса, например, практически не употребляю, так что пресловутая колбасная проблема... С другой стороны, государству вся моя работа не стоит ни копейки, я ведь не прошу никаких средств, даже материалов, хотя с ними приходится страшно крутиться, покупаем втридорога все, кроме воды, даже хлористый натрий сейчас исчез из магазинов... Единственное, что нужно этим людям - это их гражданские права! 	Ж.: Да не в матушке вашей дело, я искренне желаю ей всяческих благ! Но поймите же: возникает прецедент! И очень опасный. Потому что стоит вам поставить дело, на промышленные рельсы - к чему мы придем? Ведь основная масса вашей, так сказать, клиентуры - люди потребляющие, но не производящие... 	З.: Не скажите, не только. Детская смертность у нас велика. 	Ж.: Да, и детская смертность тоже. А вывод? Мы еще с вами жилищного вопроса не касались, а если говорить о детях, возникают другие специфические проблемы: дошкольных учреждений, школ, педиатрии, послеродовых отпусков... Представляете, какая новая и неожиданная нагрузка ложится на экономику страны - на экономику, которой, если говорить серьезно, сегодня вообще не существует? Вот если бы вместо воскрешения людей вы придумали методику безболезненного и быстрого воскрешения экономики... Да, я понимаю: это не ваш профиль. Но поймите же и вы, насколько вы с вашими, безусловно, значительными открытиями сейчас не ко времени! Обождите, вот наладится хозяйство, справимся с инфляцией, сделаем рубль конвертируемым... Конечно, если бы вы могли наладить конвейерное производство рабочей силы, хотя бы крестьян... Впрочем, сейчас, когда у нас ожидается безработица миллионов этак в двенадцать, и этот вопрос, пожалуй, теряет актуальность... 	З.: Тут есть частность, которой вы, по-моему, не заметили. Мне ведь не обязательно реставрировать человека в том возрасте, в каком он почил. Если я смогу снять его запись в сорокалетнем или даже более молодом возрасте, то он таким и возродится, и о пенсии вообще речи не будет: он сразу с великой охотой включится, так сказать, в перестройку... Вы сомневаетесь? 	Ж.: Да как сказать... Вот вы представьте, что этому человеку сорок лет было, предположим, году в сорок пятом - пятидесятом. И он, естественно, будет мыслить в ключе тех лет. А тут вы ему - про сталинщину и все прочее. Да он вас без тени сомнения по стенке размажет и будет считать, что совершил благое дело. Это если он один. А если они начнут сотнями появляться? 	З.: Ну, таких и не умиравших много. Я сам, например, многих вещей понять не могу, хотя и стараюсь. Но тут, однако, получается, что вы отказываете человеку в восстановлении потому, что его политические взгляды могут оказаться иными - а это, по-моему, никак с демократией не соотносится. Я считаю, что право на восстановление является естественным правом каждого человека, разве не так? 	Ж.: Бесспорно, тут возникает целый пакет проблем. Наследование, жилищный вопрос, восстановление на работе... Тем хуже. Как будто мало у нас реальных проблем - вы хотите нам еще подбросить... Боюсь, Вадим Робертович, что хотя все преклонятся перед вашей, может быть даже, гениальностью и перед душой вашей, но вряд ли законодательная и исполнительная власть вас поддержит. 	З.: Ну хорошо, это все касается будущего. Но некоторое, небольшое количество людей уже восстановлено - им-то документы оформить можно? Ей-богу, не изменят эти люди общей картины, ничего не пошатнут и не нарушат. А для них это очень важно: люди-то живые! 	Ж.: Не уверен, что газета захочет поддержать вас в этом. На каком законном основании? Сделать так - значит, признать наше производство хотя бы де-факто. А уж потом вам просто не дадут его закрыть - такие массовые волнения начнутся, что твои Карабах и Молдавия! 	З.: Но вот вы говорили тут о гражданской морали. Не говорит ли она вам, что всегда есть в государстве люди, которым надо бы еще жить и жить для блага сограждан и всего мира, но судьба такова, что они уходят. И вот представьте, что мы можем такого человека вернуть в наши ряды: как прекрасно было бы, не правда ли? 	Ж.: Безусловно. Я полагаю, что ваши и мои представления о том, кого надо и кого не надо возвращать, в основном совпадают. Но представьте, что дело ушло из ваших рук, его перехватили какие-то другие люди, с иными взглядами... 	З.: Зачем мне представлять это? Дело в моих руках. 	Ж.: Но вот кооператив вам пришлось ведь создать! 	З.: Это был единственный способ начать восстановление. Прекрасно, что возникла такая возможность. Собственно, создал его не я, вернее - не я один, но возник он, безусловно, для реализации моих идей. 	Ж.: Значит, уже не вы один решаете, но кооператив? 	З.: Могу предложить такую аналогию. Предположим, вы написали книгу. И для издания и распространения ее создали кооператив. Во главе его стоят деловые люди. Они будут решать вопросы: где печатать, где взять бумагу, какую именно, как, где и почем продавать, и так далее. Но какой будет книга - решать не им, а только вам. Если вы уверены в себе как в авторе, никто не сможет диктовать вам, что писать и чего не писать. Тут автор хозяин. 	Ж.: Кооператив, если возникнут разногласия, может обратиться к другим авторам. 	З.: Конечно. Но... предположим, что в обществе существует большой и устойчивый спрос на книги на определенном языке, но существует только один человек, умеющий писать на этом языке книги: вы. Кооператив может делать что угодно, но эту потребность, этот спрос он может удовлетворить только при вашем участии. В данном случае вы - монополист. 	Ж.: Ну, овладение языком - лишь вопрос времени. 	З.: Разумеется. Но вот вы, владеющий русским языком, почему-то до сих пор не написали ни "Войну и мир", ни "Архипелаг"... 	Ж.: Одного языка тут мало. 	З.: Вот именно. Мало знать слова и правила их сочетания и изменения - нужно еще какое-то свойство, способность, дар, талант, то, что позволяет вам сочетать известные слова каким-то иным образом. Или цвета, линии, звуки... 	Ж.: Но это уже целиком из сферы искусства. А у вас - наука и техника. 	З.: Хирургия - тоже наука и тоже техника. Тем не менее, есть великие хирурги, есть хорошие и есть никуда не годные. Значит, что-то зависит и от чего-то сугубо индивидуального? Вот и у меня то же самое. И здесь есть секреты, которых, пожалуй, и не передашь словами, и есть вещи, которые передаются от учителя ученику как-то подсознательно, телепатически, если угодно - в случае, если ученик способен воспринять это. Теперь вы понимаете, почему я не боюсь, что секрет украдут, отнимут или еще что-нибудь в этом роде. Секрета нет. Конструкция аппаратуры? Пожалуйста! Как и во всех тонких процессах, тут главное - технология. А она - здесь, в голове. Украдете голову? Но ею управляет воля. Моя. Как и во многих других случаях, все решается тем: дал Бог таланта или воздержался. 	Ж.: Вы говорите о Боге - это интересно, если учесть, что своей работой опровергаете один из краеугольных камней религии. 	З.: Интересно. Мне так не кажется. Почему? 	Ж.: Вы, по сути дела, создаете человека заново - а ведь это всегда считалось прерогативой одного лишь Бога. Или вы действуете по его лицензии? 	З.: Во-первых, человек может быть лишь инструментом Бога. А во-вторых, вы допускаете ошибку. Я не создаю человека, а лишь восстанавливаю тело - по возможности точно. А потом... Каждый раз это таинственный и необъяснимый миг: потом оно оживает. То есть, возникает человек - одушевленное тело... Я не восстанавливаю дух. Не знаю, откуда он берется. Знаю, что приходит. Иногда почти мгновенно, иногда приходится ждать секунды, даже минуты... 	Ж.: И вы для этого совершенно ничего не делаете? 	З.: Не совсем. Но это уже относится к той тонкой технологии, которую я пока предпочитаю не разглашать. Скажу лишь, что для этого, видимо, тоже нужны определенные способности. 	Ж.: Это, конечно, ваше право. А сейчас задам вам главный вопрос: что побудило вас заниматься этим? Любовь, к людям? Желание славы? Стремление разбогатеть? Жажда осуществить свое открытие из любви к познанию? Еще что-либо? 	З.: Собственно, в несколько иной форме вы об этом уже спрашивали. Ответ мой может вам показаться по-детски наивным, и тем не менее, примите его всерьез, иначе ничего не поймете. Я занимаюсь этой работой в какой-то степени по всем тем причинам, которые вы назвали, я уже говорил, что не лучше других, я не идеальный герой. Но главное для меня в другом: я хочу, чтобы люди стали лучше. Вам это кажется смешным? 	Ж.: Может быть, вы разовьете эту мысль? 	З.: Отчего же нет? Понимаете, при решении вопроса, кого восстанавливать, большую роль будет играть - ну, скажем так, - общественное мнение. Для меня, например, оно очень важно. Каким был человек? Что о нем думают? Что хорошего и что плохого говорят? Скольким людям его восстановление доставит радость и скольким оно окажется неприятным? И так далее. То есть в принципе всем будет известно, что возвращаются к жизни хорошие люди. Конечно, будут и здесь ошибки, и тем не менее, общей картины это не изменит... 	Ж.: То есть вы полагаете, что это станет для людей стимулом к более, так сказать, добродетельной жизни? 	З.: Ну, всех проблем таким путем, разумеется, не решить, но я надеюсь... Сейчас, когда в стране рушится культура в самом широком смысле слова - мне кажется, никакая попытка, никакой способ повлиять на людей к лучшему не должен быть отброшен. Я уверен, что люди волей-неволей начнут жить как-то лучше, стараясь завоевать авторитет, уважение, любовь окружающих... 	Ж.: И настанет царство Божие на Земле. 	З.: Интересно. В бессмертную душу вы верите, а в царство Божие на Земле - нет? 	Ж.: Есть все же разница. Про душу мне всю жизнь твердили, что ее нет. А про ЦБ на Земле - что его-то мы и строим в поте лица. 	З.: Мы ушли далеко от темы. 	Ж.: Пожалуй, вы правы... Скажите, а вам не приходило в голову уехать за рубеж и начать эксплуатировать ваше открытие там? 	З.: Приходило, разумеется, как пришло бы и всякому другому на моем месте. Но я от этой мысли отказался. Я просто уверен, что мне с моими работами сейчас место здесь. Тут мы нужны. 	Ж.: А знаете, вы завоевали меня в союзники. Спасибо...".

	3 	С этой публикации все и началось. На нее не могло, конечно, не последовать откликов - и они последовали. Сперва очень центральная газета "Счастье лучше" выступила с небольшой, но авторитетной статьей за подписью "Мыслитель", где утверждалось, что слухи о воскрешении из мертвых являются не чем иным, как измышлениями людей слишком уж впечатлительных, насмотревшихся некоторое время тому назад на выступления экстрасенсов по телевидению, и теперь, после их прекращения, стремящихся отыскать или выдумать другой объект истерической веры. Содержала статья и мягкий упрек в адрес газеты "Дни нашей жизни", которая, по мнению автора, питается слухами, и если завтра кто-нибудь пустит слух о том, что в магазинах Москультторга появились персональные компьютеры за рубли, то она и такой нелепице поверит, в то время как масса серьезных вопросов не получает на страницах газеты должного освещения. На этот выпад, в свою очередь, немедленно ответили и Кашпировский, и Чумак, категорически заявившие, что занимаются исключительно исцелениями на научной основе, а воскрешение мертвых не практикуют не только по телевидению, но даже и при непосредственном общении. После выступления "Счастья" уже все поголовно поверили в реальность возвращения покойников к жизни, и для кооператива настали тяжелые, но и приятные времена неустранимого превышения спроса над предложением. В Верховном Совете СССР был депутатский запрос и возникло требование создать комиссию по выяснению и регламентации всех вопросов, связанных с воскрешением; потом, правда, решили для начала создать комиссию по подготовке создания той комиссии. Вынуждена была выступить на злобу дня и Академия Наук, но ее реакция была краткой и не очень выразительной и сводилась к тому, что данная проблема, как и все прочие, связанные с парапсихологией, оккультными исследованиями, астрологией, хиромантией и так далее относятся к областям, лежащим вне пределов серьезной науки, и потому Академия в обсуждении этого вопроса участвовать не намерена. Множество запросов от людей верующих поступило и в храмы, так что патриархия должна была выступить со сдержанным заявлением, смысл коего сводился к тому, что восстановление людей из праха никоим образом не может быть относимо к чудесам господним, но есть скорее соблазн; подробное исследование нового явления потребует немало времени, однако уже сейчас позволительно предположить, что св.крещение, полученное человеком в предыдущей жизни, остается действительным и после восстановления, поскольку крещается душа, но не тело, душа же не может быть создана заново в силу ее изначального бессмертия, а посему производить повторный обряд крещения не обязательно (последнее умозаключение, правда, принадлежало богословам-мирянам и было высказано как бы для постановки проблемы). Патриотическое общество "Ну, заяц, погоди!" сразу же затребовало статистические данные о национальном составе восстановленных и предназначенных к восстановлению, а также и сведений о такой же принадлежности персонала кооператива. И еще было великое множество самых разнообразных откликов. 	Что же касается кооператива, то цены за его услуги стремительно росли в полном соответствии с законами рыночной экономики. Хотя было тут, конечно, много всяких непонимании, недоразумений и просто ерунды, вызванных прежде всего тем, что население слабо разбиралось в технических проблемах восстановления. Например: группа энтузиастов из школы с математическим уклоном пришла с петицией о возвращении к жизни известного математика Ферма - чтобы он объяснил, наконец, как доказывается его знаменитая теорема, на которой не один человек вывихнул себе мозги; и оказалось нелегким делом втолковать им, что Ферма почил слишком давно, что восстановление людей - процесс, ограниченный временем отсутствия восстанавливаемого, которое даже при наилучших условиях не может превышать ста лет, и это вовсе не связано с качеством аппаратуры, но является принципиальной константой - то есть, тело восстановить можно, но оно не оживет. Но, объясняй, не объясняй - все равно, люди приходили и с требованием вызвать к жизни государя Петра Алексеевича - потому что, мол, только такой правитель и мог бы сейчас спасти страну, поотрубав необходимое количество голов и поотрезав не менее бород: и Владимира Ильича - с такой же мотивировкой, - и приходилось объяснять, что исторические лица такого масштаба могут быть восстановлены (если есть физическая возможность) только по государственному заказу, то есть по решению Правительства, Верховного Совета или лично Президента; таких заказов, однако же, в кооператив не поступало. Требовали восстановить Есенина, Милюкова, Григория Федотова, Аркадия Райкина, маршала Жукова, Маяковского, Станиславского и Немировича-Данченко (и неясно было, какого из братьев), Льва Яшина, академика Ландау, Н.С.Хрущева - в общем, такие заказы, по тем или иным причинам не принимавшиеся к исполнению, но тем не менее регистрировавшиеся, шли десятками. 	Федор Петрович, теперь возглавлявший районную парторганизацию лишь номинально, а на деле целиком ушедший в дела кооперативные, вел активные переговоры по учреждению совместного предприятия, в чем ему помогали давние знакомства с людьми, работавшими нынче в области внешних экономических связей. Несмотря на их посильную помощь, дела тут продвигались ни шатко, ни валко. Иностранцы не то, чтобы сомневались в идее, но не согласны были вкладывать средства, чтобы создавать всемирный центр по восстановлению на советской территории. Немцы, правда, заикались насчет того, что если строить в Калининградской области с тем, чтобы большинство новых рабочих мест было предоставлено этническим немцам, то можно подумать и всерьез; однако Федор Петрович, проконсультировавшись с давними приятелями, обитавшими близ высоких эшелонов власти, такой вариант вынужден был отклонить. Прибалтийские республики, все, как одна, выразили согласие - но тут Федор Петрович даже не стал вести переговоры, дав понять, что дураки все вымерли в последний ледниковый период (невзирая на то, что один из тех же дружков, напротив, советовал согласиться, аргументируя так: "Боишься, они отойдут? Да кто их пустит?"). Японские предприниматели соглашались на Южный Сахалин, при условии, что на Карафуто будет создана свободная экономическая зона и производством займутся японские работники, а сторона, представляемая Федором Петровичем, будет получать свою часть прибыли в валюте. Он бы, собственно, на это пошел, но Землянин уперся всеми четырьмя, да и наверху не посоветовали. Так что, пока суд да дело, он ограничился тем, что устроил кредит в банке и закупил кое-какое оборудование для расширения хотя бы уже существовавшего производства; как была доставлена небольшая часть этого оборудования, мы с вами уже наблюдали. 	Но это все - шум в очереди, записи и перезаписи, митинги "за" и митинги "против" - все это было лишь той верхушкой айсберга, что возвышается над водой и видна невооруженным глазом. А то, что было куда важнее, происходило под уровнем моря. Кое-что из этих подводных происшествий стало нам известно, и мы не преминем поделиться полученной информацией со всеми, кого она интересует - не оглашая, впрочем, источников.

	4 	Газеты читают везде. Хотя это, пожалуй, сказано не совсем точно. Вы, например, газету вряд ли читаете: вы ее скорее просматриваете, в зависимости от времени и настроения. Это - мимо, это - тоже, это, пожалуй, пробежим, а это, наверное, надо бы внимательно прочитать - когда время будет... Но есть места, и есть в них люди, которые читают газеты внимательно, неторопливо, вдумчиво, что-то отмечая, что-то выделяя - чтобы потом доложить. И можете быть уверены, что пространное собеседование с В.Р.Земляниным не прошло мимо внимания, было отмечено, а затем и доложено. И не в одном только месте, но в нескольких. 	В Большом доме на Лужайке, ознакомившись с публикацией, нимало не удивились, но поняли, что процесс вступает в очередную фазу и, возможно, следует уже приступать к более активным действиям. Поэтому работники, которые могли иметь к этому отношение, собрались вместе, чтобы выработать план действий. 	- Потому что высшему руководству в самое ближайшее время неизбежно понадобятся самые подробные данные, - пояснило должностное лицо, возглавившее совещание. - А также наша оценка и хотя бы элементарные прогнозы. 	- Работа ведется, - доложил один из сотрудников рангом пониже. - Кодовое название - "Остров Пасхи". 	- Почему Пасхи? - поинтересовалось начальство. 	- По аналогии. Пасха - праздник воскрешения из мертвых. 	- Остроумно. Что же там? 	- Наш работник внедрился. Информирует, что воскрешение или восстановление людей действительно происходит. На чисто научной основе, без каких-либо мистических или религиозных обрядов и тому подобного. Заказы на восстановление принимаются официально, оплата производится открыто, бухгалтерия ведется, злоупотребления не установлены. 	- Связи с иностранцами? 	- По производственной линии не установлено. По экономической - нащупываются возможности создания совместного предприятия, но пока безрезультатно. 	- Как ведут себя люди? Их ориентация, активность? 	- Автор методики некоторое время был связан с секретной работой, имел допуск, за рубеж не выезжал, переписки не ведет, политически инертен, с иностранцами не общается... 	- Зачем русскому человеку с ними общаться, - заметил один из участников. 	- Нет, - сказал докладывавший, - по национальности он немец, по отцу. Отец в начале войны подвергался перемещениям, согласно указу. 	- Вы говорите, с иностранцами не общается, - проговорило главное лицо. - А он сам иностранец. 	- Ну, почему же... - усомнился было докладчик. 	- Все равно иностранец, - твердо сказало лицо. - Надо помнить. Контингентом восстанавливаемых интересовались? 	- Располагаем полным списком со всеми данными. Какой-либо четкой системы отбора не установлено. Отмечено, что с большинством восстанавливаемых Землянин при их жизни контактов не имел. За исключением своей матери. Не замечено какого-то предпочтения ни по линии профессии, ни по национальной, ни по местам рождения, проживания, работы, ни по партийной принадлежности... 	- Немцев много восстановил? 	- Немцев пока нет. 	- Так. А евреи? 	- Евреи есть, - признал докладывавший товарищ. 	- Так, - повторило. Лицо, но уже с несколько иной интонацией. - Ну, и каковы ваши выводы: представляет ли производство на данном этапе опасность для страны, и если да, то в чем она заключается? 	- Прямой опасности не выявлено, - был ответ. - Напротив, представляется возможным при определенных обстоятельствах использовать производство в интересах укрепления государственной безопасности. 	- Каким же способом? - поинтересовалось Лицо. 	- Ну... хотя бы путем возвращения в кадры некоторых особо ценных работников, обладавших опытом и заслугами. 	- Гм, - издало Лицо. - Конечно, определенные основания считать так у нас есть. Однако надо видеть проблему во всей ее полноте. Вот вы сказали - восстанавливает евреев. Наверное, и армян тоже? 	- Пока зафиксирован один, - вынужден был признать докладывавший. 	- Я так и предполагал. Думаю, нет нужды говорить вам, насколько мы далеки от каких-либо расистских и тому подобных воззрений. Для нас, товарищи, все люди равны, если только они - честные советские граждане. И тем не менее, смотрите, что получается. Восстановлено некоторое количество евреев. В свете сегодняшних событий есть все основания полагать, что они в самом скором времени окажутся в Израиле. И не просто в Израиле, но на оккупированных сионистами арабских территориях. Когда о процессе восстановления станет известно в арабских странах, вообще в исламском мире, это будет воспринято как намеренная помощь Израилю путем усиления их людского контингента. Что в свою очередь приведет к осложнению наших отношений с указанным миром, а следовательно, к некоторому ослаблению безопасности нашей страны. Логично? 	- Так точно, - сказал докладчик. - Логично. 	- Вот видите. А вы не учли. 	- Этот фактор мы учитывали, - сказал докладчик. - Но мы исходили из другой трактовки. А именно: приток советских иммигрантов в Израиль вызывает множество сложностей с их размещением и трудоустройством, приводит к недовольству населения, ослабляет позиции правительства, нарушает экономический баланс. И с этой точки зрения некоторое увеличение числа выезжающих... 	- Да ну бросьте, - не согласился начальствующий. - Сложности, недовольства... Что они - не выкрутятся, по-вашему? 	Присутствующие, видимо, в глубине души полагали, что хитроумные израильтяне выкрутятся. Во всяком случае, спорить с Лицом никто не стал. 	- Ну, что же, - после краткой паузы сказал еще один участник. - Значит, надо производство прекратить. Дело небольшое. 	Дело было, действительно, небольшим, и выбрать методику тоже труда не составило бы. Однако высказанное мнение открытой поддержки не получило. 	- Не будем хлебать горячего до слез, - сказало Лицо наставительно. - Подождем, - и он на короткий миг поднял взгляд - не то, чтобы к потолку, но все же чуть выше горизонтали. - Но глаз не спускать. Сейчас подготовьте мне справку на страничку. На этом пока все. Вопросы? 	- Разрешите? - вдруг, нарушая этикет, в обгон старших поднялся молодой работник, совсем недавно появившийся на Лужайке. - А может быть... Мне кажется, тут есть способ сделать очень удачный политический ход. Произвести полную и мгновенную реабилитацию наших Органов. Ведь в чем только нас не обвиняют. И в самом деле, в давние времена... 	- Это известно, известно, - сказало Лицо. - И осуждено. И мы с вами делаем все, чтобы народ понял, что на самом деле наши Органы - вовсе не то, что о них болтают, но наоборот, совсем даже наоборот. 	- Да конечно же! - подхватил молодой. - Вот я и предлагаю: использовать эту самую лавочку, чтобы воскресить всех, кто в былые времена сделался, так сказать, жертвой... так сказать, событий. Кто по ОСО, и тому подобное. Вот такую операцию осуществить. С широкой оглаской. Подчеркивая, что это - наша операция. Представляете, какая волна общественного мнения во всем мире... 	Его слушали молча, прощая ему неуместную горячность за то, что он только-только как пришел в Органы с комсомольской работы. Путь вообще-то нормальный, но молодому человеку, как правило, требуется, некоторое время, чтобы войти в курс, а поначалу почти все они от большого желания и энтузиазма перехлестывают. Когда он умолк, остальные немного помолчали, потом один покашлял, другой, третий - этакая вроде бы перекличка произошла. А затем Лицо сказало: 	- Что-то в этой идее, пожалуй, есть. Но, конечно... Не думаю, чтобы тут можно было проводить такое - массовое мероприятие. Как нас информируют, мощность производства невелика... 	- Разрешите? - негромко вступил в разговор еще один работник, ветеран с мечом и листьями на груди. - Это как раз не является непреодолимым препятствием. Имеющийся опыт подсказывает... 	Опыта оперативного у него и правда было больше, чем даже у Лица, потому что Лицо не столь давно пришло из парторганов, а ветеран с листьями в органах служил с незапамятных времен. Но уж политического опыта Лицу было не занимать. 	- По шарашкам соскучились? - спросило Лицо ветерана. - Не те времена. Да и нужно ли возвращаться к уже пройденным этапам жизни? Зачем начинать сначала? А эти... воскресанты - думаете, они молчать станут? 	- Да что они смогут сказать такого, что уже не было сказано, да и написано? - махнул рукой ветеран.

	5 	Высокое лицо не ошиблось: еще не успел рабочий день закончиться, как на самый верх по диагонали затребовали справку, каковая и была незамедлительно предоставлена. В разговоре наверху участвовали и предсидящие, и присидящие, и даже наивысшие в государстве лица. У нас на руках нет полной стенограммы совещания, поэтому некоторая обрывистость высказываний, к сожалению, неизбежна. Но, во всяком случае, достоверно известно, что в начале званым и избранным напомнили содержание публикации в газете, а также огласили справку, выращенную на Лужайке. И попросили высказываться. 	- Ну, это, собственно, не такая уж новость, - сказал один из присидентов, не так давно еще бывший просто депутатом, но быстро ставший почти министром, а потом и еще возвысившийся. - Он был у меня на приеме, изобретатель этот. Я хотел было предложить создать комиссию, потом решил, что сначала давайте перейдем к регулируемому рынку, а потом уже начнем думать, кого воскрешать, а кого обождать. Потому что, товарищи, если мы хотим быть правовым государством, как же можно двигать какое-то начинание, которое никакой правовой основы под собой не имеет? Давайте сперва поручим ученым разработать соответствующую отрасль правовой науки, можно назвать ее "воскресным правом" или еще как-нибудь иначе - и тогда уже практически развивать. Потому что мы достаточно уже накопили опыта по линии - что бывает, когда желание есть, а правовой базы нет. Взять хотя бы аренду или приватизацию, да мало ли... Я думаю, надо заложить в новую Конституцию, что наш гражданин имеет право на воскрешение, это его природное и неотъемлемое право. Тогда будет ясности. Вряд ли, товарищи, нас поймут правильно, если мы откажемся признать за каждым человеком самое гуманное изо всех, имеющихся у человека прав. И вспомните: не зря ведь сотни лет существует у каждого из нас инстинктивное представление о необычной, судьбоносной роли России в мировой истории. Мы только не могли точно сказать, в чем эта наша роль заключалась. А теперь совершенно ясно: мы, Россия, несем человечеству возможность жизни вечной во плоти! Это прекрасно, товарищи. Конечно, надо тщательно продумать практические аспекты, но в принципе, я считаю, мы должны подтвердить и провозгласить право каждого человека на воскрешение! 	- А кормить чем? - подал кто-то реплику. 	- Мы же закон собираемся принять - о выезде, - с места же ответил другой. 	- Ну, ясно, - сказал сидевший впереди. - Кто еще? 	- Если позволите... Товарищи, я считаю, что тут вообще нет никакой проблемы, нуждающейся в специальном обсуждении. Потому что право, о котором только что говорил мой коллега, уже изначально заложено в признанном нами праве каждого человека на жизнь. Нигде ведь не сказано, что право это чем-либо ограничивается во времени или зависит от каких-то случайных обстоятельств, а ведь императивная неизбежность смерти, ее фатальность наукой никогда не была доказана и сейчас не доказана. Сегодня изобрели воскрешение, значит, завтра наверняка изобретут и бессмертие - так что же мы тогда, будем насильно принуждать людей умирать вследствие разного рода политических или экономических соображений? Право нами провозглашено, и мы от него не отступим! 	- Понятно, - сказал предсидящий. - Еще кто желает? 	- Я, с вашего разрешения. Трудно, товарищи, не согласиться с доводами выступавших товарищей. И, вероятно, с ними придется согласиться. Однако, товарищи, ни экономикой, ни политикой мы сегодня пренебрегать не вправе, достаточно уже напренебрегались. Я думаю, комиссию надо все же создать, и незамедлительно, и пусть она работает. А до того, как комиссия сделает свои выводы и внесет предложения, восстановление людей следует приостановить. В этом не будет никакого нарушения прав, это просто разумный и естественный ход событий. 	- Кто следующий? 	- Я хочу сказать. Мне кажется, мы тут пренебрегаем очень важным аспектом... Представление о воскрешении из мертвых во все времена было свойственно нашему народу, оно, по сути, является частью его культуры, от которой мы не вправе отказываться. Вспомните русские сказки с их живой водой хотя бы... И я бы сказал, что возникновение возможности воскрешать людей именно сейчас, когда решается судьба перестройки, глубоко символично и свидетельствует о том, что мы с вами - на верном пути... 	- Благодарю вас. Кто?.. Пожалуйста. 	- Я хочу обратить внимание присутствующих на то, что государство продолжает терять позиции, пуская на самотек одну важнейшую отрасль за другой. Вот и в данном случае. Мы ведь, товарищи, не собираемся, по-моему, отдавать кооперативам такие области деятельности, как оборону, внешнюю политику, космонавтику и так далее? Не собираемся. Но неужели кому-то кажется, что вопросы восстановления из мертвых и политически, и практически менее важны, чем та же космонавтика? Пожалуйста, конкретно: я тут переговорил с военными, и они всецело за. Потому что, как вы знаете, с призывом в ряды армии последнее время возникают сложности. А новый способ дает возможности... Я думаю, ясно. Мы не считаться с армией не можем, и так она терпит одну обиду за другой, но ведь и военному долготерпению, товарищи, может прийти конец! Мы должны сразу же оценить масштабность происходящего, поставить его под строжайший контроль, взять инициативу в свои руки и уж не выпускать ее. А то, видите, они сами уже пытаются выйти на внешний рынок! Этого допускать нельзя. И я совершенно согласен, что комиссию нужно создать; но, товарищи, наряду с комиссией Верховного Совета, а может быть и вместо нее, следует, я уверен, создать такую комиссию и в ЦК партии. Назвать ее хотя бы "Комиссия по вопросам жизни", или как-нибудь так. Мы совершенно согласны с тем, что партии не следует подменять собою административные и хозяйственные органы, но ведь тут, товарищи, совсем другая группа вопросов, это вопросы гуманитарные, и партия имеет полное право внести свой вклад. Или поручить курировать эти дела комиссии по идеологии. Потому что жизнь и идеология неразделимы, и это должно быть всем понятно раз и навсегда! 	- В нашем ЦК мы во всяком случае такую комиссию создадим! (Реплика с места). 	- Кто хочет? Вы? Пожалуйста. Нет-нет, вы пока сядьте, я дам вам слово потом. Сядьте, я вас прошу. Так. Пожалуйста. 	- Товарищи, что же получается: один шаг вперед - три скачка назад? Ведь, кажется, проблемы развития кооперативного движения обсуждены и выяснены - так мы снова начинаем душить их? Новый заход? Обсуждаемое явление, товарищи, возникло в недрах кооперации, государство и пальцем не пошевелило, ни рубля не вложило - а мы вместо того, чтобы поддержать кооператив, собираемся его прихлопнуть... Что? Пусть грубо, зато точно. Это, товарищи, неизбежно вызовет негодование не только в среде кооператоров, но и у потребителя, то есть - у всего народа! Мало того, что в магазинах шаром покати, так уже и жизнь отнимают! Тут не только кабинет не удержится, это бы еще с полбеды, тут, товарищи, такое начнется, что... 	- Хорошо, хорошо. Вы только нас не пугайте. У вас все? Тогда вы. 	- Товарищи, я могу понять негодование предыдущего оратора, но понять - не значит согласиться. Явление, с которым мы столкнулись, действительно весьма перспективно, и именно поэтому кооперативу, каким бы мощным он ни был, просто-напросто не под силу будет использовать его должным образом. Это явно - государственная область, а в будущем и международная. И поэтому с самого начала следует отнести всю эту группу вопросов к компетенции Центра. Наконец-то, товарищи, у нас появилось нечто, что мы можем с чистым сердцем предлагать всему миру - и не задаром, товарищи, а за хорошие деньги, и при этом не жертвовать никакими естественными ресурсами, потому что с точки зрения сырьевых потребностей что такое человек? Да ничего, горсть отходов, недаром же говорится: из праха возник... Ну, словом, никакого дефицита. Так что же, мы позволим кооперативу грести даже не лопатой - бульдозерами грести валюту, в которой так нуждается вся страна, народное хозяйство? Сейчас уже на Центральном рынке цветы, что получше, за валюту продают, а тогда и вовсе... 	- Дай вам валюту - и вы ее туда же отправите... Где нефтяные доллары, двести миллиардов? (Реплика с места). 	- Да какие двести, не надо питаться слухами. И вообще... 	- Товарищи, товарищи. Обождите с валютой. Я думаю, тут мнения в целом уже проявились, и их можно выразить так: мы за то, чтобы предоставить народу его законное право, но пути реализации этого права нужно сначала как следует проработать, потому что очень много сложностей. Возможно, вначале придется пойти на определенные ограничения. Думаю, нам надо посоветоваться со специалистами - биологами, экономистами, с другими, нельзя упускать из виду и политические, так сказать, аспекты... Но уже сейчас ясно, что бесконтрольное и нерегулируемое восстановление людей приведет только к усилению дестабилизации: тут нужна программа очень продуманная, хорошо сбалансированная в плоскости и национальной, и территориальной, и даже классовой. Нерегулируемое и непредусмотренное возникновение в обществе восстанавливаемые людей может привести к новым затруднениям с обеспечением населения продовольствием и другими товарами народного потребления, и по линии рабочих мест... Вы хотите еще что-то сказать? Мне кажется, тут все уже высказано, все ясно. Вы настаиваете? Ну хорошо, две минуты. 	- Я только хочу добавить, что экономически, если обложить каждого восстанавливаемого твердым налогом, это может оказаться даже полезным в деле изъятия из обращения массы денег, не имеющих товарного покрытия... 	- Мысль неплохая, и мы ее учтем в процессе выработки окончательного решения. Но в целом, товарищи, надо разобраться. Потому что вот руководство России уже выступило с заявлением, что право решать эту проблему имеет только оно, поскольку и открытие, и реализация его совершены на территории РСФСР и российскими гражданами... Много еще неясностей, товарищи. Я думаю, что пока мы поступим по совету, который здесь прозвучал: временно приостановим производство - до того, как определимся окончательно. Возможно, надо это оформить Президентским указом и, надо надеяться, республиканские власти обойдутся на этот раз без обструкции... 	Так и определились.

	6 	Есть такая поговорка: сказано - сделано. Но это она в самим кратком, зато не в самом точном виде. В полном же объеме звучание ее таково: сказано одно - сделано вовсе другое. 	Так оно чаще всего и получается. 	И вот, поскольку высокое совещание пришло к выводу, что восстановление людей в жизни необходимо приостановить вплоть до полной проработки вопроса - что чаще всего означает до морковкина заговенья или же до греческих календ (желающие могут выбрать выражение по вкусу), соответствующее распоряжение било спущено и, долго ли, коротко ли, но дошло до соответствующего райисполкома. А параллельно позвонили и Федору Петровичу - в силу того, что он все еще оставался первым секретарем указанного райкома - а в Москве это все еще очень немало значит, что бы там ни говорили и даже ни писали. 	Позвонили ему по вертушке. Понимающему - достаточно. 	- Там твоей советской власти команда спущена: кооператив до поры прикрыть. Ну тот, с воскресантами. Слыхал, надо думать? 	- Слыхал. В курсе, - ответил Федор Петрович. Отвечал он очень медленно, зато думал в эти мгновения со страшной быстротой. - Спасибо, что проинформировал. Прослежу. А Моссовет что - пропустил? 	- А это не через них, - сказали ему. 	- Ага, понятно, - сказал он. - Ладно. 	- Федор Петрович! 	- Слушаю. 	- Только ты пойми правильно. Хлебать горячего не к чему. Есть, конечно, указание о закрытии. Но есть и другие мнения. В частности - что спешить не следует. Тебе ситуация ясна? 	Федор Петрович подумал самую малость. На самом деле он, пожалуй, знал даже несколько больше чем тот товарищ, что звонил ему. 	- Все понятно. 	И в самом деле, чего же тут не понять было? Указания идут по линии правительственной. А вот мнения - это уже свое, родное. Что ж такого? Мнение должно, просто-таки обязано возникать у каждого самостоятельно мыслящего человека. А другим в наше время и нельзя быть. 	Теперь Федор Петрович позвонил и сам. 	- Там по твоей линии поступила команда - кооператив прикрыть? - спросил он напрямик. 	- Так точно, - было ему отвечено. 	- Значит, так, - сказал Федор Петрович. - Команды, конечно, уважать надо. Но только чтобы не поспешить себе во вред. 	- А что, - спросили его, - есть мнение? 	- Ну, это только мое мнение, - сказал Федор Петрович. - Ты его выполнять, понятно, не обязан. Но лично я торопиться не стал бы. Как-то несуразно получается: нам надо борьбу с преступностью развертывать и усиливать, решительную борьбу, не на жизнь, а на смерть, а правоохранительные органы, понимаешь, занимаются тем, что кооперативы прикрывают. Народ может неправильно понять. Тем более что кооператив этот вообще чистый, ни в какие такие дела не замешан. 	- Вот и я ведь так же подумал, - сказали Федору Петровичу. - У нас и так хлопот полон рот. Да вы в курсе. 	- Я в курсе, - подтвердил Федор Петрович. - Ну, давай, действуй. 	Он положил трубку, и тот, кому он звонил, тоже положил трубку, но тут же снова поднял и набрал номер. 	- У нас кооператив этот, что людей оживляет, в чьем участке? Тригорьева? Сориентируй его, чтобы смотрел внимательно - чтобы никто там работать не мешал. Чтобы проявил заботу. 	- Слушаюсь, - ответили. - Сориентирую. 	Однако, ориентировать Павла Никодимовича никакой особой нужды не было. Он и так проявлял заботу. И бывал в кооперативе каждый день. К нему там привыкли, и когда он приходил, никто, конечно, с места не вскакивал, но все здоровались и улыбались. А надо было - советовались. А то и просто просили что-нибудь подержать, или подать, или даже из кладовой принести. И он помогал охотно. Хоть на полчасика, но каждый день заглядывал. И сейчас тоже там был. Потому что сегодня должно было произойти событие для него важное: заканчивалось выполнение не какого-то, но именно его личного заказа, и на свет должен был заново появиться тот самый Витя Синичкин, опер, гибель которого, как мы уже слышали, до сих пор отягощала совесть участкового инспектора - хотя, повторяем, вины его в этом не было. И вот в честь такого события Тригорьеву сегодня впервые разрешили присутствовать. 	Присутствовать означало: находиться вместе с Земляниным и ближайшим его соратником в лаборатории в тот миг, когда откинется крышка ванны и на свет возвратится оживший Витя, самый настоящий Витя, пусть еще и без формы и без погон - но он и при жизни форму надевал только по большим праздникам... Когда Тригорьев представлял себе это событие, у него сладостно холодело где-то пониже сердца, и губы невольно раздвигались в улыбку. Ну, а кроме того, приглашение означало, что заслуги Павла Никодимовича в благородном деле восстановления людей признаны и оценены по заслугам. Это тоже было приятно. 	Поначалу в такие ответственные минуты Землянин в лабораторию вообще никого не впускал. Находился там и переживал сам один. Еще не был, надо думать, совершенно уверен в удаче каждого восстановления. Но потом, когда само слово "удача" как-то перестало употребляться в применении к его работе, а заменил его сухой деловой термин "конечный результат", стал понемногу разрешать. И к сегодняшнему дню уже все, пожалуй, работники кооператива там побывали, и присутствовали, и видели. За исключением только А.М.Быка. Но не потому, чтобы его не приглашали. Напротив, ему первому честь и была предложена. Однако А.М. отказался раз и навсегда. Он так сказал: 	- Ну чего вы от меня хотите? Это ваша работа? Ваша. Вот и делайте ее. А я буду делать свою. Когда я консервированную кровь выбиваю в здравотделе, я что - прошу вас при этом присутствовать? Хотя мне, может быть, с вами было бы легче. Нет, я не прошу. Потому что там - мой бизнес. А здесь - ваш. Если когда-нибудь меня за эту кровь или мало ли за что будут вязать, я вовсе не хочу, чтобы вам шили то же самое. Так вот, если будут вязать вас за нарушение каких-нибудь там медицинских законов или я не знаю каких еще других, то я не хочу, чтобы это шили мне как соучастнику. Вы имеете вашу кровь? Ну так пейте ее, а мою оставьте в покое. 	На самом деле не в том, конечно, была причина, что А.М.Бык чего-то там боялся. Ни черта Бык не боялся, и ОБХСС меньше всего, все это было чистой воды кокетством. Просто был он человеком, как ни смешно, донельзя стеснительным, и видеть посторонних людей совершенно голыми в столь интимный миг их жизни, как воскресение из мертвых, для него было смерти подобно. Он и в бане признавал только номера, и сексуального кинематографа не одобрял. Ну ладно, А.М.Бык вообще - человек странный. 	Что же касается Федора Петровича, то он однажды побывал. Вел себя весьма достойно, и даже официально поздравил восстановленного с приятным событием, выбрав для этого случай, когда восстанавливался мужчина зрелого возраста - чтобы случайно не возникло потом никаких слухов и всего прочего. Заметный работник должен заблаговременно и тщательно продумывать каждый свой поступок. Хотя в глубине души Федор Петрович полагал, что было бы интереснее наблюдать процесс восстановления девушки лет этак шестнадцати-семнадцати. Но не рискнул даже и заикнуться о таком. Всему, знал он, свое время и свое место. 	А сегодня вот удостоился приглашения капитан Тригорьев. Чему был он вдвойне рад: и потому, что восстановиться должен был старый друг, но еще и по той причине, что работник милиции во всем, что происходит на доверенной ему территории, должен разбираться глубоко и основательно, если хочет соответствовать эпохе; так, во всяком случае, Тригорьев полагал. 	Так что в то время, когда велись телефонные разговоры, уже изложенные нами достаточно близко к подлиннику, капитан находился в лаборатории, где даже дышать старался потише - чтобы ничего ненароком не нарушить. Кроме него был там, само собою, В.Р.Землянин. А также девушка, нам уже знакомая, которая с Земляниным как будто срослась, хотя простым глазом этой связи и не увидеть было. Тригорьев, привыкший каждому событию, поступку и человеку давать свою оценку, ее за это не осуждал. Девушка домашняя, осталась одна, нужно к кому-то прислониться. Землянин же человек холостой, так что если там что и есть - кто осудит? Тем более, что она и с мамой Землянина успела вроде бы познакомиться и, кажется, так никаких препятствий не возникало (что же касалось отсутствия у этой самой матушки паспорта, как и у других землянинских порожденцев, то Федор Петрович уверил Тригорьева, что вопрос этот в срочном порядке решается на самом верху избудет решен положительно, так что надо только потерпеть еще немного; а Федор Петрович был, без сомнения, человеком уважаемым и информированным). Да, любовь, как понимал капитан Тригорьев, дело житейское, а в общем-то им самим виднее, по таким вопросам в милицию не обращаются. 	И вот они втроем находились в лабораторном подвале; а вернее, почти вчетвером уже - Витя Синичкин должен был появиться с минуты на минуту. Он лежал в ванной сейчас, под непрозрачным колпаком, где-то уже совсем близко был к появлению в этом не самом уютном из миров, - но все-таки что-то, вероятно, влекло их сюда из того края, где же несть ни печали, ни воздыхания... Горела только одна лампочка, на столике, так что стоял полумрак, цилиндр в углу как-то волнами гнал тепло, что-то журчало, шуршало, иногда как бы даже попискивало, словно мышка - но от мышей и крыс лаборатория была изолирована надежно, их отсюда давно уже вытравили по всей науке. Тригорьев замер, совсем потеряв как будто ощущение времени, Землянин целиком, казалось, переместился в другой мир, в котором только и существовало, что несколько приборов, от которых он сейчас не отрывался; девушка же по имени Сеня стояла близ Тригорьева, дыхание ее было легким и таким же невесомым - шепот, которым она капитана предупредила: "Совсем немного осталось, вот сейчас, сейчас...". Землянин не разгибаясь над приборами, поднял руку - то ли просил полной тишины, то ли объявлял готовность. И, словно это он аппаратам подал команду - всякий шелест вдруг стих, все умолкло, какие-то светлячки погасли, какие-то новые зажглись, потом оглушительно (по ощущению) заскрипело - и рычаги стали медленно поднимать колпак, будто крышку ювелирной коробочки, в которой на атласной подушечке лежит драгоценность; так и здесь было - лежала великая драгоценность, человек лежал; только не на атласной подушке, а в каком-то растворе, словно в жирном и густом бульоне. Наверное, атлас лучше смотрелся бы; но человек и рождается не в атласе, когда появляется на свет впервые - и сейчас, рождаясь вторично, тоже в чем-то таком купался - однако же не зря ведь сказано поэтом: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи..." Вот и люди тоже. 	Негромко щелкнул выключатель; тихо зашуршал насос, высасывая жидкость; и вот человек лежал уже на дне. Из трубы со множеством отверстий (труба эта огибала ванну изнутри поверху) наискось ударили вниз струйки, омывая тело, очищая кожу, и вот уже стало можно смотреть на него без некоторой невольной брезгливости. Землянин теперь только поднял глаза, глянул на тело, потом перевел взгляд на Тригорьева, усмехнулся едва заметно и поднял брови, как бы спрашивая: ну как, узнаешь? Тригорьев шагнул к ванне и посмотрел уже пристально, серьезно, по-деловому. 	Никаких сомнений не было: точно, Витя Синичкин лежал там. Совершенно такой, каким был в жизни: с короткими, ежиком стриженными светлыми волосами, округлым приятным лицом, слегка вздернутым носом, хорошо развитыми мускулами (при жизни Витя постоянно следил за своей физической формой, служба того требовала, да и нравилось ему быть сильным, ловким, быстрым - а кому бы это не понравилось?) - и со всеми другими своими несомненными приметами, и тою в том числе, о которой Тригорьев невольно подумал: "Не след бы девушке глядеть, без привычки..." Но тут Землянин извлек уже откуда-то чистую простыню, развернул, взмахнув в воздухе, и поспешил накрыть тело - но не с головой, как накрывают покойников, а лишь до подбородка, как человека спящего. Тело можно разглядывать как угодно, трогать руками, резать, зарывать в землю или сжигать; спящего можно, в крайнем случае, разбудить - осторожно, чтобы не напугать нечаянно, а мягко, ласково вывести из сна... 	Пока в ванне лежало именно тело, не человек еще, хотя бы и спящий: ничто не двигалось, грудь не дышала, кожица не подрагивала в тех местах, где бьются у живого пульсы, закрытые глаза не суетились под веками, как бывает, когда снится что-то. Тригорьеву не раз приходилось видеть мертвецов, и вовсе не только своею смертью повергнутых; и он сразу понял, что тело не живет, и испугался, что у Землянина на этот раз не получилось, и может быть, как раз оттого, что он, Тригорьев, пришел посмотреть: кто его знает, дело ведь тонкое... Он уже собрался что-то сказать, просто чтобы нарушить застывшую тишину, но девушка ветерком подышала ему в ухо: "Сейчас... сейчас вот..." И вдруг не удержалась и хоть тихо, но вскрикнула: что-то шевельнулось в ванне - не тело, нет, что-то маленькое, яркое, какое-то пятнышко ожило, оторвалось от ванны, поднялось в воздух, пересекло полосу света от настольной лампы, и все узнали: бабочка! Неизвестно откуда взялась здесь бабочка, вспорхнула и полетела. И не успели еще люди опомниться от неожиданности, как с телом произошла какая-то перемена. Нельзя было сразу сказать какая: так же неподвижно лежало оно, и в той же позе, и по-прежнему лишь голова с чуть потемневшими от влаги волосами виднелась из-под простыни, и не замечалось дыхания; но почему-то вдруг очевидно стало: жив! Жив! Тригорьеву захотелось кинуться к другу, обнять, поцеловать - от радости, из благодарности за то, что ожил - как будто сделал этим одолжение стоявшим здесь людям, не наоборот; впрочем, если о самом Тригорьеве говорить, то и в самом деле большую услугу ему оказал опер Витя, великий груз снял с души... Капитан едва совладал с собой - а Витя уже дышал! Открыл глаза. Миг смотрел бессмысленно. Потом негромко произнес: "Э?" и стал водить открывшимися глазами, никак не разумея, видимо, как, и почему, и где он вдруг оказался, и почему в ванне, и кто эти люди вокруг него. На Тригорьеве взгляд Виктора на миг остановился, скользнул дальше, но морщинка пересекла лоб, глаза возвратились к милицейскому мундиру, поднялись выше и стали разумеющими, узнающими, потом удивление мелькнуло в них, губы дрогнули, Синичкин улыбнулся - как-то неуверенно, словно разучился. Тригорьев поймал себя на том, что и сам улыбается, как мальчишка, рот до ушей. А Витя заговорил. Он сказал: 	- Тригорьев, ты, что ли? Пашка? 	- Я, Витя, - сказал Тригорьев почему-то хрипло. 	- Ну да, - сказал Синичкин. - А что это с тобой? 	- Со мной? - Тригорьев несколько растерялся даже. - А что со мной? Нет, у меня все в порядке, Витя... 	- Постарел ты как-то очень, - сказал Синичкин. - Крепко. Болеешь, что ли? Э, да ты капитан уже! Когда успел? 	- Потом, - сказал Тригорьев, косясь на Землянина с ассистенткой, что скромно отошли в другой угол, чтобы не мешать друзьям. - Потом, Витя. Ты-то как? 	- А что мне! - сказал Витя уже совсем уверенным голосом. - Все о'кей. Только почему я тут в ванне? Мы же вроде с тобой только что в отделении были... Что тут - медвытрезвитель, что ли? Но я-то при чем? 	- Успокойтесь, - это уже Землянин вступил в разговор. - С вами ничего страшного не случилось, совсем наоборот. Ваш друг вам все объяснит - попозже. А сейчас скажите: как вы себя чувствуете? 	- Это кто там - доктор? - Сев в ванне, Синичкин всматривался в обоих, стоявших поодаль. - Доктор, а чего это я в ванне? Чувствую себя нормально... 	- И все же я вас посмотрю. Позвольте, Павел Никодимович... 	Сейчас Землянин заговорил уже нормальным своим тоном, и капитан послушно отступил подальше. Девушка же успела тем временем отворить дверцу шкафчика и теперь доставала оттуда форменную милицейскую одежду, заранее принесенную Тригорьевым. Одежда эта хранилась как реликвия у вдовы Синичкина, но отдала она ее без возражений, потому что, как оказалось, была уже не вдовой, но женой - только другого мужа. И это, и многое другое Предстояло теперь объяснить Виктору, и Тригорьев чувствовал, что очень трудно будет сделать это - но никуда не денешься, надо... 	- Сейчас вам нужно еще пять минут полежать неподвижно, на этой вот кушетке, - втолковывал Землянин оперуполномоченному. - Потом оденетесь и сможете идти. Ну, попробуйте встать... Сеня, вы можете выйти. Ну, смелей, смелей... Поддержите его, капитан. Теперь шаг вперед... 	- Ноги как ватные, - сказал Синичкин недовольно. - Что за чудеса в решете? 	- Потом, потом... Еще шажок... И ложитесь. Вот так. Одежда ваша здесь. А мы выйдем, чтобы вас не беспокоить. 	Он и в самом деле повернулся к двери и взял Тригорьева под локоть, увлекая с собой. В приемной А.М.Бык вполголоса разговаривал о чем-то с молодым человеком, ведавшим теперь химической книгой. Тригорьев ощутил, что лоб его взмок. Он вытер лоб платком. Землянин сказал: 	- Вот оборудуемся, тогда у нас будет специальная палата для приведения клиентов в норму. Наймем врача, медсестру или даже двух... - Он помолчал. - Ну как - интересно было? 	Тригорьев немного подумал и признался, не удержавшись от смущенной улыбки: 	- Испугался немного - был момент... 	- Испугались? Чего? 	- Да вот - когда он все не оживал. И у вас выражение лица было такое, словно все идет прахом... 	- Серьезно? - Землянин усмехнулся. - Ну, не знаю, может быть, со стороны это так и выглядело. На самом деле это - обычное и неизбежное явление. Тело созрело, но еще не живет. Нет в нем чего-то такого... что мы для простоты называем душой. И вот приходится сконцентрировать всего себя на том, чтобы она - душа - возникла. Как бы призываешь ее войти в тело, одушевить его, оживить. И она входит - чуть раньше, чуть позже... Сегодня это еще быстро получилось, бывает, куда дольше приходится ждать. На эту работу больше всего уходит сил. - Наверное, Землянину приятно было после удачно проделанного дела поговорить о нем, расслабиться, да и слов нет - куда приятнее и легче объяснять удачу, чем неудачу. - А если взять старые записи - по отпечаткам, которым больше ста лет - то душа может и не прийти. И тело не оживет. 	- Куда же она девается? - Тригорьев чувствовал, что тут надо задать вопрос, чтобы Землянину хотелось говорить дальше. 	- Ну, этого я наверняка не знаю. Может быть, уже что-то другое для себя нашла. А возможно, за это время ослабела, рассеялась или слилась с основой, первоисточником... Я предполагаю, что души ведь бывают разные - и сильные, и слабые, вот сильные дольше существуют, а слабые, может статься, уже и после сорока дней теряют способность... Ну, да это все гипотезы, не более. Я только знаю, что надо сосредоточиться и звать ее - и она придет. 	- Учились этому? - полюбопытствовал капитан. 	- Нет, этому нигде не учат - у нас, да и нигде, по-моему. Просто почувствовал, что вот - надо так. Наверное, для этого дела тоже какая-то специальная способность нужна. 	- Как у экстрасенса, - сказал Тригорьев. 	- Как аналогию можно принять, хотя сама способность, видимо, заключается в ином. И еще: тут никаких задних мыслей быть не должно - только добро, желание блага; никаких скрытых целей. Неясностей, конечно, множество, над теорией надо еще работать и работать. 	- Вот бабочка, - неожиданно для себя сказал участковый. 	- Что? - Землянин даже оглянулся. - Ах, эта бабочка, да... 	- Это она и есть душа? 	- Ну, что вы - конечно, нет. Это, так сказать, отходы производства, побочный эффект. Записывающая техника у нас не очень качественная, все ведь своими руками, из чего попало. И вот когда я снимаю данные человека, случается - запишешь и что-то постороннее, что находилось поблизости в то время, которое мы записываем, и тоже оставило на окружающем свои следы. Вашего друга мы записывали по летним отпечаткам - наверное, и бабочка там была тогда, аппаратура же ее восстановила - приборам ведь все равно, что там возникает, их дело - расшифровка записи, не более. Вот если... 	Но продолжить объяснение Землянин не смог, потому что дверь распахнулась и вошел милиционер, с порога спросивший: 	- Капитан Тригорьев? А, вот вы где, товарищ капитан. К начальнику райотдела, срочно. 	И был таков. 	- Ну дела, - сказал Григорьев озадаченно. - Как же я Виктора оставлю - ему ведь деваться некуда, кроме как ко мне... 	- А вы забирайте, - посоветовал Землянин. - Сейчас уже можно. 	- В райотдел? Нет, что вы. Он же хотя и милиционер, но незаконный пока - без документов, как и все ваши... Нельзя. Нет, мы иначе сделаем. 	Он отворил дверь в лабораторию. Виктор заканчивал одеваться. 	- Я сейчас, - сказал он инспектору. 	- Лейтенант, - проговорил Тригорьев официально. - Я срочно по вызову, а вы тут остаетесь за меня. Чтобы был порядок. Без меня поста не оставлять. 	- Слушаюсь, - ответил Синичкин. - Ты скоро? 	- По обстановке, - сказал Тригорьев. - Пришлю тебе поесть в любом случае. 	- Да, - сказал Виктор. - А то я почему-то вовсе без денег. Хотя помню - мелкая заначка оставалась. 	- Ну, все, - сказал Тригорьев и вышел, не задерживаясь более: служба есть служба. Патрульный "уазик" фыркал у подъезда и даже, кажется, постукивал резиновым копытом. 	По дороге Тригорьев размышлял о том, как же будет с оформлением Синичкина, а также о другом: есть ли у бабочки душа. Но, оказавшись в кабинете начальника, обо всем этом забыл. Потому что начальник сказал ему сразу: 	- Тригорьев, кооператив твой закрывать собираются. 	Тригорьев проглотил комок. 	- Так ведь они вроде ничего такого... - начал было он. 	- А им ничего и не предъявляют. Просто... - Начальник сделал выразительный жест. - Но, думаю, с этим можно потянуть. 	- Да хорошо бы, - сказал Тригорьев. Он чуть оживился, поняв, что начальник тоже рвением не горит. И тут же вспомнил, что совсем недавно не кто иной, как А.М.Бык расспрашивал его о начальнике - что, мол, за человек, и все такое. Не зря, дверное, расспрашивал: Бык ничего не делает зря. 	- А на каком основании потянем, как думаешь? - продолжал разговор начальник. 	- На каком, на каком... - пробормотал Тригорьев, размышляя. - Есть, товарищ полковник! - вдруг ожил он. - Кооператив, особенно после газеты, сильно в рост пошел, зарабатывать стал вовсе даже неплохо... 	- Н'да, - кивнул начальник, - вот и я слышал. Ну, и что с того? 	- Значит, на него вот-вот какая-нибудь группа выйдет. Это непременно. 	- Организованная преступность, - сказал начальник. - А мы, значит, их ждем. 	- Так точно, - сказал Тригорьев. - И кооператив этот у нас вроде наживки. Так что закрывать его сейчас никак нельзя, поскольку он играет свою роль в борьбе с организованной преступностью этой самой. 	- Годится, - согласился подполковник. - В случае чего так и доложим: что с этим кооперативом связаны наши оперативные интересы. - Он помолчал. - А что ты думаешь: вполне ведь могут выйти. 	- Непременно выйдут, - убежденно подтвердил Тригорьев. 	- Что же, - сказал начальник. - Ну, иди, работай дальше. 	- Товарищ начальник... Вопрос разрешите? 	- Если в двух словах. Некогда. 	- Вы лейтенанта Синичкина помните? 	- Синичкина? Это какого? Из ГАИ? 	- Нет. Из розыска. Которого убили. 	- А. Ну, помню. 	- Этот кооператив наш - он ведь людей возобновляет... 	- Стоп! - прервал подполковник. - Дальше не говори. Никаких нарушений законности, понял? С такими мыслями ко мне не ходи. 	- Товарищ подполковник! - схитрил Тригорьев. - Так ведь почему мы? Скажем, жена его бывшая закажет... Но придет-то он к нам - он ведь наш парень. Неужели дадим пропасть? 	- Я тебе сказал: с этим ко мне не ходи. Вот будет по ним общее постановление - тогда посмотрим. Ступай, займись делом.

	7 	Оба милицейских работника и предположить не могли в тот час, как близко вдруг оказались к истине. 	Потому что та группа, что контролировала и посильно разгружала от лишних денег этот район, и в самом деле кооперативом очень заинтересовалась. И все из-за той же газеты. Ведь время малограмотного преступника, который газет не читает и радио не слушает, ушло; такие если и остались, то ходят они в шестерках, и в них ходить будут по гроб жизни. А беседу в газете прочитал если не кто-нибудь из главарей, то уж из их консультантов - во всяком случае. Так что информация и сюда незамедлительно проникла и тоже побудила заинтересованных людей к немедленным действиям. 	Поэтому в дверь квартиры Амелехина А.С. позвонили, а когда дверь отворили, то вошел в нее молодой человек, прилично одетый, даже фирмово, и с быстрыми глазенками. 	Андрей Спартакович в этот миг был расположен на своей диван-кровати и обдумывал некий возникший у него замысел. На вошедшего он глянул без особого привета. 	- Чего надо? - спросил он нелюбезно. 	- Разговор есть, - сказал пришелец. - Скидай кости с нар. 	- Нет разговора, - возразил Амелехин. - Один ахай. 	- Сам сходи, - предложил визитер. - Ну, давай по-быстрому. Пахан обидится. 	Услыхав, что пахан, Амелехин спустил ноги с дивана. 	- Чей-то вдруг? - спросил он. - Сказали же, чтобы пока не шустрить. 	- Потолковать хочет. 	- Мать! - крикнул Амелехин уже из прихожей. - Пойду прокинусь. Да не трясись: не на дело иду. 	"Жигуль" ждал их у подъезда. Молодой сел за руль. Ехали недолго. 	Дни моей юности, где вы? Где наивная эпоха, когда вор был вором, милиционер - милиционером, чиновник - чиновником... Но все смешалось в громадном, в одну шестую суши, бывшем доме Облонских; и теперь ты разговариваешь с кем-то, и вроде бы знаешь, с кем разговариваешь, а потом оказывается - нет, не знал с кем. И заподозрить не мог. Раньше ты знал, что хаза есть хаза, волчья нора с непотребными женщинами, обилием водки, игрой в буру или железку, ну, в очишко на худой конец - но, собственно, зачем пересказывать всем известные книжки и фильмы. А теперь... 	- Ты только ноги вытирай, как следует, - предупредил молодой, когда они, поднявшись на лифте на четвертый этаж не самого худшего, прямо сказать, дома в исторической части столицы, остановились перед дверью, котельное железо которой скромно пряталось под стеганой обивкой из японской квазикожи. - Три, три, силы-то накопил на казенной пайке! 	Молодец этот, как и все прочие коллеги, был свято уверен в том, что Доля Трепетный имел хороший срок, а потом рванул, и в родных местах не показывался столь долго по причине пребывания во всесоюзном розыске. 	Амелехин в ответ только фыркнул, но послушно зашаркал подошвами по аккуратно уложенному перед дверью коврику. 	Позвонили, и было отворено. Пол в прихожей радовал хорошим ковром. На стенах висели картины, ярко выделяясь на фоне обоев-иммигрантов с преобладанием зеленых тонов. Дверь им отворила приглядная девица в валютной упаковке; глянув на нее. Доля стал громко дышать, но застеснялся. Девица собиралась на выход, имея при себе объемистую адидасовскую сумку, из которой торчали рукоятки двух теннисных ракеток. На мизинце она вертела колечко с автомобильными ключиками. Колечко было рыженьким. 	- Проходите, - сказала она, ничуть не удивившись. - Папа с гостями - вторая дверь направо. 	Они прошли, и молодой прежде, чем войти, вежливо постучал в дверь. Доля-Амелехин только плечами пожал: ну и порядки пошли! 	Изнутри пригласили. Двое вошли. 	Здесь тоже наличествовал ковер, а также финская стенка, видеосистема "Сейко" и шарповская - аудио. В глубоких креслах, напоминавших рюмочки для яиц, сидели трое - в отличных костюмах, белых воротничках, при галстуках. На низком обширном столе располагалась целая батарея бутылочек с "фантой". Справа, ближе к противоположной стене, находился кабинетный "Стейнвей", за которым сидел четвертый гость и задумчиво играл - не "Мурку", увы, а Шопена. Если бы Доля в этом сек, он признал бы, что играл музыкант неплохо, очень даже прилично, профессионально. 	Все это для Доли было настолько неожиданно, что он сперва решил было, что везли его на дело, брать квартиру, но не рассчитали и попали как раз, когда хозяева были дома, так что сейчас его начнут вязать. Он заробел и дернулся было к выходу. Но привезший его молодой водитель был на стреме и слегка завернул Доле руку. 	- Замри, падло, - проговорил он негромко, но явственно. 	- Ну, Толик, зачем же так, - укоризненно проговорил от стола самый-пожилой из присутствовавших. - Я же просил: привыкайте обходиться без жаргонизмов, оставьте их постановщикам фильмов. Друзья, приветствуем нашего, так сказать, блудного сына. Садитесь... э-э... Доля? Да, конечно же, Доля. Садитесь, расслабьтесь, обретите уверенность. Толя, налейте ему, пожалуйста, водички. Алкоголя в моем доме, Доля, не употребляют. Самое дорогое, что имеем мы в жизни - не это вовсе, - хозяин сделал округлый жест, - но здоровье. Садитесь, садитесь, не заставляйте меня быть назойливым и повторять приглашение. 	Доля послушно сел, куда было указано: в такое же кресло. "Ну, глядь, - подумал он, - предупредили бы, так я тоже классные шмотки надел бы, а то сижу здесь, как придурок у зама по режиму..." 	Он выпил кисловатой водички и, чтобы придать себе уверенности, независимо огляделся и принялся даже что-то негромко насвистывать. 	- Этого не надо, Доля, - сказал хозяин. - Для музыки тут есть инструмент. Кроме того, мы и так знаем, что вы человек смелый и решительный. И, откровенно говоря, удивлены тем, что вы, вернувшись домой и не опасаясь гулять по улице, всего лишь однажды заглянули к старым друзьям. 	- Что я вернулся, кому надо - знают, - сказал Доля независимо. - А я не фраер, чтобы навязываться. Кому надо - сам пускай приходит. 	- Вы совершенно правы, - сказал хозяин. - Вот мы и пришли - Толик пришел, чтобы от нашего имени пригласить вас провести вечер в приятной и полезной беседе. Но должен сказать - мы немного помедлили, потому что о вас. Доля, ходят странные слухи. 	- Если кто считает, что я ссучился, - ответил Доля, - то, глядь буду, я ему, банные ворота, глотку перегрызу или чтобы мне век свободы не видать. 	- Ну, что вы, нет, нет, - возразил хозяин, приятно улыбаясь и показывая полный набор отличных фарфоровых зубов. - В этом вас никто не подозревает. Но толкуют, что вы были вовсе не там, где один смеется, а все плачут, а убывали, так сказать, на Луну, и вас оттуда каким-то приемом вернули. 	- Быть мне падлой, если не так, - подтвердил Доля. - Мусора с оружием неосторожно обращались, и была мне хана. 	- А приятную возможность вновь увидеться с вами предоставил некий кооператив. Ну, вы знаете, что я имею в виду. 	- Ну, - согласился Доля. - Но это дело чистое, в этом кооперативе гадов нет. 	- Вот видите, - сказал хозяин, обращаясь к одному из гостей. - Все подтверждается. 	- Меня в этом мире уже ничто не удивляет, - пожал плечами тот, к кому обращались. - А скажите, Доля: как там у них с первоначальным накоплением? 	- Чего? - не понял Доля. 	- Зарабатывают хорошо? 	- Сейчас - вполне, - сказал Амелехин. - На молоко хватает. 	- И только? 	- Ну, - сказал Доля, уразумевший, о чем речь, - взять там пока особо нечего. Но скоро будут грести мешками. Сейчас ремонтируются, новое чего-то там ставят. 	- Расширяют производство, - сказал тот, что сидел за роялем; он перестал играть и на табуретке повернулся к разговаривавшим. - Думаю, надо позволить им встать на крыло. И уж тогда предложить услуги. 	- Дать курочке научиться нести золотые яйца, - задумчиво Проговорил хозяин. 	Доля неожиданно заржал, громко и коротко. 	- Боже, какие звуки! - поморщился сидевший у рояля. 	- Что сие должно обозначать, Доля? - спросил хозяин. 	- Да так просто... - застеснялся Трепетный. - Вы про яйца сказали, ну, я и вспомнил... Рассказывал как-то один на пересылке. Смешно. 	- Очень интересно, - сказал хозяин. - Обожаю смешное. Расскажите, если не секрет. 	- Да нет, чего же, - сказал Доля; он чувствовал себя все более свободно, ему здесь начало даже нравиться. - Это был такой путешественник. Колун. Вот. И этот Колун поехал как-то на пароходе в Америку. 	- Колумб, - поправил музыкант. - У вас какое образование? 	- Десять камер, тут все ясно, - сказал тот, что ничему не удивлялся. 	- Ну, я как слыхал, так и рассказываю, а вы если лучше знаете, то я и помолчать могу, - обиделся Амелехин. - Я, это... не люблю, когда поправляют. Не в КВЧ пришел. 	- Продолжайте, Доля, - попросил хозяин. - Мы не будем вас прерывать. 	- Ну, вот. Плывут, а морячманы стали бодягу тянуть - мол, не поплывем дальше, чего мы там, у капиталистов, не видали, хотим по домам. Вот. Тогда Колун говорит: хотите, падлы, я вас удивлю, чтобы веселее было? Те говорят: давай. А неделю еще поплывете? Те подумали, любопытство их взяло, говорят: поплывем. Тогда Колун говорит: кто знает, как яйцо поставить, чтобы стояло? Ему говорят: темнишь, дед, стоит не яйцо, а что повыше. Он говорит: значит, не знаете? Нет, не знаем. Удивитесь - поплывете? Поплывем. И тут он вытаскивает перо, и себе одно яйцо - чик! И поставил на стол. А оно стоит: мягкое ведь. Те удивились и притихли. И поплыли. А до Америки всего неделя и оставалась. Вот. 	- Потрясающе, - сказал ничему не удивляющийся. - Современный фольклор. Это надо бы записать. 	- Время, коллеги, - сказал четвертый, до этого сидевший молча. - Доля, слушай сюда. Пойдешь в кооператив, потолкуешь с ними. Там главный кто? 	- Профессор, - ответил Доля. 	- Он что же - и бабки считает? 	- Нет, это другой. Шухерной мужик. 	- Не мусор? 	- Не, зуб даю. Сдается, лежал на нарах когда-то. 	- Вот с ним потолкуй. Скажи: такое дело, как у них, нельзя ставить без охраны. Скажи: к нему придут, чтобы об охране договориться. Условься, когда и как - ну ладно, это я тебе потом объясню. - Он повернулся к остальным. - Я не думаю, что им надо давать время. Начинать надо сейчас, не то другие забегут, придется спорить. А дальше - будем брать больше, только и всего. Приучать к порядку надо с детства, аксиома педагогики. Ты им скажешь: если нет - то мы не ручаемся, что их никто не обидит. Как бы тогда не погорело все их хозяйство. Все понял? 	- Чего ж не понять? - пожал плечами Доля. - Дело простое. 	Он уже собрался было встать, полагая, что потолковали довольно, но хозяин заговорил, и Доля остался сидеть. 	- Мне бы хотелось, друзья, - начал хозяин неторопливо, налив себе "фанты", - чтобы вы рассматривали это дело не как обычную операцию по наведению порядка и извлечению дохода. Давайте мыслить перспективно. Заглянем в будущее, посмотрим, что там светит, и заблаговременно сделаем необходимые выводы. 	Его слушали внимательно. 	- Вам кажется, что дела идут хорошо, - продолжал хозяин. - Даже прекрасно. Мы организовались. Наши люди повсюду. Мусо... э-э... правоохранительные органы с нами справиться не могут: нет людей, нет машин, электроники - они нищие. Мы можем работать спокойно и плодотворно. 	- Разве не так? - спросил не удивляющийся. 	- Сегодня - так. А завтра? Друзья мои, страна гибнет! Власть шатается. И это трагично. Это прямая угроза нам. Говорю вам серьезно, коллеги: мы приближаемся к краю пропасти! 	Легкий гул несогласия возник в комнате. 	- Вы не согласны? Что же, возьму на себя труд растолковать вам. Задумайтесь: вам кажется, что слабая власть - это хорошо, а никакой власти - еще лучше для нас? Чепуха, друзья мои, поверхностный, легкомысленный взгляд, психология щипача. Мы, большие фирмы, можем существовать только при сильной власти и развитой законности. И вот почему: сильная власть, подобная той, которая существовала тут еще на нашей памяти - это надежный зонтик, под которым мы можем укрыться и от проливного дождя, и от чересчур яркого солнца. Вы ежитесь при воспоминании о сроках в четвертак? Но кто из вас хоть раз отломал - не скажу двадцать пять, но даже десятку от звонка до звонка? Никто. А ведь мы с вами не мальчики, за каждым из нас - богатая, насыщенная биография, начиная еще с артелей и потребкооперации. Но что значит - твердая власть? Это чиновники, которых можно купить - и мы покупали. Это прокуроры и судьи, которым можно позвонить, приказать - и они выполнят. Это лагеря, где порядок был настолько же нашим, насколько - их. Это амнистии по разным поводам, радостным и печальным. В случае, если вам не повезет, что вы предпочтете, коллеги: народный суд - или самосуд остервеневшего населения? Не сомневаюсь, что никто не выберет последнего. Потому что там, где существует закон, всегда имеется возможность обойти его или даже прикрыться им. А где законов нет - там суд Линча с немедленным исполнением приговора! Это один аспект. И вот другой. Мы сейчас не нуждаемся, верно. Мы зарабатываем достаточно. Но ведь эти деньги обесцениваются точно так же, как зарплата какого-нибудь работяги! Разве мы с вами не переплачиваем все больше? А ведь это все цветочки! Мы катимся к положению, когда ничего больше нельзя будет взять - потому что ни у кого ничего больше не будет! Всяким ремеслом можно заниматься только при наличии сырья. А его становится все меньше. И как бы не получилось так, что всем нам придется эмигрировать: туда, где есть, что взять, и есть, что за деньги купить. Но увы - нас там не ждут и вряд ли встретят с цветами. Нет, нам не просто нужно - нам, как воздух, необходимо твердое правительство, не какое-нибудь там демократическое с независимым судом - конечно, и такой суд можно приручить, но сколько времени и денег это потребует! - но такая власть нам нужна, при какой мы уже когда-то жили. Вот о чем надо думать, дорогие мои соратники! 	Все помолчали, усваивая слышанное. 	- Спели вы хорошо, - сказал затем музыкант. - Но я что-то не вижу, чем мы тут можем помочь. Назначить свое правительство? Пока это еще не в наших силах. 	- Ну, я не стал бы ручаться, - ответил хозяин. - Конечно, мы так, прямо, его не назначим. Однако если, предположим, появится человек, который сможет такую власть реализовать... 	- Надо, чтобы его еще допустили к власти, - сказал не удивляющийся. 	- Его внесут туда на руках! Это вас устроит? Сегодня еще достаточно тех, кто делает это с криком "Ура!". Вы все еще не поняли? А ведь все это прямо вытекает из специфики того самого кооператива, в котором вы если что-то и видите, то всего лишь несколько несчастных тысяч, которые можно с них взять - в то время, как они могут дать нам нужного человека - того, кто сможет навести порядок, чтобы мы смогли воспрянуть духом! 	- Воскресить, что ли? - спросил четвертый, практик. - Кого же, если не секрет? 	- Неужели вы еще не поняли? Ну, я был более высокого мнения о ваших логических способностях. 	- Постойте, постойте... Неужели?.. 	И практик сделал движение, будто разглаживал усы. 	- Именно! - торжествующе подтвердил хозяин. 	- Всех времен и народов? - спросил и музыкант. 	- Да! 	Тогда музыкант повернулся к роялю и ударил по клавишам. 	Он играл мелодию, на которую некогда пели такие слова:
 	От края до края, по горным вершинам, 	Где горный орел совершает полет...
 	Все слушали молча. А потом хозяин сказал: 	- Значит так, Доля. Договоритесь там о свидании. О бабках пока ни слова. Дело, друзья, какое навертывается дело! Это вам не какое-нибудь ограбление века на полтора миллиона фунтов стерлингов! Это ограбление истории, и причем в белых перчатках и безо всяких следов! 	- Ограбление истории уже было, - возразил не удивляющийся, - и не раз. Он же и грабил. 	- Конечно, - сказал хозяин. - Он же по сути наш. Это вам не всякие нынешние фраера! Это - Пахан! Ей-богу, такое надо отметить! Едем в "Националь"! 	- Тут поездишь, - недовольно сказал практик. - Когда ты не позволяешь живые деньги взять. 	- Кто тебе мешает? - спросил хозяин, встав с кресла и застегивая пиджак. - Вот, например, я слышал, в Москве Дворянское собрание открылось. Вот с них бери. За амбиции надо платить, и по высшей ставке. А этих пока оставь в покое. Ну - поехали, пока настроение у нас праздничное!

	8 	Вот так после газетной публикации нависла было беда над нашим кооперативом - но, как видим, обошлось пока. Нет, указание, конечно, осталось в силе. Но и мнения тоже остались. А мнение всегда сильнее. Потому что указание можно отменить, а мнение нельзя. Оно, как говорится, реальной фигуры не имеет. Ну и, скажем прямо, дело с одним кооперативом - все-таки не такого масштаба дело, чтобы ставить его на особый контроль. Наша же жизнь вообще на том построена, что если вынесено решение, принято постановление или дано указание, то как бы подразумевается, что оно уже и выполнено, вопрос решен, проблемы больше нет. Очень заразная привычка, и не просто от нее избавиться. 	Однако все сказанное вовсе не означает, что там, за облаками, о деле с кооперативом так никто и не вспомнил. Нет, вспомнили, и не далее как в тот самый день, когда произошли все уже описанные нами встречи и разговоры. А случилось это так. Работы в этот день было немного, и самое малое два облеченных высокой (но, увы, не самой уже высокой, заметьте это, это очень важно) властью мужа решили вечером на дачу к семействам не ехать, а переночевать в городе, и соответственно проинструктировали шоферов. Вечером, уже поздно, одному из них стало что-то скучно, по ящику шла какая-то мура, и он позвонил другому, двумя этажами ниже. Оказалось, что тому тоже скучно и можно скоротать вечерок вдвоем. Так они и собрались. И каждый из них обратил внимание на то, что коллега его и товарищ был явно не в лучшем настроении и печать забот и грусти лежала на обеих лицах. 	- Что невесел? - поинтересовался тот, что пришел. 	- Да ну... Бардак такой, что прямо хоть плачь. 	- Это верно, - согласился гость. - Не знаю прямо, что за люди. Никак не научатся. Правду говорят: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. А когда грянет, то уже и поздно... 	- А что им сделаешь! - сказал первый. - С работы снимешь? Так он завтра организует что-нибудь этакое, СП какое-никакое... 	- Конечно, - сказал гость, - за такие дела можно бы и под суд отдать, но только - люди-то все неплохие и могут ведь работать, если захотят. 	- Под суд... - повторил хозяин задумчиво. - А помнишь, - он вдруг оживился, - как раньше в таких случаях делалось? Одно слово - и не стало их, разогнали, ликвидировали как класс. И никто и не пикнул! Сколько лет прошло, а и до сих пор вспоминают... 	- Ты о чем? - спросил гость. - О ленинградском деле, что ли? Или о генетиках? 	- При чем тут генетики! - несколько даже обиделся хозяин. - Я о том, как он команду ЦДКА разогнал, когда они продули за рубежом. Одно слово - и нет команды! А эти засранцы снова две игры в Италии профукали - и ничего, и дальше играть будут! 	- А, вот что, - усвоил второй. - Я думал, ты о взрыве на шахте... 	- Тоже плохо, конечно. И опять же. Был бы Хозяин - сразу полдюжины к стенке, "остальных в лагеря - и справедливость торжествует, и никаких забастовок тебе, никаких запросов... 	- Хозяин дело знал, - кивнул гость. 	- Вот как хочешь, а не хватает его сегодня, - сказал первый. - Ведь, кажется, работаем, стараемся - а все равно, сползаем к капитализму, к анархии, социализм своими руками разрушаем, предаем мировую систему. А будь он... Выпьешь рюмку? 	- А отчего нет? - не отказался гость. 	- Ну, пойдем в гостиную. 	В гостиной, сплошь затянутой ковром, стояла финская стенка (хозяин дома отличался спартанской непритязательностью), несколько глубоких кресел, видом напоминавших рюмки для вареных яиц, низкий обширный стол, на котором возвышалась высокая яркая коробка, заключавшая в себе бутылку; еще были в комнате видеосистема "Шарп", аудиосистема японской фирмы "Сейко" и кабинетный рояль "Стейнвей", на котором супруга хозяина иногда играла. Самого его Бог не сподобил, а дети по отдельности жили. 	Собеседники удобно уселись у стола. Хозяин налил. 	- Ну, - произнес он, - вечная память! 	Немножко закусили тем, что было под рукой. 	- И с каждым днем все хуже, - продолжил гость. - Куда уж дальше, если кооперативы начинают покойников воскрешать. 	- Ты о чем? А, ну да, слышал. 	- Навоскрешали, кого попало... 	- Повторим? - посоветовался хозяин: все же привычка к коллективному руководству - великая вещь. 	- Отчего же, - поддержал гость. 	Повторили. 	- Ну конечно, - сказал хозяин, прожевывая. - Вот именно: кого попало... Слушай-ка: а если не кого попало? 	- В каком смысле? 	- Погоди, сейчас додумаю... Ну да. Выходит, они могут кого хочешь воскресить? 	- Ну и что? 	- А если - его? 	- Его... - медленно повторил гость, ощущая, как идея эта, вместе с выпитым, растекается по всему телу и приятно согревает. 	- Вот именно. Память - памятью, но если он вдруг появится - ведь признают? Признают! 	- Армия, - сказал гость. - И органы. Признают. Наверняка. Они от беспорядка больше всех страдают." 	- А если они признают - кто воспротивится? 	- Не я, - сказал гость. 	- И не я. Значит так. У военных надо позондировать и в Комитете. Военных возьмешь на себя? Они тебя уважают. 	- Договорились. А ты - остальное. 	- Принято. Ну - за успех? 	- Грех отказаться. 	Рюмки нежно прозвенели, соприкоснувшись. Это еще не благовест, конечно, не колокольный перезвон на том, что осталось в столице от былых сорока сороков. А удастся - ох, в какие колокола ударим! Заставим-таки мир задрожать! Нам не привыкать! Будь здоров! И ты будь здоров! И - его здоровье! Его! 	А все-таки смирновскую хорошо очищают. Легко идет. Мелкими пташечками.

	9 	Недаром говорят, что идеи, которым пора приспела, носятся в воздухе. Иначе как могли бы в один и тот же день три совершенно разных группы людей, не сговариваясь между собой, прийти к одному и тому же выводу? Никак не могли бы. Но пришли же! 	Ну, ладно. А чем заняты те, кто ни к каким идеям не приходит? Землянин, например? 	Ну, я уж и не знаю, удобно ли... Только если вы настаиваете. 	А Землянин проводил тогда капитана Тригорьева и вместо того, чтобы вернуться в лабораторию, где еще завершал свой туалет восстановленный лейтенант Синичкин, поднялся по лестнице и вышел во двор - подышать. Во дворе было тихо и спокойно. И Сеня одиноко стояла в углу, спиной к Землянину. Даже по спине этой чувствовалось, какой одинокой и неприкаянной ощущала себя девушка сейчас. Поэтому Землянин тут же направился к ней. Подошел и положил руку на плечо, как бы приобнял. И Сеня сразу прижалась к нему. 	- Ну, что ты? - спросил он не сердито, а наоборот, как бы виновато. - Что? 	Она всхлипнула. 	- Нет, это просто так... Грустно стало. Прости. - Она повернулась к Землянину, стараясь улыбнуться. 	- Ну, не надо... - снова затянул он. И вдруг его осенило. - Знаешь что? Не надо плакать. Займемся лучше делом. И знаешь каким? Снимем запись твоей матери. И так все откладываем, откладываем - сколько можно? Согласна? 	Теперь ей удалось действительно улыбнуться. Она кивнула. 	- Тогда я сразу же, - сказал он. - Сейчас, только возьму технику. А ты вытри глаза. Платок есть? На. 	Он вытащил из кармана свежий платочек, повернулся и скрылся в подъезде. Девушка ждала. Вскоре он возвратился с увесистым чемоданом в руке. Кустарной была все-таки его аппаратура; будь она сделана по-современному - весила бы впятеро меньше и места занимала соответственно. Но ничего не поделаешь, работать приходилось с тем, что есть, и возлагать надежды на будущее. Впрочем, пусть и тяжелая и неуклюжая, техника все же действовала. 	- Пошли, - сказал Землянин, покряхтывая немного: все же не первой уже молодости был он. - Может, поймаем машину. 	- Помочь тебе? 	- Еще чего! - Как-никак, он мужчиной был. - Донесу! 	Машину пусть и не сразу, но все-таки поймали. Цены теперь настали какие-то несуразные: левак заломил десятку, хотя ехать было, по московским меркам, всего ничего. Раньше Землянин еще крепко подумал бы, но теперь - кооперативщик все-таки! - десятку мог отдать без судорожных размышлений. Водитель рулил и все время недовольно косился на чемодан, который Землянин не пожелал поместить в багажник и держал на коленях. Доехали. Дом был солидным, построенным году в тридцатом - шесть этажей, но без лифта, и наружный тоже почему-то не поставили тогда, когда везде ставили. Пришлось тащить чемодан на четвертый этаж своим ходом и потом переводить дыхание. 	Девушка отперла. Квартира оказалась двухкомнатной, небольшой, обставленной небогато, но аккуратно. Землянин опустил чемодан на пол в прихожей, вытер пот. Осмотрелся. 	- У тебя приятно... Разуваться нужно? 	- Да? Я привыкла... Нет, не надо, пол и так... Выпьешь чаю? Кофе? 	- Нет, не люблю спешить. Лучше потом, после работы - чашечку кофе... Где, по-твоему, могут быть самые четкие следы? Где мама находилась больше времени? На кухне, наверное? 	- Нет, - сказала Сеня. - Кухней мы не очень увлекались. Вот в этой комнате. Это была ее. Последнее время она лежала тут на тахте. Читала... или просто так лежала. Думала... 	Голос ее задрожал. 	- Хорошо, я понял, - сказал Землянин. - Ладно, за дело! 	Он внес чемодан, раскрыл, принялся устанавливать свои приборы, соединять друг с другом. 	- Где у тебя розетка? Ага, спасибо. Включи, пожалуйста. - Он перекинул несколько тумблеров на небольшой панели ящика, который установил на овальном столике в углу - наверное, раньше столик этот играл роль туалетного. Прислушался - приборы едва уловимо гудели. Землянин удовлетворенно кивнул, достал длинный, свернутый в кольцо кабель, снабженный с одного конца штекером, с другого - чем-то вроде воронки, только с закрытым раструбом. - Сеня... Сейчас лучше будет, если ты выйдешь из комнаты - чтобы не наводить помех. 	- Мне хочется посмотреть - этого я еще никогда не видела. 	- Да? Ну ладно; тогда посиди вон там, в уголке у окна - только не двигайся, спокойно сиди и смотри, раз интересно. 	- Мне интересно все, что ты делаешь, - сказала Сеня. 	- Спасибо, - поблагодарил он. - Ну, начали. 	Выглядело это не очень эффектно и больше всего походило, пожалуй, на работу маляра, красящего стену и все, что вокруг него, неторопливыми, плавными, не размашистыми движениями флейца. Движение за движением, одно параллельно другому и совсем рядом, чтобы не осталось непрокрашенных мест. За полчаса и даже за час такую работу не закончить было. 	- А говорить можно? - спросила Сеня. 	- Говоришь? Можно. 	- Это всегда так долго? 	- Что ты, здесь хорошая четкость, управимся быстро. Бывает, приходится по нескольку раз... Вот разбогатеем, закажем хороший сканер, он у меня уже в чертежах, все рассчитано... Тогда так ползать не придется. Сиди только да поглядывай, автоматика сама поведет, компьютер... 	- Наверное, - сказала Сеня после паузы, - за границей тебе работать было бы легче? 	- Наверное, - согласился Землянин. - Если бы я жил за границей. Но я ведь здесь живу. 	- Можно уехать. Люди уезжают... 	- Да, конечно. Но я здесь привык - за столько лет. - Он улыбнулся, не глядя на нее - работа требовала внимания. - Привычка - вторая натура, как говорят. А у меня, по-моему, даже первая. Первая, первая... - забормотал он себе под нос, протянул, не глядя, руку, что-то переключил, еще раз переключил. Сеня умолкла и уже не заговаривала более, пока Землянин не вздохнул наконец облегченно и не отошел к приборам, потирая спину. 	- Ну, вот и дело с концом, - сказал он. - По-моему, запись получилась по первому классу. Можно смело реализовать. 	- Спасибо вам, - тихо молвила Сеня, все еще сидя в уголке. 	- Ну нет, одним "спасибом" не отделаешься. Мне обещаны были чаи, кофей, ананасы в шампанском и вообще сорок бочек арестантов! Крови жажду! Или все это только обещания были? Как в предвыборной кампании? 	- Нет, фирма не жалеет затрат, - ответила она, подделываясь под его легкомысленный тон. - Только... ты не обидишься, если на кухне? Я так привыкла, да и удобнее, два человека там вполне помещаются. 	- Обожаю на кухне! - провозгласил он. - Иди, мечи все на стол, пока я уложу свое достояние. 	Укладывая приборы в чемодан, аккуратно упаковывая кассету с записью, он слышал, как позвякивала на кухне посуда, и у него почему-то сладко замирало сердце, словно не выпить чашку кофе предстояло ему, а испытать какое-то доселе неведомое блаженство. Но анализировать свои чувства не хотелось. Хорошо на душе - ну и слава Богу, строго говоря, у человека всегда должно быть хорошо на душе... 	Сеня позвала из кухни. Землянин защелкнул чемодан и послушно пошел. Маленький столик был накрыт, и кроме обещанного, на нем даже бутылка стояла - семнадцатирублевая, загодя, видно, припасенная. Закуска была небогатой, но девушка старалась - это чувствовалось - сделать все достойно, насколько позволяли ее пока не очень-то большие заработки. Это тронуло Землянина, почти до слез проняло. Оттого, может быть, что давно уже его никто так не принимал? Мама дома - ну, это было привычно, непременная часть жизни, сама собою подразумевающаяся. А вот так, как здесь - необычно было. Землянин был отзывчив на ласку, но как-то получалось в жизни, что ласки всегда доставались кому-то другому. 	- Садись, где тебе удобнее, - предложил Сеня. - Тут? 	- Могу, - согласился он. - Ну, здесь прямо пиршественный стол! Будем кутить? 	- Будем кутить! - подхватила она. - Вода уже закипает. Может быть, нальешь пока? 	- С радостью! - откликнулся Землянин, наливая осторожно: большого застольного опыта у него не было, но все же он ухитрился не накапать на скатерть - льняную, ему показалось, хотя на самом деле то был пластик. - Ну, за что? За исполнение желаний? 	- За вас, - сказала Сеня тихо. 	- Ну, зачем же, - смешался он. - Я еще ничего не сделал. Вот когда вернется твоя мама - тогда, пожалуй, не откажусь. А пока - давай просто за то, чтобы все было хорошо! 	Рюмки встретились над столом. Были они не совсем хрустальными, и звук получился не очень чистым, но пирующих это не смутило. Потом была еще рюмка, и еще, и кофе в промежутке, закуски остались почти нетронутыми, потому что все время велись разные разговоры; говорил больше Землянин, а Сеня слушала и временами вставляла словечко или о чем-то еще спрашивала. Такие вечера пролетают мгновенно, и когда Землянин взглянул на часы, то удивленно ужаснулся: - Это мы столько просидели? Второй час! Пора, как говорится, и честь знать... 	Он вскочил. Сеня тоже поднялась. 	- Я и не заметила, - тихо сказала она. - Как же ты теперь - с чемоданом? Ночью здесь у нас с машинами нелегко... 	- Да уж как-нибудь, - браво сказал он, - доберусь. И поделом мне: столько времени у тебя отнял, спала бы давно, ты вон какая измученная. 	Сеня стояла неподвижно, уронив руки. 	- Да, конечно... - проговорила она. 	Что-то было в ее голосе, что заставило Землянина внимательно взглянуть на девушка. Сеня смотрела на него пристально, и в глазах ее Землянин вдруг прочитал тоскливый упрек, и не поверил, и одновременно поверил. И невольно сделал шаг вперед, ногой отодвинув разделявшую их табуретку. А Сеня со вздохом облегчения одновременно шагнула навстречу, и он обнял ее. Волосы Сени тонко пахли чем-то горьковатым. Нечаянно закрыв глаза, он нашел ее губы и долго не отрывался от них. 	- Не уходи, - прошептала она. - Будь со мной, будь... 	А он даже и не подумал о том, о чем обязательно вспомнил бы в другой раз: а что скажет мама? Сеня, чуть высвободившись, шагнула, и Землянин послушно пошел за нею в комнату - не туда, где оставался чемодан, а в другую. Там было темно, однако Сеня не стала включать свет, его было достаточно из окна (на улице еще горели фонари), а главное - он вовсе и не был им нужен.

	10 	Силен все-таки у нас общественный инстинкт: если нынче вечером один выпивает, допустим, здесь, то где-нибудь там, вовсе на другом, может быть, конце города человек, связанный с этим первым какими-то неощутимыми душевными нитями, выпьет тоже, даже и не подозревая, что это не просто так, а единство судьбы. И если Землянин, чему мы уже были свидетелями, с девушкой Сеней выпили на двоих чуть ли не целую бутылку коньяку - ну, не целую, это мы просто, как говорится, для звону, но уж никак не менее половины выпили, совершенно точно, - то во многом близкий ему романтик рынка А.М.Бык совместно со своим компаньоном по бизнесу Федором Петровичем тоже причастились одновременно. Правда, не на кухоньке, а в неплохом номере гостиницы "Белград", и не семнадцатирублевого коньяку, а другого - не можем точно сказать, сколькорублевого, потому что за рубли он, коньяк этот, называемый также бренди, на данном этапе перехода к регулируемому рынку и не продается вовсе, - но коньяк был точно другой, слышали мы, что испанский, то ли "Три розы", то ли другой какой, но с ощутимым запахом плесени, что в случае с коньяком является достоинством, хотя вовсе неприменимо к закуске. А кроме того, было их не двое, а трое; третьим был иностранец, деловой человек из мира желтого дьявола, который там правит бал, и весело правит, так что бал все не кончается и не кончается, хотя по всем теоретическим выкладкам уже давно должно было бы наступить похмелье. Оно, кстати сказать, и наступило, но по какой-то странности не там, а тут - воистину, в чужом пиру... Так вот, третьим был иностранец, которому, собственно говоря, и коньяк принадлежал, и номер гостиничный был - его, то есть, он за него платил волшебными бумажками, бумажками-оборотнями, имеющими свойство во всем мире превращаться во все, чего душа ни пожелает - в отличие от наших отечественных, которые, каких ни произноси заклинаний, так ни во что и не пресуществляются, а остаются самими собой, желтыми бумажками. Был в номере обширный ковер на полу, и финская стенка, и картины на стенах, и импортные обои в желтоватых тонах, и глубокие кресла, напоминавшие рюмочки для яиц всмятку, и просторный низкий стол, на котором упомянутый коньяк имел местоположение, не в одиночку, впрочем, были там и другие бутылки, но предпочтение отдавалось именно этой. И - еще одна странность: разговор тоже шел о восстановлении людей, а в воздухе витала, хотя по имени никем и не названная, мысль о любви - только на этот раз любви, так сказать, коммерческой, свое проявление находящей в кредитах, льготах, взаимовыгодных соглашениях и всем таком прочем. Разговор велся на русском языке, которым все трое участников собеседования владели, хотя и не в совершенстве, причем первые двое говорили на нем без акцента, но грамматически, синтаксически и "стилистически неправильно (так уж у нас принято даже и в высших - или прежде всего в высших эшелонах власти), третий же, иностранец, говорил грамматически, синтаксически и стилистически правильно, но с заметным акцентом, когда вместо четкого и недвусмысленного русского звука "Р" выплевывается нечто, плохо пережеванное. Но это, однако, не так и важно: все участники друг друга понимали, вот что главное, понимали и то, что сказано, и то, что не высказано, но подразумевается; без такого умения понимать в подобные разговоры лучше вообще не пускаться. 	- Да, - говорил иностранец, покручивая в пальцах хрустальную рюмку, в которой еще недавно было налито на два пальца. - Этого я, совершенно откровенно, не представляю. Вы, я бы сказал, не совсем хорошо ориентируетесь в наших условиях. Вам кажется, что стоит воскресить, например, президента Джона Ф.Кеннеди, как все завалят вас заказами, и вам останется думать лишь о том, как бы уплатить поменьше налогов. Так вот, смею вас заверить: у вас, может быть, такой ход и привел бы к успеху, но в нашем мире... Президент, быть может, действительно является в какой-то степени, или даже без всяких степеней, национальным героем, мучеником, пусть так. Однако мучеником может быть только мертвый, если он воскресает - это уже не мученик... 	- Однако, Христос воскрес, - возразил А.М.Бык. 	- Простите. Он воскрес, да; но - и этого нельзя, упускать из виду - воскреснув, не остался на земле, но вознесся. И это весьма существенная деталь: он не остался, чтобы продолжить свое дело, он уполномочил на это других, сам же отошел от конкретного руководства, выдал, так сказать, генеральную доверенность. А политик так не может. Политик жив в политике лишь до тех пор, пока руководит сам - иначе он становится всего лишь символом добра, как Спаситель, или зла, как ваш старый Джо. Так вот, покойный президент, о котором мы говорим, тоже стал в известной мере символом американской традиции, американской мечты; и чтобы оставаться таким, ему вовсе не нужно воскресать, изн'т ит? Воскреснув, он вынужден был бы снова пробиваться к руководству политикой, что было бы крайне трудно. Но допустим, он снова стал бы президентом; согласитесь, однако, что политика времен Карибского кризиса - одно, а политика эпохи перестройки - нечто не просто совсем другое, но, я бы даже сказал, противоположное. Сегодня политический лидер обязан мыслить совсем другими категориями, мир сейчас воспринимается совершенно не так, как в начале шестидесятых; уверяю вас, ему не хватило бы всей второй жизни, чтобы все понять и измениться. Вот, в самых общих чертах, причина того, почему ни один серьезный человек не вложит в такое дело и пяти долларов. И тоже относится к другой вашей идее - относительно Мартина Лютера Кинга. Всякой идее, всякому движению нужны мученики, святые и герои - и движение их получает, а получив, вовсе не намерено от них отказываться. Когда человек становится легендой, обратный процесс делается невозможным: легенда не должна становиться снова реальным человеком с его мелкими, но весьма реальными недостатками - потливостью ног, допустим, несварением желудка, дурными настроениями, и так далее. Нет-нет, господа, в такой форме ваше предложение, мягко говоря, не вызывает ни энтузиазма, ни, тем более, желания рискнуть своими деньгами. Вы уж извините, но в делах надо говорить прямо и исчерпывающе. Правда, у вас этого большей частью все еще не поняли. 	И говоривший снова налил себе на два пальца. 	Ну хорошо, - сказал терпеливый Федор Петрович. - А если ограничиться частными заказами? В конце концов мы знаем, что американцы - народ добрый. И если возникнет возможность вернуть в жизнь, предположим, покойных родителей - неужели найдется кто-то, кто пожалеет на это не таких уж больших денег?. 	Американец доел персик и вытер пальцы салфеткой. 	- Дело не в деньгах, - сказал он, покачивая головой. - Но, господа. Соединенные Штаты стали великой державой не в последнюю очередь благодаря четкости и ясности наших гражданских отношений, в том числе имущественных, денежных... Это, кстати, то, чего у вас не было и сейчас еще нет. Ясность отношений. То есть, если это - мое, то я знаю, что оно - мое, и я вправе, и всегда буду вправе распоряжаться им так, как считаю нужным именно я, а не кто-либо иной. А то, что вы предлагаете, грозит... Ну вот, возьмем конкретный пример. Вот перед вами сижу я. Поверьте, господа: я всегда любил моего отца, ныне, увы, покойного. Он был прекрасным человеком - способным, энергичным, честным, добрым, больше всего на свете любившим свою семью и жившим ее интересами. Я уже не молод, но и сегодня воспоминания о нем и о временах, когда он был с нами, помогают мне сохранять бодрость, ясность мышления и определенность поведения даже в очень неблагоприятных ситуациях. Я знаю, у вас иные думают, что Штаты - это рай, в котором не бывает тяжелых ситуаций; но это даже не миф, джентльмены, это суеверие. У нас много трудностей, просто они не на уровне покупки еды или автомобиля, они на других уровнях... Да, итак - память об отце помогает мне. И вот сегодня явились вы и сказали: мистер Фьючер или даже просто - Дэн, хотите, мы вернем к жизни вашего отца, и это обойдется вам недорого? 	- Собственно мы... - начал Федор Петрович. 	- Да, вы не предлагали именно так, но я говорю например. Что я отвечу вам на такое предложение? Или вернее: о чем я подумаю, получив его? Первым движением души - а на свете существует не только загадочная русская душа, господа, есть и американская, - было бы: о, как прекрасно! Провести уик-энд с отцом, слышать его всегда точные и часто остроумные суждения, ощущать все тепло его отцовской любви и знать, что он так же точно чувствует и мою сыновнюю... Как прекрасно! 	Кажется, даже слезы навернулись на глаза мистера Фьючера, Даллас, Тексас, Ю-эС-Эй. Да и романтический А.М.Бык тоже едва не всхлипнул - вспомнив, может быть, собственного папу? 	- Ну, - сказал Федор Петрович, суровая партийная биография которого не располагала к сантиментам, - и разве вы пожалели бы на это денег? 	- Деньги, - сказал мистер Фьючер. - Да, у меня есть кое-какие деньги, господа, не очень маленькие даже по нашим представлениям. Часть их я заработал сам, другую же часть унаследовал от покойного отца. Его средства, джентльмены, были вложены в предприятия, выполнявшие правительственные военные заказы. Он был одной из заметных фигур в этой области. Я, господа, сторонник разоружения, я - за мирный бизнес, за сохранение среды и так далее. Поэтому я постепенно перевел унаследованный капитал в другие отрасли деятельности, весьма перспективные. И не проиграл, заверяю вас. Конечно, найти сумму, нужную для восстановления моего отца по вашим расценкам, не составляет труда: автомобиль моей дочери стоит дороже. И вот, предположим, мы договорились, я заплатил, вы выполнили работу. Отец вернулся. Праздник. День, два, три... Но всякому празднику приходит конец: непрерывный праздник - это только у вас может быть, мы же не забываем, что Америку создал труд. И вот в первый же послепраздничный день отец спрашивает меня: Дэн, где деньги? Он имеет право спросить, господа: он жив - значит, это его деньги, а не мои. Я должен их вернуть. Я объясняю ему, как я успел ими распорядиться. Но он со мной не соглашается, потому что всю жизнь действовал в той области, от которой я отказался, его связи - там, партнеры - там, весь его опыт - там, господа. Продавать ракеты и продавать, допустим, тонкие технологии, что я делаю сейчас - это разные искусства. Отец мой владеет первым и не владеет вторым. Нам не удается договориться. Я вынужден свернуть какие-то области своей деятельности, где нельзя медлить, чтобы наши японские друзья не забежали слишком далеко вперед; но все во мне восстает против этого, потому что в сегодняшнем бизнесе я понимаю больше, чем отец, не участвовавший в нем более двадцати лет. А уйти на покой и пользоваться только дивидендами он не захочет: он, пока жил, работал сам, и я, пока живу, работаю сам, и ни за что не откажусь от этого: тогда я потеряю ценность не только в глазах общества, что само по себе очень важно, но и в моих собственных глазах. А человек, господа, должен уважать себя, должен в собственных глазах представлять немалую ценность - иначе он вообще ничего не стоит, поверьте мне. И вот я обдумаю все это и при следующей встрече скажу вам: господа, как ни жаль, я не могу принять вашего предложения. Оно прекрасно, но оно нарушит естественный ход вещей - и потому неприемлемо. 	Он умолк, обвел присутствующих взглядом и улыбнулся. 	- Вижу, что разочаровал вас, джентльмены. Да, понимаю: сейчас я нанес вам удар. Но учитесь вести дела: не бывает, чтобы все сразу получалось. Умейте, как боксеры, держать удары, иначе вам нечего делать в бизнесе. Ищите, ищите другие возможности, не позволяйте себе расслабляться... Сделаем выпить, а? 	Сделали. Федор Петрович вытер губы. Он не спешил уйти в свой угол ринга. 	- Ну, ладно, - сказал он, - это родители. Допустим, вы правы. Но ведь и у вас умирают дети. Вы ведь любите своих детей, мистер Фьючер? Лично вы, и американцы вообще? 	- Разумеется, - согласился мистер Фьючер. - Думаю, что детей любят все - кроме душевнобольных, может быть. Но, должен сказать, у нас дети умирают намного реже, чем у вас. Хотя направление, конечно, верное. Дети, жертвы автомобильных инцидентов, авиационных катастроф... Кое-что тут заработать, конечно, можно. 	- Так почему бы вам не принять наше предложение? - спросил нетерпеливый А.М.Бык. 	- А я и не сказал, что не приму его вообще. Я только хотел, чтобы вы представили себе реальную картину и не ждали, что весь мир окажется у ваших ног. А что касается непосредственно ваших условий... Боюсь, что снова разочарую вас: в таком виде они неприемлемы. Но хочу тут же ободрить: во всяком случае, есть основания для переговоров. Хотите, чтобы я пояснил мою мысль? 	Оба собеседника закивали. 	- Пожалуйста. Поскольку вы хотите зарабатывать обратимую валюту и, следовательно - возвращать к жизни в данном случае американцев, то и работа должна делаться у нас. Вы ведь не станете посылать вашего человека к нам каждый раз для снятия записи? Естественно, нет, это невыгодно. Значит, служба записи должна находиться в Штатах. Это первое. Второе: и служба восстановления - тоже. Потому что вся аппаратура будет изготавливаться, естественно, у нас, я уже представляю, кому следует ее заказать. Обслуживаться, ремонтироваться и тому подобное она будет тоже нашими специалистами. Что, собственно, вы вложите в это производство? Только одно: идею и первоначальную технологию. Первоначальную - потому что не сомневаюсь, что мы сможем ее усовершенствовать. Но, господа, как говорят у вас в народе: сено к лошади не ходит! Следующее обстоятельство: сырье, исходные материалы. Не хочу вас обидеть, но скажу откровенно: не верю в химическую чистоту ваших материалов и в возможность получать их регулярно и бесперебойно, что необходимо при массовом производстве. И напротив: уверен, что мы можем в этом поручиться. Таким образом, что же получается: заказчики - у нас, техника - у нас, сырье - у нас. А что у вас, кроме идеи? Дешевая рабочая сила? Но тут ведь речь идет о самое большее десятках, а не тысячах работников. Для чего же мне вкладывать деньги в создание предприятия у вас? Только у нас его можно и нужно создать. Берите билеты, прилетайте к нам с вашим ученым - и начнем работать. Ваша сторона будет получать определенный процент прибыли. Это вполне разумный подход к делу. Расходы по вашей поездке я могу взять на себя. 	- Спасибо, - поблагодарил Федор Петрович. - А какой именно процент? 	- Ну, это мы решим уже при конкретных переговорах. А пока, я думаю, вам надо обсудить то, что сказал я, а я поразмыслю обо всем еще раз, со своей стороны. И поверьте: ни один серьезный человек - американец, японец, немец, француз, кто угодно - не пойдет на ваши условия, но предложит вам то же, что и я; разница может быть только во второстепенных деталях. Позвоните мне - одного дня вам хватит? - послезавтра в девять часов. Было очень приятно, господа. Бай-бай. 	Они вышли. Классная девица, проходившая по коридору, на миг подняла на них глаза, но тут же утратила интерес. 	- Да в конце концов, - сказал Федор Петрович, - какая разница: тут, там? Там даже лучше! - И он засмеялся. - А тебя такой вариант не радует? Родные березы держат? 	- Березы не березы, - сказал А.М.Бык, - но вижу сложности. Землянин пока что невыездной: срок секретности не истек. А ты, наоборот, так сказать, невъездной. 	- Это еще почему? - нахмурился обидчивый Федор Петрович. 	- Они коммунистов не очень любят впускать. 	- Это-то дело поправимое, - сказал Федор Петрович. - Да и они, говорят, собираются смягчить... А вот с Земляниным. Без него нельзя? Пусть обучит кого-нибудь на первое время, а там и сам подъедет. Не станем же мы его надувать! Или, думаешь, не поверит? 	- Да нет, он вообще доверчивый, - сказал А.М.Бык. - Но вот насчет обучения - тут не всякий человек подойдет. 	- Уж такие там тонкости! 	- А ты можешь взять первого попавшегося, дать ему краски, кисти и сказать: нарисуйте-ка мне портрет вождя! Нет, его надо сперва обучить, а для этого талант нужен, верно? 	- Значит, нужно найти. Не бросать же дело из-за этого! Подсуетиться надо... Да вот хотя бы эту его ассистентку взять: она уже наверняка дело освоила... Как думаешь, а он ее? Ничего, между прочим, девуля... - Тут мысли его сделали поворот. - И та, что нам только что попалась - тоже ничего-о! 	- Дай сто долларов! - попросил Бык неожиданно. 	- Спятил? Где я возьму тебе? 	- А мне и не надо. Просто эта девушка меньше не возьмет. 	- Распустился, - вздохнул Федор Петрович. - Вконец распустился народ... - Тут он снова повеселел: - А представляешь, Аркашка: приезжаем мы оттуда в отпуск домой, в Москву, полные карманы долларов? Ну жизнь пойдет!.. - И он громко захохотал. 	- Тихо ты, - сказал А.М.Бык. - Глядей разбудишь. Об охране труда не думаешь, тоже мне руководитель...

	11 	И опять приходится повторить: есть какая-то незримая связь между людьми! Потому что подумал вот Федор Петрович о Землянине и девушке Сене - и ведь как в воду глядел! 	...Они лежали тесно, первый зной схлынул, но осязание друг друга продолжалось, а удивление случившимся не только не уменьшалось - у Вадима Робертовича во всяком случае, - но росло даже. Что-то хотелось ему сказать, но слов не находилось, чтобы выразить, это только прикосновениями и можно было передать - рук, губ... Сеня молчала, и не понять было: жалеет ли о совершившемся, раскаивается ли - или просто живет сейчас телом, и телу хорошо. Но уж таким был Землянин: сомнения для него были, что зубная боль. И не удержался, чтобы не спросить тихо, одним дуновением: 	- Не жалеешь? 	Она в ответ легко засмеялась. 	- Чему ты? 	- Просто пришло в голову... Знаешь, кто ты был сейчас? 	- Я? - Он тоже невольно улыбнулся, радуясь легкому ее настроению. - Кто же? 	- Собака на сене. 	Он не понял: 	- Почему? 	- Набросился, как собака на кость. Даже СПИДа не испугался. 	- Не подумал даже. А почему на сене? 	- Как зовут меня - забыл? 	Каламбур ему не понравился, и Сеня почувствовала это. 	- Извини, я плохо пошутила... Ты спросил, не жалею ли. Нет. Я ведь сама этого хотела. Потому что тебя давно уже поняла. Почувствовала. И так решила. Женщине вовсе не обязательно знать: она чувствует, что ей нужно, что подходит... и что - нет. 	- И ты решила? 	- На сегодня, - сказала она. - Вот на эту ночь. Дальше - еще не знаю. А вот ты... подумал о чем-нибудь? Ты-то ведь меня совсем не знаешь. 	- Ну, как же не знаю, - лениво протянул он. - Очень даже знаю. 	И вдруг задумался: а ведь и в самом деле - что он знает? Даже приподнялся на локте. 	- Слушай, айв самом деле... Пришла ниоткуда... 	- Как же - ниоткуда? Вот отсюда, из этого самого дома. 	- Кто ты? Где работаешь? 	Она чуть усмехнулась. 	- Неудавшаяся кинозвезда. Ныне - дипломированная секретарша со знанием стенографии, умением обращаться с магнитофоном, работать на компьютере, печатать - это уже само собой. 	- И работаешь? 	- Конечно. Кто бы стал меня кормить? 	- Разве ты ходишь на службу? Ты все время у нас... 	- Не навечно, к сожалению, - вздохнула Сеня. - Просто у меня сейчас отпуск. Кончится - и придется тебе с Быком думать, то ли приглашать меня на постоянную работу - а я запрошу много, можете столько не захотеть, - или же будешь меня видеть от случая к случаю. - Она погладила его по голове, по плечу - крепкому еще, мужскому. - Одичаешь без меня, отвыкнешь... 	- Не хочу так. Хочу, чтобы ты была всегда. 	- Наверное, и я тоже... Хотя нет - не знаю еще точно. 	Сейчас, в темноте, в постели, совсем другой она показалась Землянину: более взрослой, что ли, зрелой, рассуждающей, в чем-то своем уверенной... 	- Мешает прошлое? - спросил он нечаянно: вряд ли надо было спрашивать об этом. 	- Прошлое? Это то, чего нет сейчас, а как может мешать то, чего нет? 	- Если бы так, зачем бы люди боялись призраков? 	- Кто же тебе сказал, что призраки не существуют? Так ведь и о душе говорили, что ее не существует - а у тебя на ней все построено, вся твоя практика... Скажи: ты своим делом доволен? 	- Иначе не работал бы. Но, если правду говорить, иногда думаю: неужели добро и зло - одно и то же, только с разных сторон? 	- Откуда такие мысли? 	- Да вот хотя бы... Вернули мы с тобой сегодня паренька этого, милиционера. Он пока еще ничего не знает. А ему трудно будет. И не только потому, что без документов, без работы - тут ему коллеги помогут, Тригорьев говорил - своего не бросят. Но был у него дом, семья - ничего нет. 	- Почему? 	- Жена его - бывшая - замуж вышла. И не в чем ее упрекнуть: имела право, не бросила ведь, не сбежала, не обманула - похоронила. И теперь, конечно, новую семью ломать из-за воскресшего не станет. Она не виновата. А он - тем более... 	- Зачем же ты его восстанавливал? 	- Да уж очень просили. 	- Не надо было тебе соглашаться. 	- Может быть, - сказал он. - Не знаю. Жизнь ведь и в несчастье - жизнь. Что-то. А смерть - ничего. 	- Раз душа - значит, не ничего? 	- Не знаю, Сеня... Никто не знает. Нельзя знать. Верить - разве что. Что там душа, как она? Восстановленные об этом ничего сказать не могут: я ведь их перехватываю до того, как умерли, часто - задолго до того. А душа... может, и помнит что-то, но не говорит. 	- Наверное, подписку дала, - усмехнулась Сеня. - О неразглашении. 	- Да, высший уровень секретности... 	- Ладно, что это мы вдруг - о чем заговорили. Ты меня о моем прошлом спросил; ну, а твое - не тяготит? 	- А у меня если и есть прошлое, Сеня, то - несостоявшееся. У каждого в прошлом множество вырытых котлованов, не использованных под фундаменты, и множество фундаментов, на которых ничего не построено, и построек, в которых так никогда никто и не жил... - Он вдруг сел на диване. - Слушай, Сеня! Я хочу, чтобы ты поговорила с мамой. Моей. Сначала, конечно, я сам. Но и ты. У вас ведь, по-моему, знакомство уже состоялось, и без осложнений... 	- Ну, какое знакомство: она к тебе зашла, перекинулись парой слов... Но, по-моему, я ей понравилась. А потом - с моей мамой? 	- Непременно. 	- Ты так хочешь? 	- Разве ты - нет? 	- Сейчас - хочу... Но только не разговоров. - Она потянула его за плечи, заставляя снова лечь. Прижалась. - Обними меня. Дай руку. Вот так... Ты... 	- Скажи: "Вадим". 	- Вадим... 	Еще много времени до утра. Выпала им такая ночь - ночь любви. Не будем мешать, пусть это и старомодно, пусть теперь принято демонстрировать сексуальную технику широким массам. Вадим Робертович - человек очень во многом старомодный. Простим ему отсталость. И нам тоже. Жаль только, что вряд ли они выспятся как следует.

	12 	Но вот кто точно не выспался этой ночью: Федор Петрович. 	Он, как мы знаем, пришел домой достаточно поздно. А во время самого сладкого, предутреннего сна его разбудил телефон. 	- Да! - сердито сказал он в трубку, косясь на жену: не проснулась бы. Она, однако, только пробормотала что-то сквозь сон недоброжелательно и стала спать дальше. 	- Федор Петрович? - поинтересовался голос. Уверенный голос, ничуть не заспанный, словно не рассвет был, а полдень уже по крайней мере. 	- Да, я, - сказал Федор Петрович, медленно просыпаясь. - Что случилось? - Его первой ясной мыслью было, что в районе какое-то ЧП, раз уж ни свет, ни заря будят первое лицо. - Докладывайте! Кто говорит? 	Собеседник его на том конце провода кратко представился, и тогда Федор Петрович проснулся окончательно и почему-то огляделся вокруг. 	- Да, да, слушаю, - проговорил он с готовностью. 	- Вы извините, что так рано, но дело неотложное, возникла необходимость посоветоваться с вами. 	- Разумеется, я всегда... Я уже вставал, собственно. 	- Вот и прекрасно. Итак, сможете ли вы подъехать к нам... ну, скажем, через час? Мы подошлем машину. 	- Да зачем же, я свою... 	- Вы не знаете, куда. 	- А разве не?.. 	- Ну, зачем же. Не беспокойтесь, потом вас и отвезут, куда скажете. Итак, через пятьдесят минут спуститесь к подъезду. 	- Непременно. А как я узнаю?.. 	- Вас узнают, не беспокойтесь. Всего доброго. 	На этом трубка с той стороны была повешена. Федор Петрович только покрутил головой и спешно направился бриться и совершать прочий туалет. В голове все время вертелось: по какому поводу? Какую неосторожность себе позволил? Да если бы даже и позволил, не те времена нынче, не те, чтобы так просто брали людей его ранга! Но сколько ни утешал он себя, инстинктивный страх становился все сильнее, да и простая логика подсказывала: времена не те, это верно, но ведь что стоит временам измениться? В теперешней обстановке секунда - и все повернулось иначе, и снова пришла пора, когда не только районного масштаба вождей, ко и с самого верха, с набатными именами людей просто так, двумя пальчиками снимали, как пешку с доски - и вечная память, а вернее - вечное забвение. Или все-таки не следовало связываться с кооперативом этим, чертов Аркашка Бык, даром что Бык, а подложил такую свиньищу, с мамонта размером! Нет, рвать надо с ними, рвать и держаться своей стези, надежной, аппаратной... 	Так он страшился и но и любопытно было; любопытство - очень распространенный грех, и почему-то мало кто считается с тем, что многия знания дают многия печали. 	В страхе или нет, через пятьдесят минут, даже раньше, Федор Петрович был уже у подъезда, а машина уже ждала - черная "волга", совсем как его, с затемненными стеклами и телефонной антенной посреди крыши. Когда Федор Петрович ступил на тротуар, дверца "волги" отворилась, вылез молодой, аккуратно одетый человек и пригласил: 	- Пожалуйста, Федор Петрович. Нас ждут. 	Ехали недолго. Их и в самом деле ждали - в просторной квартире, где полы были устланы коврами, на стене в прихожей висели неплохие картины, импортные обои были голубоватого оттенка, а в комнате, куда его провели, стояла финская стенка, несколько современных кресел, напоминавших яичные рюмки с выщербленным краем, обширный низкий стол, на котором возвышалось несколько бутылок с боржомом; кроме того, наличествовали видеосистема, аудиосистема, и то и другое - дальневосточного производства, а в углу - кабинетный, кажется, "Бехштейн"; на такие вещи глаз у Федора Петровича был наметанный, тем более, что и у него самого дома было в общем то же самое, разве что обои другого цвета и картины другие, и от этого совпадения у него почему-то возникло ощущение спокойствия, и в комнату он вошел, уже вполне владея собой. 	В креслах уже сидели трое, все скромно, но весьма качественно одетые и, невзирая на ранний час, ничуть не заспанные, не усталые, но свежие и жизнерадостные. 	- Здравствуйте, Федор Петрович, - сказали ему, взблескивая доброжелательными улыбками. - Садитесь. Мы вас надолго отрывать не будем, но возникла действительно серьезная необходимость поговорить. 	- В районе что-нибудь? - спросил Федор Петрович несколько даже отрывисто, тоном человека, готового и нести ответственность, но и действовать незамедлительно. 	- Нет, если бы в районе, то мы бы к вам приехали - доложить. А сейчас разговор о другой вашей работе. 	- Я слушаю, - сказал Федор Петрович готовно. 	- Мы знаем вас как человека надежного и честного, и руководство, как известно, вам доверяет, и коммунисты района. И в этой связи вчера вечером были несколько удивлены. Федор Петрович! Этично ли переправлять за рубеж ценности, являющиеся составной частью нашей культуры? 	- Товарищи! - сказал Федор Петрович. - Скажите мне только: кто осмелился? И если он - член партии... 	- Значит, вы понимаете, - холодным голосом сказал второй собеседник. - А тем не менее, готовы переправить за границу - и не бескорыстно - крупное открытие, которое является частью нашей культуры не меньше, чем какие-нибудь иконы или картины. 	- Минутку, товарищи, - проговорил Федор Петрович едва ли не оскорбленно. - Тут фатальное недоразумение! Я вовсе не собирался передавать. Наоборот. Речь шла о создании - здесь, у нас! - совместного предприятия с целью привлечения валютных инвестиций. Именно так стоял вопрос, и никак не иначе! 	Достойно держался Федор Петрович, слов нет. 	- То есть, так вы поставили вопрос первоначально, - слегка поправили его. - Но вам предложили другие условия. И вы их не отвергли. 	- Нет, не отвергли. Но ведь и согласия не дали, как вы знаете. А сразу не отказались потому, что хотели основательно проработать этот вопрос со специалистами в области экономики, международного права - и, разумеется, с вами, товарищи. 	Все трое одновременно слегка улыбнулись, как бы давая понять, что одобряют его находчивость. Потом заговорил третий, самый пожилой. 	- Так вот, Федор Петрович, - сказал он негромко, но как-то очень авторитетно. - Никакой утечки такой информации за рубеж мы не допустим. Но не хотим пренебрегать и вашими интересами, как и интересами всей нашей экономики в целом. Поэтому вот что мы предлагаем. Составьте заявку на все, в чем вы нуждаетесь. Не вы лично, конечно, но кооператив. Не скромничая, детально. С учетом всех мелочей. С перспективой развития. Все: сырье, оборудование, изготовление конструкций, расширение производственных площадей. И заявку эту передайте вот товарищу Халимову (один из сидевших на миг наклонил голову). Он будет помогать вам в этих вопросах. Но вы немедленно, окончательно и категорически откажетесь от дальнейших переговоров с Фьючером или с кем бы то ни было из-за рубежа. Устраивает вас? 	- Что же, вполне разумная постановка вопроса, - сказал Федор Петрович, уже совсем освоившись, а также окончательно убедившись, что воистину не те времена нынче. - Но ведь я не один разговаривал, там был еще... 	- Мы знаем, кто был, - сказал старший. - Но мы разговариваем с вами. И только с вами. А для остальных дело будет обстоять так: вы, проявив и использовав ваши способности и связи, нашли такие вот кредитные и снабженческие возможности. Скажете, что условия не кабальные и часть кредита можно будет погашать продукцией - по нашим заказам. Это и в самом деле будет так. Скажете, что вы пробили в Моссовете возможность расширения площадей, хотя бы аренды того дома, в чьем подвале вы сейчас располагаетесь. Вот такой будет легенда. У вас есть вопросы? 	- Сейчас нет. Но если возникнут? 	- Вот мой телефон, - сказал товарищ Халимов. - Запомните, пожалуйста. Да-да, записать тоже можно. И чуть что - звоните, Кстати; преступный мир вас не беспокоит пока? 	- Нет, - сказал Федор Петрович. - Кстати, у нас хорошие отношения с милицией. 	- Продолжайте их, отчего же нет. Ну, мы рады, что вы ясно поняли обстановку. Вызовете свою машину? Или подвезти на нашей?

	13 	Надо сказать, что Федор Петрович только что на наших глазах впал, сам того не ведая, в тяжкий грех, а именно - исказил истину. Дело в том, что еще раньше, когда он, прибыв домой после разговора с мистером Фьючером, укладывался спать, одновременно давая полный отчет о событиях дня допрашивавшей его сквозь сон супруге, - другой участник разговора, а именно А.М.Бык, у самого подъезда своего дома был остановлен неким молодым человеком. 	- Не курю, - сказал А.М.Бык, не дожидаясь ритуального вопроса, - денег и ценностей с собой не ношу. Простая кинематика. Усек? 	- Ты, фраер жидковатый, - поведал в ответ юноша, - не тарахти, аккумулятор посадишь. Зовут тебя потолковать, понял? Только не намочи в штаны, пахнуть будет. Тачка за углом, шевелись, не спи. 	- Так, - произнес А.М.Бык со значением. - Слушай, что я тебе скажу... 	И вслед за этими словами он принялся негромко, но выразительно, помахивая для вящей убедительности указательным пальцем, словно отбивая такт, излагать юноше некоторые факты своей биографии. Из которых со все очевидностью явствовало, что А.М. на протяжении своей жизни неоднократно вступал в интимные отношения со стоявшим перед ним юношей; с его матерью, бабушкой и всеми другими членами семейства как женского, так и мужского и среднего рода; со всеми их родными и близкими; друзьями и знакомыми вплоть до седьмого колена; а также с теми, кому сегодня вздумалось с ним, Быком, толковать; и с теми, кому это могло вздуматься вчера, позавчера и в прошлом столетии, равно как и с теми, кому такая идея могла бы прийти в голову завтра, вообще в этом веке и веке будущем. Перечень фактов биографии сопровождался подробным изложением методики упомянутых интимных связей, которое мы здесь не приводим только лишь из опасения, что для немалой части читателей оно и окажется главной ценностью, содержащейся в нашем повествовании, хотя мы искренне надеемся, что это не так. 	Инструктируемый молодой человек сначала от биографии А.М.Быка просто отмахнулся, и пришлось удерживать его за пуговицу. Но чем дальше, тем с большим вниманием, а затем и с возрастающим крещендо восхищением слушал, непроизвольно кивая в соответствии с размеренными движениями быкова пальца, и на лице его, обычно не очень выразительном, возникло и стало шириться и крепнуть выражение истинного и бескорыстного счастья, какое бывает у людей при встрече с подлинным искусством. После того, как А.М.Бык весьма убедительно изложил историю своей интимной близости с той машиной, которая, по словам юноши, ждала их за углом, ему пришлось сделать краткий перерыв, чтобы запастись воздухом для продолжения своей саги. Юноша же ухитрился проскользнуть в эту паузу с такой же ненавязчивостью, с какой проникал в чужие карманы, чтобы щипнуть. А проскользнув, выступил с кратким заявлением. 	- Ну, батя! - высказался он с легким придыханием. - Ты даешь! А я думал, ты фраер. Но все равно хиляем: Седой же зовет, не кто-нибудь. Ты что, Седого не знаешь? 	Знал ли А.М.Бык Седого или нет, так и осталось неустановленным - но это и неважно, потому что через несколько минут им так или иначе предстояло познакомиться. Выслушав своего оппонента, Бык мгновение подумал и неожиданно согласился: 	- Ну поехали. Только бекицер. 	Вот таким образом А.М.Бык оказался в той самой квартире, в которой незадолго до этого мы уже застали Долю Трепетного. Здесь полезно будет вспомнить, что сношения с Быком в тот раз были поручены именно Доле; однако обстоятельства, о которых речь еще впереди, помешали ему выполнить почетное задание. Вот по какой причине А.М. и был вызван для личной встречи. 	Вступив в комнату, Бык склонил голову к левому плечу, невозмутимо оглядел присутствовавших, задержал взгляд на старшем из них (он-то, как мы предполагаем, и был Седым) и произнес следующее: 	- А-а! 	На что Седой отвечал в той же интонации: 	- А-а! 	Этот обмен репликами заставляет нас заподозрить, что люди эти когда-то уже встречались; но когда, где и при каких обстоятельствах - остается для нас тайной: у нас нет отдела кадров, своих героев мы не выбираем - они приходят по собственному желанию, анкет не заполняют, а мы на этом и не настаиваем. 	Не станем и подробно излагать содержание разговора между высокими сторонами. Он не затянулся, ибо участники его были людьми глубоко компетентными. Важно лишь, что в результате оказалось достигнуто соглашение, по которому кооператив на неопределенное время освобождался от налогов и сборов (вы поняли, конечно, что речь идет не о платежах в госбюджет, от которого освобождает лишь смерть), и тем не менее получал право пользоваться защитой Седого и его неформальной организации, а также прибегать к их услугам, если потребуется, с расчетом на договорных основах. А возмещением за охрану и услуги послужит выполнение кооперативом некоторых специальных заказов по его профилю. 	В заключение Седой спросил: 	- Лужайка к вам еще не шьется? 	- Нет покуда, - ответил А.М.Бык. 	Он не соврал. Потому что до звонка Федору Петровичу оставалось еще никак не менее четырех с половиной часов.

	14 	Что же касается Доли Трепетного, то с ним приключилось вот что. Выполняя поручение, он бодрым шагом добрался до кооператива, спустился в подвал и уже хотел было проникнуть в приемную, как вдруг - в том самом тесном предбанничке, в котором мы уже бывали, - ощутил неожиданное прикосновение к спине, прямо между лопатками, чего-то очень твердого, и одновременно до его слуха донеслось негромкое: 	- Стоять! Руки вверх! 	Слова эти, не единожды слышанные им в предыдущей жизни, на сей раз оказались настолько неожиданными и даже незаслуженными, что Андрей Спартакович послушно остановился, поднял руки и позволил неизвестному прогладить себя твердыми ладонями на предмет обнаружения оружия. Следующим, чего можно было ожидать после подобного начала, было наложение наручников; его, однако, не последовало, потому, что Витя Синичкин получил в приданое комплект обмундирования, однако ни оружия, ни прочего служебного снаряжения Тригорьев ему, естественно, не оставил. А ведь это именно лейтенант Синичкин застопорил Долю на подступах к резиденции А.М.Быка - сейчас, кстати, все равно отсутствовавшего. 	- Ну, все, Доля, - продолжал тем временем лейтенант. - Побегал - хватит. Как веревочка ни вьется... Сейчас я тебя доставлю в отделение. Будешь вести себя хорошо - зачтется. Нет - применю оружие. 	Тут надо заметить, что, подобно тому, как лейтенант сразу опознал Амелехина, так и Доля мгновенно узнал голос. И удивился. Потому что он-то знал, что немало времени уже минуло с тех пор, как пребывал он в розыске и должен был бояться каждого мента. Синичкин же этого узнать просто не успел, и для него все события более чем десятилетней давности были сегодняшними. 	- Ладно, лейтенант, - мирно сказал Доля. - Сдаюсь. Веди. Только позволь руки опустить. Не побегу. Мое дело чистое. 	- Ну да, - подтвердил Витя не без сарказма. - Ангелок. Ладно, там разберемся. Давай спокойно на выход. 	И оба затопали вверх по лестнице. 	Странная это была встреча, если вдуматься. Потому что десяток лет назад, когда Доля действительно был в розыске, это ведь именно лейтенант Синичкин остановил его пулей. А самого лейтенанта убил один из Долиных подельников, тоже скрывавшийся. Но сейчас ни тот, ни другой этого не знали: для каждого из восстановленных Земляниным жизнь продолжалась с того часа, к которому относилась запись, и ничего из более поздних событий своей первой жизни они не помнили. Иначе трудно сказать, такой ли бы мирной оказалась их нечаянная встреча. 	Они вышли в переулок; по счастью, мимо проезжала патрульная машина, без помех подбросившая их к отделению, где Синичкин доставил задержанного к дежурному для проведения формальностей. Долю посадили до выяснения в камеру; он не сопротивлялся, попросил только, чтобы как только появится капитан Тригорьев, ему доложили о том, что произошло. Синичкин же остался в дежурке, с удовольствием оглядывая привычные ее стены. 	- А ты откуда, лейтенант? - спросил дежурный. - Из какого отделения? 	Синичкин глянул на дежурного так, словно тот был голым. 	- Как это - откуда? Отсюда, ясно. Из этого отделения. Ты что, первый день служишь? - И нахмурился. - Или шутишь? 	Теперь в свою очередь нахмурился дежурный. 	- Может, это вы шутите? Попрошу предъявить удостоверение личности. 	Лейтенант Синичкин пошарил по карманам и убедился, что никаких документов с собой не имеет. 	- Дома забыл, что ли? - поднял он брови. - Погоди, сейчас позвоню... 	И набрал номер. 	- Нина? Слушай, посмотри в гражданском костюме, я, наверное, там удостоверение забыл... В моем, в каком же еще? Как это - кто я? Да вроде с утра был твоим мужем... Что? Ты что, выпила? Что? Что?? 	После этого он несколько минут слушал; сначала недоуменно крутил головой, пытался вставить словечко, потом лишь бледнел с каждой минутой все больше. Наконец опустил трубку на аппарат и посмотрел на дежурного пустыми глазами. Потом стремительно бросился к столу. Глянул на календарь. Закрыл глаза. Открыл и снова уставился на дежурного. 	- Что же это такое, старший лейтенант? 	Дежурному все уже стало ясно: кооператив находился на территории этого отделения, так что... 	- Присядь, лейтенант, - сказал он, - приди в себя. Твоя как фамилия? А-а, слышал... Да слушай, твой портрет ведь у нас висит, наверху... То-то мне показалось, что знакомый... Погоди, поговорим, я только этого мужика отпущу. Не имеешь ты права задерживать. Извини, конечно, но надо, чтобы по закону. 	Синичкин махнул рукой. Ему сейчас все равно было. 	Скрежетнул ключ, и через минуту Доля остановился перед бывшим лейтенантом. 	- Ладно, - примирительно сказал Амелехин, - я не в обиде. Мало ли что бывает. Ты куда сейчас: домой? 	Синичкин посмотрел на него и опустил глаза. 	- Нет у меня дома, - пробормотал он хмуро. - Ничего нет... 	- Тогда давай ко мне. Посидим, подумаем, у меня и переночевать можно, пока не устроишься, раскладушку на кухне поставим. 	- Устроюсь? Куда я - без документов? 	- Ну, это дело наживное, был бы человек... Пошли, пошли. Не бойся, я теперь человек с правами. И тебе помогу. И работу найдем. А сперва - посидим, потолкуем, может, выпьем по маленькой, отметим твое возвращение с того света... 	Синичкин вздохнул. Очень не хотелось принимать помощь от преступника - хотя бы и бывшего. Но дежурный не возразил, понимая, что лейтенанту сейчас деваться вовсе некуда. И восстановленный в жизни оперуполномоченный встал. Тряхнул головой. 	- Ладно, пошли, - сказал он. 	- Вот сейчас скомандую тебе "Руки за спину!" - пошутил Доля у выхода. - Ну-ну, не обижайся. Та жизнь прошла, надо к новой приноравливаться. 	И дверь отделения милиции затворилась, выпустив их на волю.

	15 	Ну, наконец-то кончился этот день - напряженный, утомительный. А вместе с ним завершился и наш возврат к событиям недавнего прошлого. Окунемся же снова в настоящее с его очередями, толпами, демонстрациями, раскурочиванием чужих машин и со многим другим, что временами омрачает нашу и без того уже не текущую млеком и медом жизнь. 	Кстати, о раскурочивании: любитель ревизий и других решительных действий товарищ Безмыльцев, исполнив траурный танец перед трупом своей незадешево купленной шведки, не стал ни искать свидетелей, чтобы потом допросить их в своей машине, записывая разговор на скрытый магнитофон, чтобы потом использовать запись как компромат - потому не стал, наверное, что допрашивать оказалось негде, - ни пристраиваться к какой-нибудь команде, создающейся, чтобы доставить кому-нибудь неприятности, учинить пакость, что вообще-то любил. Нет, он пошел по самому прямому пути, то есть набрал номер, чтобы пожаловаться и попросить защиты. 	По странному совпадению, номер этот оказался тем самым, что был дан Федору Петровичу на случай нужды, так что оказался у телефона именно товарищ Халимов. Безмыльцев немедля принес устную жалобу и потребовал наказания виновных. В ответ он после краткой паузы услышал: 	- Знаешь, Зоркий (такое у него обозначение было в той системе учета), работаешь ты не бог весть как, а горшки за тобою выносить мы не собираемся. Совет: от кооператива этого держись подальше, не твоего это ума дело, а иди-ка ты сейчас лучше в политику, влево куда-нибудь примкни - может, тогда и оправдаешь наше к тебе доброе отношение. 	- Так ведь, - возразил было Безмыльцев, - когда с левыми начнут разбираться, мне тогда... 	- А ты вовремя успей отыграть вправо, может, и имя себе заработаешь, - посоветовал товарищ Халимов. 	После чего Безмыльцев как человек, реально мыслящий, действительно ударился в политику. И на этом мы его оставим. Вернемся лучше к нашим событиям. 	А они развиваются. К рынку - значит, к рынку, наоборот - так наоборот, поедем с ярмарки, на юг, на запад - пусть на юг, пусть на запад... Главное - ехать, не стоять на месте. Или хотя бы греметь пустыми котелками, если колеса не крутятся. Помчимся, как необгонимая тройка! Не слишком ли быстро? Кондуктор, нажми на тормоза. Вот только всю тормозную жидкость выпили после указа о воздержании... 	Итак, мы покинули Землянина и девушку по имени Сеня в самой, так сказать, высшей точке развития их отношений. Авторы, знающие и выполняющие законы литературного творчества, именно тут и спешат распрощаться со своими героями, ибо ничего более прекрасного нам уже не увидать, отношения же между героями, достигнув высшей точки, неизбежно пойдут по нисходящей - зачем же разочаровывать читателя? Верно; но неодолимая приверженность истине заставляет нас продолжать, как бы в дальнейшем ни повернулось дело. 	Так вот, Вадим Робертович, верный данному обещанию, при всей своей неимоверной теперь занятости нашел время поговорить с мамой на семейную тему. Анна Ефимовна, несколько утомившаяся от бесплодной борьбы за гражданские права восстановленных в жизни, выслушала его внимательно. 	- Ты прекрасно знаешь, Вадик, - сказала она, когда он умолк, - что для меня главное - чтобы ты был счастлив. Ты хочешь так - пожалуйста, ты взрослый человек и вправе сам решать такие вопросы. Я не собираюсь становиться вам поперек дороги. 	- Я хотел бы, - сказал Землянин, - чтобы ты все-таки поговорила с Сеней всерьез. Зная мое отношение... 	- Можно подумать, что я отказываюсь, - сказала мама. 	- Я попрошу ее зайти сегодня вечером. Хорошо? 	- Пусть сегодня. Только сделай так, чтобы тебя не было дома. Я почувствую себя свободнее. Да и она тоже. Поговорим с ней тет-а-тет. Согласен? 	- У меня сейчас столько работы, - сказал в ответ Вадим Робертович, - что я могу не приходить домой неделями. К тому же, как раз нынче вечером мне предстоит, видимо, серьезный разговор. 	- Да? Почему же ты сразу не сказал? С кем? 	- Мне позвонили утром. Сказали, что от имени товарища Б.Ф.Строганова. 	- Строганова? - проговорила мама, невольно понизив голос. - Неужели о тебе знают уже так высоко? Вадик, но это же прекрасно! Вот великолепная возможность поговорить о нашем статусе возвращенцев на самых верхах! Дай честное слово, что ты поговоришь с ним об этом! 	- Мама, но я же не знаю, зачем вызван! И потом, они ведь сейчас стараются не вмешиваться в проблемы власти... 	- Ах, это все разговоры для бедных. Вмешивались и будут. Хотя почему - вмешиваться? Руководить! Правящая партия есть правящая партия. Одним словом, ты просто обязан! 	- Конечно, поговорю. Обещаю. 	- И как же - ты просто вот так возьмешь и пойдешь к нему? 	- Ну, что ты. За мной пришлют машину. Так что сейчас мне уже пора. Значит, Сеня зайдет вечером. Будь дома. 	- Как будто я когда-нибудь бываю не дома! 	- Ну да, ну да. И пожалуйста... 	- Не беспокойся, Вадим. Я буду предельно благожелательна. 	- Я уверен - она тебе понравится еще больше, чем в тот раз. 	- Надеюсь. Ну, желаю тебе удачи! Буду держать кулак. 	Тут, видимо, нужно небольшое пояснение. Товарищ Б.Ф.Строганов - это как раз тот товарищ, в гости к кому однажды вечером зашел другой непременный член, товарищ Домкратьев. Ну, вы помните. Так что вам ясна причина волнения и мамы, да и самого Землянина тоже, хотя он и пытается это скрыть. 	Вообще-то нашим героям везет. Откровенно говоря, мы в этом им немного подыгрываем. Поэтому когда наши персонажи собираются куда-то зайти, с кем-то встретиться или кому-то позвонить, то им это, как правило, удается с первого же раза. В жизни, как мы знаем, так не бывает. Однако в нашем повествовании это - единственное отступление от истины. Все остальное описано в точном соответствии с действительностью. 	Правда, когда Сеня вечером пришла в гости к Анне Ефимовне и застала ее дома, тут авторский произвол ни при чем: мама ее ждала, и чайник уже кипел. Из сластей были медовые пряники и халва цвета ноябрьской грязи, тем не менее вполне съедобная. Дамы поговорили о погоде - о том, что человек так жестоко ведет себя по отношению к природе, что все меняется к худшему и нет больше ни зимы, ни лета, а что-то такое же неопределенное, как безударный гласный в английском языке. Поговорили о снабжении и перспективе голода в Москве. О съездах и сессиях. Горбачеве и Ельцине. О Литве и Прибалтике в целом. Но уже с самого начала было так запрограммировано, что разговор не мог не перейти на права человека, и не вообще человека, а восстановленного. Не мог, потому что тема была близка обеим, хотя и с разных позиций. 	- Ах, это ужасно! - сказала мама Землянина. - Жить - и не чувствовать себя человеком. Вот если бы кто-нибудь из них побыл в нашей шкуре - они не только посочувствовали, но сразу приняли бы постановление. 	- О, как вы правы! - сказала Сеня, которой светский разговор был вовсе не чужд. - Но никто из них не был на вашем месте. А знаете, я как-то подумала, что решить проблему сможет лишь руководитель из вас. Из восстановленных. Способный жить вашими нуждами и бедами. 	- Это было бы прекрасно, - вздохнула мама. - Но, к сожалению, совершенно нереально. 	- Почему? 	- Если даже Вадик восстановит человека, способного занимать такой пост, - в чем я сильно сомневаюсь... 	- Почему? - повторил Сеня. - Не понимаю. 	- Ну да, вы его знаете пока очень поверхностно... У него свои принципы: он хочет восстанавливать лишь высокопорядочных людей, никогда и ничем не запятнавших себя. 	- Разве это плохой принцип? 	- Да, но видите ли, для того, чтобы пробиться в руководство, нужно обладать и... некоторыми другими качествами. Путь наверх ведет не по асфальту... Ну, вы сами понимаете. 	- А я думаю, - возразила Сеня, - что это всего лишь обывательский предрассудок. Наши сегодняшние руководители опровергают его, разве не так? 	- Конечно, - поспешила согласиться осторожная мама. - Но предрассудок существует, и Вадик, увы, ему привержен. 	- Но разве ваша судьба, - сказала Сеня, - ваше счастье не стоят того, чтобы хоть однажды отклониться от принципа? Пока у вас не будет поддержки на самом верху - ничего не получится! 	- Тут я с вами согласна, - сказала мама. - Но надо же найти такого человека! И чтобы он пришел к власти как можно скорее. А где взять такого? 	- Зачем искать, - сказала Сеня. - Он есть. 	- Есть? Такой, что сможет сразу прийти к власти? 	- Весь народ поднимет его. Народ хочет порядка. 	- И он решит нашу проблему? 	- Он решит все проблемы! 	- Кто же это? - спросила мама. 	- Неужели не догадались? 	- Постойте, постойте... Но ведь это не... 	- Да, - сказала Сеня. - Именно он. 	- Это невозможно. После всего, что мы узнали... 	- А много ли мы узнали? И какая часть этого - правда? Говорят, что у нас любить умеют только мертвых. Нет. У нас умеют все валить на мертвых. В расчете именно на то, что они не воскреснут. Но если такой человек воскреснет - придется отделять правду от лжи. И вот тогда увидим... 	- Вы знаете, - признала мама, - страшновато. 	- А мне - нет, - сказала Сеня. - Ошибки все равно не повторятся... но разве не было правильных действий? Тогда у него не нашлось бы сейчас тех последователей и сторонников, какие есть. 	- Да, - сказала мама, подумав. - Они действительно есть. 	- Так почему бы вам не сказать об этом Вадиму? 	- Я подумаю... Но ведь и вы можете. Вы не чужой ему человек... 	И мама улыбнулась понимающе и прощающе, как свойственно людям в возрасте, когда речь заходит о грехах молодости, их или чужих - все равно. 	- Да, и я. Но будет лучше, если вы меня поддержите. Поверьте, я принимаю ваши заботы очень близко к сердцу. 	- Вадик вообще - хороший мальчик, - молвила мама. - Добрый. Немного ограничен, конечно, как все мужчины, но из них он - далеко не худший образец. А вы как думаете? 	...Но тут разговор поворачивает в таком направлении, что нам становится просто неудобно нарушать дамский тет-а-тет. И мы спешим удалиться. Тем более, что дела требуют нашего с вами присутствия в другом месте.

	16 	А именно - в том, куда приглашен был товарищ Землянин для разговора. 	Привезли его вовсе не на Древнюю площадь, как ожидал он. А на проспект, в тот самый дом, где и поныне живут и тов. Строганов Б.Ф., и тов. Домкратьев И.Л., и многие другие, знакомые нам если не лично, то по недавним еще изображениям. Поэтому никаких пропусков Землянину выписывать не понадобилось, охрану он миновал в сопровождении привезшего его товарища, был вознесен на лифте и введен в квартиру, где семейство все еще отсутствовало по причине дачного сезона. Поэтому принимали В.Р.Землянина по-холостяцки. 	- Товарищ Землянин! - сразу же начал Б.Ф.Строганов, не теряя времени на увертюры и предварения. - Товарищи проинформировали нас о ваших проблемах. Со своей стороны, мы с пристальным вниманием следим за вашими успехами. Как у вас сейчас со снабжением, с техникой, с помещениями? 	- Спасибо, - искренне ответил Землянин. - Как-то все образовалось наилучшим образом. Я даже не ожидал. 	- Но, вероятно, есть еще и нерешенные проблемы? 	Землянин хотел ответить, что нет, но вовремя вспомнил о наказе матери. 	- Статус тех людей, что... м-м... возникли в результате нашей деятельности, весьма неопределенен. И хотелось бы добиться положительного решения вопроса об их гражданских правах. 	При последних словах товарищ Домкратьев слегка поморщился. С этим словосочетанием были у него связаны дурные ассоциации. Впрочем, таким уж был товарищ Домкратьев: узнав как-то, что за глаза его окрестили "товарищ Демократьев", не на шутку обиделся. Он был закаленным бойцом. 	- Тут требуется правительственное решение, - сказал Б.Ф.Строганов. - Сегодня от имени правительства мы ничего обещать не можем. Однако наше мнение имеет некоторый вес. И, возможно, отношение к вашему ходатайству будет благоприятным, если мы с вами найдем общий язык. 	- Ну почему же нет, - сказал Землянин, довольный уже тем, что с честью выполнил мамино поручение и не встретил, как в нижних инстанциях, полного и категорического отказа. 	- Мы, разумеется, не вправе приказывать вам или давать какие-либо указания, - продолжил между тем Б.Ф.Строганов. - Командно-административный стиль руководства, как вы знаете, отошел в прошлое. Что нас всех, безусловно, радует, поскольку мы являемся горячими сторонниками перестройки. И нас заботит то, что она пробуксовывает, положение в стране ухудшается. Это не только наше мнение, это мнение народа - и ваше наверняка тоже. 	Землянин кивнул, поскольку с утра успел пробежать по магазинам. 	- Между тем, есть испытанный и верный метод: если какое-то дело делается плохо, надо усилить, укрепить руководство им. Вы согласны? 	При этих словах у Землянина мелькнула нелепая мысль, что ему собираются предложить руководящую должность в управлении страной. Он хотел уже отказаться, но удержался и решил послушать дальше, осторожно промолвив лишь: 	- Н-ну, разумеется... 	- Да нет, - впервые подал голос товарищ Домкратьев. - Он - наш человек, чего тут, он мне сразу понравился. 	Землянин ощутил необходимость приятно улыбнуться и поклониться, что и исполнил. 	- Так вот, в этом очень важном деле вы можете помочь нам. 	- Я готов, - ответил Землянин, всегда согласный на помощь хорошему делу. 	- Мы не хотим обязывать вас как члена партии, но... 	- А я беспартийный, - тихо, стеснительно молвил Землянин. 	- Неужели? Почему же? Собираетесь вступать... куда-нибудь? 	При этих словах тов. Домкратьев снова поморщился. Множественность политических партий казалась ему столь же противоестественной, сколь христианину отвратительна идея полигамии. 	- Нет, признаться, я как-то не думал... 	- Ну, это уже неплохо. Вы, безусловно, один из передовых людей нашей эпохи, а таких всегда объединяла наша партия. Но об этом в другой раз. Итак, вы готовы нам помочь. 	- Насколько это будет в моих силах, - сказал Землянин. 	- В ваших, в ваших, - сказал тов. Домкратьев. - Надо восстановить - так вы говорите? - человека, настоятельно необходимого для укрепления руководства перестройкой. Можете? 	- Ну, если после его кончины прошло менее ста лет... 	- Да нет, далеко еще! 	- И... если это действительно хороший... порядочный... 	- Светлая личность! - сказал Б.Ф.Строганов. - Бессребреник! Себе - ничего, все - людям! Скромности великой! 	- В рваных носках ходил! - сказал тов. Домкратьев со слезой в голосе. - Есть свидетельства. 	- Ну, что же, - сказал Землянин, почувствовавший себя уверенно, когда речь зашла о профессиональных делах. - Помещение есть, где он часто бывал? 	- И не одно, - заверил Б.Ф.Строганов. - Можно выбирать. Но вы со своей стороны используйте наилучшую технику, сырье... 	- Мы как раз получили японский сканер, - сказал Землянин. - Так что качество записи можно гарантировать. 	- На ближнюю дачу повезем? - предположил тов.Домкратьев. 	- Подумаем, посоветуемся, - сказал Б.Ф.Строганов. - Так что готовьтесь, товарищ Землянин. По уровню выполнения нашей просьбы будем судить о дальнейшей работе вашего кооператива. Дело архиважное. Со своей стороны, чтобы простимулировать, мы завтра же поручим оформить документы на восстановленных вами людей. Но не более пяти человек на первый случай. По списку, составленному и подписанному лично вами. 	- Спасибо... - пробормотал Землянин. На такое и во сне рассчитывать нельзя было! Немного, конечно, но ведь это лишь первые ласточки, а уж там... - Большое спасибо! 	- Значит, договорились, - подвел итоги тов. Домкратьев. 	- У вас есть вопросы, товарищ Землянин? - спросил Б.Ф. 	- Нет-нет... То есть да, один вопрос: кого же надо будет восстановить? 	- Разве есть неясность? - удивился Б.Ф.Строганов. - Товарища Сталина, конечно! 	- Иосифа Виссарионовича, кого же еще! - поддержал товарищ Демокра... Домкратьев, то есть, простите. 	Землянин даже не успел осмыслить услышанное, и тем более - продолжить разговор. Потому что неизвестно откуда возникший товарищ уже вежливо взял его под локоток и вел к выходу, а там к лифту, а внизу - к подъезду и на улицу, где ждала машина. Нет, не персональный лимузин, а всего лишь дежурная "волга", но тоже очень хорошая, с телефоном и другими причиндалами. 	- Куда везти? - спросил водитель. 	Землянин механически назвал адрес. Он еще не успел прийти в себя.

	17 	Дома он оказался, когда Сеня уже успела уйти. Хорошо, наверное, что так. Потому что был он не в себе. 	А Сеня с мамой Землянина наговорилась вдосталь и поэтому припозднилась. Когда она вышла во двор, было уже совсем темно. А жили Землянины в одном из таких московских дворов, что еще сохранились от доисторической эпохи. Чтобы попасть в такой двор, надо прежде миновать два других, проходных, в этот час пустынных и, как правило, очень плохо освещенных, а то и вовсе темных. 	Сеня, однако же, смело канула во мглу. А из соседнего подъезда как раз в это время вышел капитан Тригорьев. Он заходил там к одному человеку, побеседовать для профилактики. Вышел - и увидел, как в темноте удаляется светлая фигурка. Зрительная память у Тригорьева была прекрасной и подсказала ему, что девушка со спины напоминает Сеню. Он ведь впервые встретил ее тоже в темноте - и вот, запомнилось. 	Тригорьев постоял, доставая сигарету и прикуривая: курить в чужих квартирах он себе, как правило, не позволял. Пламя спички слегка ослепило его, а когда он снова посмотрел, то ему почудилось, что в соседнем дворе, куда уже прошла девушка, произошло какое-то движение, а именно: к ее светлой фигурке с разных сторон подскочили три тени и началась какая-то возня. 	Тригорьеву не нравилось, когда насиловали женщин. А тут как раз можно было предположить такое. И капитан, не раздумывая, кинулся на помощь. Стартовая скорость у него была хорошей, мощный такой рывок. Тригорьев всегда поддерживал себя в хорошей форме. 	Но как ни спешил он - только считанные секунды заняла пробежка, - опоздал. 	Когда он подбежал, только тихие стоны доносились снизу, с асфальта. 	Тригорьев вынул фонарик и посветил. 	Три парня валялись на земле в очень неудобных позах. Один из них постанывал, другой молчал, отключившись. Третий, менее других пострадавший, открыл глаза и, таращась на свет, медленно приподнялся и сел. 	- Во гля! - сказал он. - Во дает! 	- Так-так, - сказал Тригорьев. - Узнаю красавца. Что же вы так, Петя, сплоховали? Хотели повеселиться, а тут - вон как вас! 	- Да мы ничего, - глубоко обиженным голосом сказал Петя. - Хотели, это, в кино пригласить, боле ничего, гля буду... 	- Не выражайся, - остановил его Тригорьев. 	- А я что, я разве не так сказал? - удивился Петя. - Я говорю, мы по-хорошему, хотели в кино пригласить. А дальше - я и не знаю, как и что. Вырубили меня. Ну, девки у нас пошли... - Он перевел взгляд на лежавшего ближе. - Шурка, эй... Оживай, киря... Начальник пришел... Ну что, начальник: забирать будешь? Так мы же ничего не сделали! 	- Ну да, - сказал Тригорьев. - Вы потерпевшие. 	- А что? - сказал Петя. - Мы и есть потерпевшие. Ты вот эту девку найди, и с нее спрашивай. А мы при чем? 	- Ладно, - сказал Тригорьев, усмехнувшись. - Домой своим ходом доберетесь? Или машину прислать? 	- Чем вашу машину, так мы лучше раком доползем, - сообщил Петя. - Только помоги в сторону оттащить, пока очнутся, а то мы на самом ходу. И не пили ведь... - это он пробормотал уже скорее про себя. 	"Да, - подумал Тригорьев, когда, оказав помощь и убедившись, что жизни пострадавших опасность не угрожает к серьезных повреждений их здоровью тоже не причинено. - Профессионально сделано. Очень даже. Так оперативник бы мог. ОМОНовец. Десантник. Или... 	М-да, - думал он, идя по переулку. - Или..." 	Машина с Земляниным проскользнула мимо него, но участковый его не заметил: машина была типа "малый членовоз" и к его компетенции, в общем, не относилась. 	Землянин же, войдя в квартиру, застал мать в одиночестве, занятую вытиранием чайной посуды, вымытой еще вдвоем с Сеней. Он даже не поинтересовался, как поговорили. Сел в комнате за стол, подпер голову кулаками и стал то ли думать, то ли переживать - кто знает. 	В свои мысли была погружена и мама. Она думала о том, как начать разговор, который - она понимала - будет нелегким. И чисто механически спросила: 	- Чай пить будешь? 	На что Землянин столь же механически ответил: 	- Буду, буду. 	- Сейчас подогрею. 	Сказав это, она продолжала расставлять посуду, сын же ее все так же сидел за столом. 	Мама нашла, наконец, как ей показалось, самый удобный подход к щекотливому разговору. 	- Ну как, - спросила она, налив наконец сыну стакан чаю, - удалось тебе поговорить о нашей судьбе? 	Зная своего сына, она не сомневалась, что не удалось. И когда он признает это, самое время будет предложить ему подсказанный умницей Сеней вариант. 	- Удалось, - ответил он все тем же отрешенным тоном. 	- Правда? - удивилась она. - И что? Отказали, конечно? 	- Все в порядке, - ответил он нехотя. 	- Не может быть, Вадик! - воскликнула она, искренне удивленная. - Что, согласились выдать документы? И когда же? 	- Может быть, и завтра. Вот составлю список... 	- Вадим, но это же чудесно! Победа! Виктория! Счастье! Но тебя, кажется, не радует, что твоя мать снова ощутит себя человеком? 	- Радует, - тускло ответил сын. 	- В таком случае, я отказываюсь понять... 	- Мама, - сказал он. - Ты когда-нибудь была проституткой? 	- Ну, знаешь ли! - сказала мама возмущенно и гневно. - Я считаю, что ты должен немедленно извиниться! 	- Да, конечно. Прости. И все же. Я знаю, что не была. Но скажи: есть ли в мире что-то, что могло бы толкнуть тебя на панель? Есть ли плата, за которую ты согласилась бы... 	Она поняла, что сын спрашивает всерьез и что это важно. 	- Знаешь, легче всего было бы сказать "нет"... Но если чистосердечно... Когда ты был маленьким, да и не только тогда... если бы нужно было лечь с кем-то, чтобы спасти тебя от голодной смерти или отдаться за, допустим, лекарство, которым можно было бы вылечить тебя и которого никак иначе не достать, то я бы... честное слово... 	Землянин встал и поцеловал ее. 	- Спасибо, мамочка. Я знаю, ты ради меня... И я, конечно, должен... Но, наверное, это было бы нелегко? 	- Насколько я могу понять, - сказала мама, - за наши документы, за право быть людьми, тебе надо чем-то таким заплатить? 	Землянин посмотрел на нее и опустил веки. 	- И при этом пойти ка какие-то... моральные жертвы? 	- Ты всегда понимала меня, мамочка. 	- Ну, давай же попробуем рассудить здраво. Так ли уж велика жертва? 	- Мама! Ты же знаешь: я хочу возвращать жизнь людям достойным. Тем, чье присутствие изменяло и еще будет изменять мир к лучшему. У меня и список есть - приблизительный, конечно, но все же... А мне предлагают восстановить человека, от которого исходило и будет исходить зло, зло, зло... 	- Постой, - сказала мама. - Зло, зло... А так ли ты в этом уверен? Не слишком ли доверяешься общему мнению? 	- Если бы ты знала... 	- Не будем играть в секреты. Речь ведь идет о Сталине, верно? 	Он пристально взглянул на мать, кажется, даже не удивившись. 	- А ты полагаешь, он принес мало зла? 	- Об этом не берусь судить, Вадик. Написано и сказано много, но я уже давно не принимаю написанного на веру. Мы - народ увлекающийся и в любви, и в ненависти... Мне вот что ясно: никогда не может быть виноват один-единственный. Виноваты мы все. Потому что не только позволяли, но и поддерживали. Шли за ним... Такими мы были, и это мы сами позволили сделать нас такими. Без сопротивления делегировали, как теперь выражаются, все свои права немногим людям - одному в конечном итоге, - мы отказались от всего, согласились отказаться. А он виноват в том, что этого хотел и этим воспользовался. 	- Однако... 	- Обожди, не перебивай меня. С другой стороны, представь, что ты выполнил просьбу. Предположим, он сегодня возник снова. Но уже во многом другими стали люди. Начиная хотя бы с нас с тобой. И все другие. Позволим ли мы повторить то же самое - хотя бы в иной форме? Ему или кому-то другому - все равно? 	- Не знаю, - задумчиво покачал головой Землянин. 	- А это очень важно. Если да - то пусть он воскресает, потому что кто-то в него верит, а он уже многим пресыщен и не станет начинать с самого начала, и лучше он, чем кто-то совсем новый. А если нет - то воскресят его или нет, ничто от этого не изменится, потому что он не сможет сделать ничего такого, что было раньше. И не нужно лишних угрызений совести, Вадим. Не ты решаешь. И даже не он. И не те, кто хочет, чтобы он возник опять. Может быть, даже лучше, чтобы он возник и те, кто верит в него, убедились: он не может принести с собой ничего, кроме злой памяти. Возврата на самом деле нет. Сто дней не спасли Наполеона. 	- Ты так думаешь, мама? - спросил Землянин после паузы. 	- Более чем уверена. 	- Дай Бог, - вздохнул он, - чтобы ты не ошибалась... 	- Я вижу, ты склонен согласиться. Я рада. Потому что все мы, возвращенные тобой, будем благодарны тебе и обязаны. 	На это Землянин не ответил. Он снова опустил голову на кулаки. Потом резко поднял. 	- Забавно: мои кооперативщики тоже пытались внушить мне эту мысль. Еще до того, как меня вызвали сегодня. Только мотивировали иначе. Они считают, что осуществление этой операции сразу же даст нам мировую известность, сделает великолепную рекламу... 	- Ну, вот видишь, - сказала мама. - Если трое говорят, что ты пьян - или и ложись спать. 	Она любила старые поговорки. Да в них и действительно немало мудрости.

	18 	Согласился все-таки. И не потому, чтобы мать его так уж убедила. Но слишком много составляющих было в этой проблеме. Будущность не только кооператива, но и самой идей. Оборудование, снабжение, расширение. И реклама, да, и слава. И много прочего. В конечном итоге, он сам себя уговорил по известной схеме: не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься. 	А кроме того... возникали все-таки и у него задние мыслишки. Порядка ведь действительно нет? Нет. Нужна не просто сильная рука, нужна непоколебимая воля, уверенность в своей правоте. А что такая уверенность дает человеку право доказывать свою истину любыми целями, не останавливаясь ни перед чем - увы, таковы законы жизни, действующие независимо от того, признаем мы их или не признаем. 	Что касается нас, то мы в глубине души тоже приветствуем решение Землянина. Хотя исходим при этом из своих корыстных, чисто литературных интересов. 	Ведь если Землянин согласится восстановить и действительно восстановит величайшего... всех времен и народов (в этой формуле после слова "величайший" каждый волен вставить любое слово, какое покажется ему наиболее правильным), то какие же возможности продолжения этого повествования откроются перед нами! Просто-таки небывалые возможности, неисчерпаемые, такие, что даже только думать о них уже очень приятно. 	Потому что фантазия заставляет нас представить: вот свершилось. И пока сторонники недавно еще покойного генералиссимуса готовят почву для реставрации на самых верхах, товарищ Сталин живет в тесной квартирке Землянина (в куда более просторных апартаментах Б.Ф.Строганова или тов. Домкратьева опасно: слишком много вокруг глаз), смотрит телевизор, читает газеты и книги, в том числе и о себе, разумеется, - дает свои оценки, свои мнения и прогнозы. 	И, конечно, строит кое-какие планы. И решает чьи-то судьбы. 	А иногда просто сидит в уголке, и ни о чем вроде бы не думает - вспоминает, может быть, или наслаждается самим процессом бытия: маленький, рябенький старичок. 	После рабочего дня начинают съезжаться соратники. И он разговаривает с ними. Сеет семена мудрости. 	- Нас обвиняют в ошибках, - говорит он со своим известным всему миру акцентом. - Однако философия учит, что не может быть абсолютного понятия сшибки. То, что является ошибкой с одной точки зрения, совсем не является ошибкой с другой точки зрения. Это азы марксизма-ленинизма. В чем же наши противники в их, с позволения сказать, рассуждениях усматривают наши так называемые ошибки? В установлении колхозного строя? В создании широкой сети лагерей? Интересно, каким же еще способом эти товарищи собираются установить равенство? Ибо равенство потому и называется равенством, что при нем все равны. А где люди более равны, чем в лагере или в колхозе? 	Далее, товарищи, некоторые горе-марксисты обвиняют нас в жестокости, в уничтожении множества людей. Они закрывают глаза на то, что жестокость является одним из основных законов природы. Они сползают в идеализм. Жестокость, стремление к уничтожению - главное правило жизни. Уместно заметить, что товарищи явно пренебрегают диалектикой: ведь если есть жизнь, то должна быть и смерть. А поскольку смерть существует, постольку она и должна быть использована в борьбе. В свете диалектического анализа, товарищи, становится ясным и место того процесса, который позволил мне снова возглавить вас: это третий член гегелевской триады, отрицание отрицания. Итак, разве можно обвинять нас, товарищи, в том, что мы следовали основным законам природы и философии, тем самым заботясь о; как это теперь называется, экологии, избегая перенаселения? Разве можно обвинять нас, товарищи, в том, что, устраняя значительную часть партийной, советской, военной и прочей верхушки мы очень результативно боролись с ростом той самой бюрократии, на которую теперь слышится так много жалоб? 	За последние дни, товарищи, - говорит далее Иосиф Виссарионович, - я выслушал и прочитал много критических замечаний в адрес партии и в свой лично. Я думаю, что авторы подобных незрелых суждений не владеют методологией. Если бы они дали себе труд подумать всерьез, то вспомнили бы, что в эстетике, например, существует правило: судить творца по тем законам, которые он сам для себя создал. А не по тем законам, которые хотел бы навязать кто-то другой. Но политика, товарищи, тоже является искусством; так почему же эти так называемые критики отказывают политикам в том праве, какое признают за художником? Почему не желают давать нам оценку по тем законам, которые мы сами для себя создали? Можно ли всерьез считаться с их якобы судом? Говорят о суде истории. Но история будущего, товарищи, уже была написана нами, написана на основании анализа прошлого и настоящего, на незыблемой основе исторического материализма; суд только такой истории мы можем признать, и никакой другой. 	А к чему же привели партию и страну те, кто понимает историю неправильно? К тому, что вы начали стесняться своей бедности - в то время, как ею надо гордиться; и начали даже стесняться своей силы в то время, как ею надо было не только гордиться, но и пользоваться. И результаты, товарищи, налицо. Это факты; факты же, как известно - упрямая вещь. 	Безответственные крикуны говорят, что семьдесят лет мы прожили не так. Нет, семьдесят лет прожили именно так, это последние годы вы живете не так. Мы построили фундамент для крепости, а теперь хотят на этом фундаменте строить санаторий - и удивляются, что не совпадает. Нет, товарищи, начав строить крепость, надо ее и построить, и укрепиться в ней, а потом уже думать о возведении других зданий. Вот это будет подлинно творческим подходом к марксизму-ленинизму, а не то, о чем дилетанты от политики кричат сейчас на каждом углу. 	Задают нелепый вопрос: что делать? Только совершенно отказавшись от марксизма как от руководства к действию, можно задавать такие беспомощные вопросы. У нашей партии есть богатейший опыт борьбы с уклонами и ревизионизмом во всех его разновидностях. Надо использовать этот опыт. Действовать с большевистской принципиальностью. А избавившись от ревизионистской и прямо антисоветской коросты, вернуться на правильный путь. Потому что другого для нас не существует. На другом пути мы неизбежно отстанем, на этом же будем опережать, пойдем во главе развития. А со всех тех, кто позволил себе пренебречь коренными интересами партии, народа и государства - спросить по всей строгости! 	...Вот такие и многие другие вещи говорит товарищ Сталин, и его внимательно слушают, нередко прерывая аплодисментами. 	Потом мама Землянина вносит чай и медовые пряники, и все пьют чай, и товарищ Сталин шутит. 	- Я привык, товарищи, работать с моими соратниками, и мне в моем возрасте не хотелось бы переучиваться. Поэтому вот вы теперь будете Молотов. А вы - Маленков. А вы... нет, на Лаврентия вы непохожи. Найдите мне Лаврентия. Нет, Хрущева не надо: каким ведь прохиндеем оказался. А прикидывался шутом. Плохо, товарищи, плохо работали наши органы, не разоблачили вовремя. Нашим органам впредь надо учесть ошибки. А вы будете Каганович. Что? Жив еще? Очень странно. Еще один недосмотр. Вот за это нас действительно надо критиковать... 	А однажды вечером ему приносят мундир генералиссимуса. И с тех пор он носит только мундир. 	По ночам подъезжают черные машины. Привозят еду и питье. Нет, Землянин не страдает от присутствия товарища Сталина. Правда, кооператив на некоторое время приостановил деятельность: товарищ Сталин разрабатывает свой список для восстановления. Тут не может быть анархии, но строгий классовый подход, учит он. 	А дальше еще интереснее. 	Потому что в кооперативной лаборатории возникает второй товарищ Сталин. Лет на двадцать моложе первого. Удалось сделать такую запись. Дело в том, что некоторым соратникам стало казаться, что этот, первый, слишком стар. Он был хорош при испытанном аппарате, находясь уже на самом верху. Но сейчас на этот верх надо еще пробиться. И у него может просто не хватить сил и энергии. Нужен человек с запасом времени. С перспективой, как у нас говорят. 	И вот в бывшем кабинетике Землянина живут два товарища Сталина: старый и помоложе. И часто, ожесточенно спорят друг с другом. 	- Знаешь, Коба, - говорит молодой старому, - кого бы я сейчас расстрелял в первую очередь? Тебя. Посмотри, во что ты превратился. Почему столько болтовни после твоей смерти? Потому, что все эти говоруны остались живы. Если бы ты действовал последовательно, как я, некому было бы трясти грязное белье. Нет, ты просто интеллигент какой-то, я прямо удивляюсь. 	- Сосо, бичо, - посмеивается старший товарищ Сталин. - Ай, какой горячий! Слушай, хочешь - я тебя усыновлю? У меня все дети какие-то... не такие. Не наследники. А ты - энергичный. Хочешь? Ты ведь в плен не сдашься, верно? И за кордон не удерешь? 	- Зачем мне такой отец, - ворчит молодой товарищ Сталин. - Потом тебя отмывать от грязи? Не надо. Мой отец знаешь кто был? 	- Дурак ты, - говорит старший. - Ты вот подумай... 	- Некогда тебя слушать, - говорит молодой. - Работы много. 	И выходит на кухню, чтобы переговорить с пришедшим Седым, крупным, как мы знаем, паханом. Речь идет об экспроприации: для борьбы нужны деньги. В прихожей он встречает маму Землянина и делает ей комплимент. Мама тает. И думает: есть в нем все-таки что-то... очень мужское. 	- Слушай! - кричит из комнаты старший. - Я вот подумал: они за нас большую работу делают! Потом взять эти их списки, по партиям и платформам - и прямо в эшелоны. А есть хорошие товарищи, их мы сохраним, с ними работать будем... 	...Вот такие видятся нам сценки, и многие другие еще: этакий оперативный простор, на какой можно выйти. Не станет же автор пренебрегать такими возможностями. 	Совсем немного осталось: дождаться, пока Землянин восстановит товарища Сталина. Пусть для начала хоть одного. 	А процесс, кстати, уже идет. Из чистейшего сырья: доставили из-за границы в опломбированном контейнере. Немецкий продукт. 	При оптимальном режиме процесс длится четыре дня. И уже три дня минули с начала. Землянин из лаборатории не выходит ни днем, ни ночью. Все-таки велико у него чувство ответственности. Да и потом - если бы он и захотел выйти, ему бы посоветовали этого не делать. Он ведь не один сейчас. Четыре молодых человека дежурят: двое постоянно с ним, один в прихожей, четвертый во дворе. Четверки регулярно меняются, а Землянин остается. Коечку ему поставили в кабинете А.М.Быка, питание привозят из ресторана "Прага". Так что условия для работы созданы. 	Так что завтра... 	Ух, даже мурашки по спине побежали.

	19 	Едва стало темнеть, как прибыло подразделение ОМОН, и хорошо знающий местность капитан Тригорьев совместно с командиром подразделения развел людей на посты. 	Внутреннее кольцо составилось из первоклассных оперативников с Лужайки. 	Двор был пуст: жителей давно не осталось, они получили новые квартиры, кто в Бирилеве, кто где, в зависимости от социального и всякого иного положения. 	К десяти вечера стали подъезжать машины. 	Первыми прибыли три черные волги с Лужайки. Седоки вылезли, спустились в подвал, все внимательно осмотрели и снова вышли во двор и стали поджидать остальных. 	Чуть позже подъехали три мерседеса с частными номерами. Из одного вышел Седой, из других - его соратники, а также несколько молодых и крепких людей. Тот, что возглавлял их, на миг подошел к Тригорьеву и сказал ему: "Привет, Паша", на что капитан ответил: "Привет, Витя". Все вели себя серьезно и сосредоточенно. 	И наконец подплыли три длинных лимузина отечественного производства, высшего класса. Из одного вышел Б.Ф.Строганов, из другого товарищ Домкратьев, из третьего - военный человек; Приехали они тоже не в одиночку, так что тесновато стало во дворе. 	Прибывшие недолго постояли во дворе, поговорили. Потом Б.Ф.Строганов глянул на часы и сказал: 	- Ну что же, товарищи - видимо, пора. 	И, сопровождаемые частью охраны, стали спускаться. В лаборатории вполголоса поздоровались с находившимся там Земляниным и заняли места там, где он каждому указал. Чтобы им удобно было наблюдать, но чтобы и не мешали. 	И наступила тишина. Оборудование новой лаборатории, закупленное за валюту или за нее же изготовленное по землянинским заказам, работало бесшумно. Казалось, все спит, только приборы перемахиваются стрелками да сменяют друг друга на дисплеях какие-то тут - надписи, там - линии, еще дальше - символы какие-то... Тишину же нарушил только шелест бумаги: Б.Ф.Строганов проверил, удобно ли лежит в кармане бумага с текстом приветственного слова. А товарищ Домкратьев при этом звуке обернулся - поглядел, не забыли ли внести пакет с мундиром и брюками в лампасах. А вообще непонятно было и жутковато, припахивало чертовщиной, хотя все и понимали, что тут дело чистое, наука и техника, убедительное доказательство преимуществ социалистического все еще строя. 	Вязко текло время. Но текло все же. И все ждали. И однако когда прозвучал сигнал - не грубый, не резкий, а мелодичный, но показавшийся неуместно громким, все вздрогнули. Даже Землянин. 	Он приблизился к средней ванне. Всего в этом ряду стояло их теперь три, и все три были под нагрузкой. Товарищ Сталин возникал в средней. А в крайних были люди по землянинскому выбору, он на этом настоял, говорил, что вхолостую гонять оборудование невыгодно, если можно заодно выполнить еще два заказа. С ним поспорили, но не очень. Приходилось с ним считаться, пока работа еще не была завершена. Кто лежит в крайних, никто толком не знал. Говорили, что в одной вроде бы - некий академик и депутат, в другой же - какое-то духовное лицо, иерарх, почивший еще в двадцатые годы; иные, впрочем, говорили, что во второй не иерарх, а наоборот, писатель, при жизни знавшийся с нечистой силой и очень убедительно о ней писавший. Однако эти двое должны были выйти не сегодня, а лишь через два дня. Нынешний же день был целиком отдан товарищу Сталину. Который прибывал. 	Или правильнее сказать уже - прибыл? 	Потому что крышка над средней ванной только что начала медленно приподниматься, отходить все дальше... Все невольно шагнули, приблизились, сталкиваясь плечами и животами и не обижаясь на это: великий миг Настал, судьбоносный, тут не до мелочей. 	Уже заканчивал шептать насос, раствор быстро уходил из ванны, нагретой до нормальной температуры человеческого тела, и обсыхали стенки; плеснула в воздухе белая крахмальная простыня, и накрыла лежавшее в ванне тело - нагое, как и подобает приходящему в этот мир; но словно бы при теле что-то все же было, ему собственно не принадлежащее - серое такое, с рыжинкой? Нет, вернее всего, это просто тень так легла; разглядеть же не удалось: простыня скрыла тело, оставив на виду только голову - с закрытыми глазами, со спокойным, хотя и несколько брюзгливым выражением лица. Тело еще не дышало, и Землянин, склонившись над ванной, постепенно багровел от напряжения. Шел, по его гипотезе, самый сложный и научно не объясненный этап восстановления: одушевление, и Землянин в один узел стянул все свои странные способности, призывая душу. Сеня, непременный ассистент с некоторых пор, часто-часто дышала за его плечом. И множество взволнованных дыханий сталкивалось сейчас в лабораторном пространстве. 	И тут раздался визг. Истошный, вызванный ужасом. 	Потому что простыня в ванне шевельнулась. И не успели еще зрители счастливо вздохнуть, как из-под края ее вылезла крыса. Обыкновенная крупная крыса серой масти. Очень живая. 	А Сеня до ужаса боялась крыс. И завизжала. 	Крыса же, как ни странно, от этого визга не шарахнулась, как ей полагалось бы. Примерившись, она вспрыгнула на край ванны, уселась там и немного побыла в неподвижности, медленно поворачивая голову, переводя взгляд с одного человека на другого. Потом, не усмотрев, видимо, ничего интересного, она пошевелила усами, мягко спрыгнула на пол и неспешно, с неоспоримым достоинством направилась к двери. Так уверенно топала она ножками по плиткам пола, что все невольно посторонились, хотя сейчас любой мог бы размозжить ее каблуком. Крыса достигла двери, на миг задержалась, оглянулась - шмыгнула, и исчезла. Крысы вообще хорошо ориентируются в подвалах. 	После этого легкое волнение вокруг ванны улеглось, и взоры вновь обратились к телу. 	Тело же не дышало и не жило. 	А ведь не менее пяти минут прошло. Дальше же в мозге, лишенном притока кислорода, начинаются, как известно, необратимые изменения. 	Все глаза перешли на Землянина, и взгляды начали медленно ввинчиваться в него. 	Багровый то ли от усилий, то ли от стыда, а может быть, и по обеим причинам, он старался казаться спокойным. 	- Ну, где же результат? - неприятным голосом поинтересовался Б.Ф.Строганов. 	Землянин лишь развел руками. 	- И как же вы оцениваете свои действия? - спросил Домкратьев. 	Землянин пожал плечами: 	- Техника сработала нормально. Но вот - души не хватило. 	- То есть - чего? 	- Души. Разве непонятно? Очень маленькой душа оказалась, да и выветрилась за прошедшие годы, истаяла. Вот на крысу ее хватило, крыса и ожила. А на человека оказалось мало. 	- Значит, вы хотите сказать, что в этой крысе... душа... его? 	- Так получается. 	- И теперь она где-то здесь... в подвале? 	- Покойный любил уединение. Ну, все, - сказал Землянин, отошел к пульту, что-то нажал - и крышка стала медленно опускаться, накрывая ванну вместе с телом. 	- Что вы собираетесь делать? - спросил кто-то. 	- Растворить, что же еще? Попытка не удалась. Очень жаль. 	Можно было ожидать, что сейчас посыплются упреки, угрозы... Но все присутствующие были людьми сдержанными и словами не бросались. Они просто повернулись и двинулись наверх. Захлопали дверцы машин. Приглушенно заурчали моторы. 	Через полчаса во дворе снова было пусто и безмолвно. Землянин вышел из лаборатории. Во дворе к нему присоединился А.М.Бык, а еще через минуту - Федор Петрович. 	- Вот так, - сказал А.М.Бык, - проходит слава мира. Знаете, всю жизнь я мечтал разбогатеть. И сейчас уже казалось - вот, вот. Так нет. - Он пожал плечами. - Не судьба. 	- Лучше было бы вообще не браться, - сказал Федор Петрович. - Этого нам не простят. Пожалуй, пора мне сосредоточиться на моей основной работе. 	- В чем же мы виноваты? - спросил Землянин. 	- Кого это волнует? - спросил в свою очередь А.М.Бык. - Когда рушатся надежды, под их обломками гибнут люди - те, кто стоял ближе всего к надеждам. М-да. Знаете что? Пойду-ка я сейчас ко Льву Толстому, выпью со стариком водочки... Кто со мной? 	- Я - пас, - сказал Федор Петрович поспешно. - У меня дела. 	Он прислушался. По переулку ехала машина. 	- Вот уже и за нами, - сказал Федор Петрович вполголоса. - Меня здесь нет, и где я - вы не знаете. Всего! 	И он исчез так же бесследно, как крыса полчаса назад. 	Машина действительно въехала во двор. То была черная "волга". Из нее вылез молодой человек и подошел к Землянину. 	- Мне приказано забрать у вас запись, - сказал он деловито. 	- Какую? Его? 	- Другие нас не интересуют. 	Землянин чуть заметно усмехнулся. 	- Думаете, она вам пригодится? 	- Вы выдадите добровольно? - спросил молодой человек. 	- Да ради Бога! - сказал Землянин. - Идемте со мной. 	Они оба спустились. 	- Интересно, - сказал Землянин через несколько минут безуспешных поисков. - Вот же сюда она была заложена, вот даже обрывок остался под валиком... 	Они проискали еще полчаса. Потом молодой человек сказал: 	- Советую найти. У вас могут быть крупные неприятности. 	Кивнув на прощанье, он сел в машину и уехал. 	- Жулье увело, - сказал А.М.Бык. - Мафиози. Они на ней еще заработают, будьте спокойны. Так как насчет выпить водки? Как говорится, на росстанях? 	- Вы тоже уйдете? 	- Все мы уйдем. Думаете, нам после этого дадут жить? 	- Куда же? - спросил Землянин. 	- Мир велик, - задумчиво ответил А.М.Бык. - Так идете? 	- Раз мир велик, то пошли, - сказал Землянин. - Сеня! Сеня! 	Отклика не прозвучало.

	20 	Буквально на следующий день после описанных выше событий автору настоящего повествования пришлось уехать из Москвы по делам, никакого отношения к Землянину не имеющим. Поездка затянулась, и только через два месяца мы смогли навестить места, где происходило все, описанное на предыдущих страницах. 	Едва сойдя с троллейбуса, мы уже встретили знакомого. Лев Толстой, поскрипывая протезом, медленно шагал, отягощенный хозяйственной сумкой, в которой краснели пачки пельменей. Мы радостно с ним поздоровались. 	- Ну, что у вас тут нового? - поспешили мы спросить. 	Лев Израилевич махнул рукой. 	- Кто знает, что ново и что - нет? - ответил он неопределенно. - Царь Соломон говорил по этому поводу, что... 	Но нас терзало нетерпение. 	- Как Землянин? Работает? Успешно? 	Лев Толстой переложил сумку в другую руку, чтобы удобнее было жестикулировать. - Так вот, - сказал он. - Если вы войдете в этот переулок, что вы увидите? 	- Наверное, дома, машины... 	- Нет. Вы увидите забор. Что за ним, вы не увидите, потому что он высокий и без щелей, и вход совсем с другой стороны. Но я вам скажу, что там. Развалины. 	- Постойте, постойте. Это что же - там, где был кооператив? 	- Ну, а я вам что говорю? Он был, да. Но он сгорел. Дотла. На следующий же день после... ну, вы понимаете, о чем я говорю. Потом поставили забор, чтобы было прилично, а сейчас уже расчищают, тут собираются строить что-то большое. 	- Отчего же возник пожар? 	- Я знаю? Никто не знает, кроме тех, кто знает - но они об этом в газетах не пишут. Сгорел - и все. Его тушили, приехало много пожарных, но они, по-моему, немного опоздали. Хотя на часы я не смотрел, и вообще была ночь... 	- А сейчас строит кто: кооператив? 	- Кооператив? - переспросил Толстой и пожевал губами. - А кого вы, собственно, имеете в виду? Тот, старый? Так его нет. 	- Куда же девался Землянин? 	- Откуда я знаю? Я не был так уж близко знаком с ним. Говорят - уехал. Секретность вроде бы у него кончилась... Во всяком случае там, где он жил, теперь совсем другие люди. Они его даже не знали. Квартиру получили через жилотдел. 	- Куда же он уехал? 	- Одни говорят - в Германию, другие - в Израиль, третьи - в Америку, четвертые - куда-то под Норильск... Какая разница? Уехал. И Бык тоже исчез. Может быть, тоже уехал в другую страну. Или в другой город. Может быть, где-нибудь он все-таки разбогатеет? Дай ему Бог. Он хороший человек. - Тут Лев Толстой как-то опасливо огляделся. - И знаете что? Люди, которых он воскрешал, тоже... Их как-то не видно. Люди болтают всякое. Что он их делал из наших скверных материалов, и все они оказались недолговечными. Хотя я в это не верю: ну, а все мы из чего сделаны? Из импорта? Едим импорт? Дышим импортом? И все же живы... Я думаю, что они просто ходят по другим улицам. Мне ведь ходить трудно, я только до гастронома и обратно, а так - сижу дома и ставлю набойки и рубчики... У нас старую обувь теперь уже больше не выбрасывают, как привыкли одно время, а отдают снова в починку. Нет, сапожнику еще можно жить. 	- Значит, о кооперативе больше ничего не говорят? 	- Вы же знаете, в какие мы живем времена: каждый день что-нибудь новое, а о том, что было вчера, позавчера, завтра уже и не вспомнят. Сейчас о чем говорят? Где давали масло, где - колбасу по два двадцать... Нет, тогда, конечно, говорили... Например, что в одном учреждении, не стану говорить, в каком именно, поставили такие же аппараты, или те же самые... Потому что, видите ли, перед пожаром кооператив же ограбили - разве я не сказал? Годы, склероз. Я думал, что сказал. Да, вывезли все, прямо среди бела дня. Ну да, так вот, эти машины поставили и пробовали-таки воскресить этого... да. И как будто даже не один раз пробовали. Но ничего так и не получилось. Хотя эта девочка, помните, которую Землянин обучал... 	- Конечно, помним! Что же она? 	- Она, говорят, больше всех там старалась. Такая видная, знаете, стала, вся в погонах, в пуговицах... Но, видно, плохо училась, или не хватает у нее каких-то способностей. 	- Вот как. А мы подумали, что она уехала с Земляниным... 	- Видите - она с ним не уехала. А вообще - я не знаю, это же все слухи. Мы, старики, иногда сидим на скамеечке и разговариваем, один знает одно, другой другое, но кто поручится, что все это так и было? 	- Да, действительно, - согласились мы. - Ну, спасибо, Лев Израилевич. Может быть, нам удастся встретить Тригорьева... 	Уже тронувшийся было Толстой остановил свою ногу. 	- Вы хотите повидаться с Тригорьевым? Так это вам надо ехать к нему в больницу, знаете - их ведомственная. Хотя к нему, кажется, еще не так и пускают. 	- В больницу? Он болен? 	- Да, но теперь говорят, что выживет. Собственно, он не столько болен, сколько ранен. Он же был старательный, знаете, а за этим кооперативом особенно присматривал, заботился о нем. 	- Мы помним: там его друга восстановили. 	- Друга, да. Вот этот друг в него и стрелял. И попал, иначе Тригорьев не лежал бы в госпитале. Дело в том, что, когда приехали грабить, Тригорьев бросился туда и хотел помешать. А этот его друг, бывший милиционер, был среди тех. Тригорьев был один, а тех - много, все крепкие ребята... Хулиганье, знаете. 	Мы с ним внимательно посмотрели друг другу в глаза. 	- Конечно, - согласились мы. - Хулиганье, кто же еще. И как же, нашли их? 	- Ищут, - сказал Лев Толстой. - Все время ищут. Но не находят. Может быть, не там ищут? Хотя - что я знаю? 	Он кивнул нам и пошел. Скрип-стук, скрип-стук. 	А мы пошли своей дорогой, размышляя о том, что если вдруг где-нибудь там, на Западе, Юге или, может быть, на Дальнем Востоке начнут оживать люди, то наверняка там не обойдется без Землянина. Если даже сейчас он уехал в четвертом направлении, северном. Рукописи, может, не горят, а может, и горят, но мысли - нет. Они сохраняются, как те отпечатки на стенах. Надо только суметь прочитать их. Last-modified: Thu, 16 Nov 2000 20:39:58 GMT
 Владимир Михайлов. Особая необходимость Владимир Михайлов. Особая необходимость
 	OCR: Wesha

	1 	- Это у нас рассказывали, бывало, по вечерам, - начал Сенцов. 	- Да, по вечерам... - со вздохом отозвался Раин.
 	Вечера были далеко. 	Вечера остались там же, где и тень деревьев, прозрачные, бегущие по круглым камешкам ручьи, белые облака и веселые огни городов. 	На расстоянии в семьдесят с лишним миллионов километров осталось и многое другое. Все то, что называлось необъятным словом - Земля. 	Родная планета должна была, верно, показаться отсюда совсем ничтожной: она давно уже превратилась в звездочку, неотличимую от других. Но наперекор расстоянию, или благодаря ему, - для космонавтов Земля становилась гораздо больше, ближе, - родная до невозможности.
 	- Так вот, - продолжал Сенцов, сдерживая улыбку и внимательно оглядывая всех прищуренными глазами. - Баранцева вы все, конечно, помните, - ну, заведующего сектором астронавигации Института. В плане подготовки намечалось вывести в полет на околоземную орбиту и всех преподавателей - чтобы получше разбирались в психике курсантов. (На лицах космонавтов мелькнули улыбки.) И вот приходит очередь Баранцева... 	Сенцов остановился на полуслове. 	Звук мягкий и печальный зародился где-то под потолком. Постепенно он усиливался, приобретал остроту, холодной иглой колол уши. Мигнули голубые плафоны. Затем звук, словно устав, пошел на убыль и затих на низкой, чуть хрипловатой, ворчливо-жалобной ноте. 	- Быть по местам! - скомандовал Сенцов, хотя все и так сидели на своих местах. - Через десять минут - поправка... 	...От сильного толчка на мгновение закружилась голова, качнуло в креслах. На экране заднего обзора мелькнули и погасли длинные, безмолвные языки огня. 	Сенцов, нагнувшись к укрепленному в центре пульта - прямо перед его креслом - микрофону, нажал клавишу, раздельно продиктовал: 	- Двадцать - сорок две... Автоматически выполнен коррекционный поворот. Уточненный курс... 	Лаймон Калве, оператор, со своего поста управления молектронным вычислителем уже протягивал командиру ленту. Сенцов, чуть наклонив голову, неторопливо назвал показания интеграторов - цифры трехмерных координат корабля в пространстве. 	- Экипаж здоров, механизмы и приборы без нарушений, происшествий нет. Все. 	Он выключил микрофон. Повернул свое кресло (среднее из пяти, помещавшихся в выгибе подковообразного пульта) так, чтобы лучше видеть товарищей. 	Космонавты сидели молча - неподвижные, сумрачные. Казалось, привычная сирена вдруг отняла у них веселость и заставила забыть то, о чем начал было рассказывать Сенцов, и задуматься о чем-то своем - тайном, о чем не говорят вслух. Надо было улыбнуться, и Сенцов улыбнулся. Но глаза его смотрели серьезно и испытующе. 	Высокий, широкоплечий Калве, новичок в космосе и человек явно "некосмических габаритов", как шутили товарищи, сидел, погрузившись в размышления, машинально поглаживая рукой редеющие волосы. Он казался глыбой, позаимствовавшей спокойствие и невозмутимость у своих счетно-решающих устройств, и вряд ли кто-нибудь, кроме командира, догадывался о той затянувшейся болезни - боязни пространства, которая все еще мучила Калве, Ничего, Лаймон не подведет. 	Рядом с ним откинулся в кресле Раин. Глаза его были полузакрыты, и всем своим отрешенным видом он словно бы давал понять: меня занимает вовсе не предстоящее, а лишь некоторые особенности отражения от поверхности Марса, подмеченные при наблюдении именно отсюда, с относительно небольшого расстояния, из пространства, где нет атмосферных помех. И, собственно, какие могут быть основания сомневаться в моем спокойствии? 	Маленький, худой - известный астроном и одновременно штурман или, как теперь говорили, астронавигатор экспедиции, Раин на первый взгляд казался слабым и каким-то чуждым этой тесной рубке, где техника, техника, техника окружала его со всех сторон. Но Сенцов не первый рейс уже провел с Раиным (правда, то были лунные рейсы, но это дела не меняло) и знал, что на ученого можно положиться во всем - кроме разве поднятия тяжестей. Ну, на то здесь и невесомость... 	Сенцов перевел взгляд на Азарова. Порыв и движение... Из него выйдет толк. Всего во втором рейсе - а ведет себя, как старый звездоплаватель. Правда, выдержки ему не хватает. И чувства юмора... иногда. 	Азаров почувствовал внимательный взгляд, поднял глаза. Улыбнуться оказалось черт знает как трудно. Он беспокойно заерзал в кресле. 	- Вот... И это называется - человек вышел в космос, - пробурчал он, не выдержав молчания. - А если рассудить - в космос вышли автоматы. Летят они, а мы их обслуживаем... 	У Азарова была своя тема, к которой он без конца возвращался. 	Сенцов пожал плечами, только иронически дрогнули уголки его губ. Калве неторопливо - чтобы не ошибиться в русской грамматике - тоже в который уже раз ответил: 	- Движением корабля управляют быстрорешающие устройства. Они с этим справляются лучше нас... Люди выполняют свои задачи, машины - свои. Так мне кажется... 	- А мне не кажется! - отрезал Азаров. Отстегнувшись, он встал и, шурша присосками башмаков - с ними можно было при известном навыке передвигаться по полу, - заходил по рубке, цепляясь плечом за стены. 	- И вообще, бросьте вы носиться с вашими машинами. Вы-то, наверное, охотно бы жили в мире таких вот микромодульных интеллектов... Но мы пилоты и должны работать, вести корабль. А тут организовали какой-то санаторный режим. Но ведь, анализируя... 	Калве насупился, собираясь обидеться. Последнее время все стали очень уж обидчивы - сказывались двести с лишним дней полета. Раин искоса взглянул на Сенцова и с готовностью вступил в разговор. 	- Итак, анализируя? - спросил он саркастически. - А скажите... 	Сенцов не вслушивался в очередной спор о том, кто старше: космическое яйцо или космическая курица - спор слишком шумный, чтобы быть искренним. Главное было ясно: ребята в порядке. Вернув кресло в нормальное положение, он стал смотреть на зеленоватый круглый экранчик локатора, по которому волнисто струилась светлая линия. 	Спорим. Ну, пусть спорим. Нервы напряжены. Не хватает ощущения скорости, которое всегда поднимает дух; корабль, кажется, просто висит в пространстве. Покой этот обманчив, и напряжение от него только возрастает: вокруг космос, еще неизвестный, неисследованный. Кто знает, что еще таит он в своем черном мешке. Вот и спорим. И спорить будем о чем угодно, только не о главном. 	Или сейчас посмеемся - так же старательно. Что ни говори, а сидение в рубке или в тесных постах наблюдения за восемь месяцев всем осточертело. Нестерпимо хочется иногда выйти, увидеть что-нибудь не столь надоевшее, как стены рубки или спальной каюты. 	Сейчас полет входит в решающую фазу: предстоит обогнуть Марс на расстоянии тридцати тысяч километров. Поэтому так внимательно и вглядывался Сенцов в лица товарищей. 	Их ракета - не первый корабль, ушедший с Земли к Марсу. Несколько раз посылали туда автоматические ракеты. Путь их удавалось проследить до тех пор, пока они не входили в теневой конус Марса. Затем передачи информации прерывались. Даже самые мощные радиотелескопы не могли уловить никаких сигналов. И ни одна ракета не вернулась на Землю... 	Вот о чем больше не спорили: что произошло с теми ракетами? Ну что, в конце концов, вообще могло произойти? Метеорный поток большой плотности? Но на ракетах была защита... Встреча с какими-то астероидами, своим притяжением сбивавшими ракеты с курса? Но астрономы таких случаев не наблюдали... Недостаток топлива? По расчетам, его должно было хватить... 	Поэтому давно уже было решено: облетим - увидим. Затем и летели люди, чтобы увидеть. Увидеть и вернуться. Для этого метеорную защиту корабля усилили, группы аккумуляторов - тоже. Ракете был придан космический разведчик. Имелись запасные элементы для вычислителей и солнечных батарей. В нужный момент космонавты могли взять управление в свои руки и привести корабль обратно к Земле. Все это делало его практически неуязвимым при любой случайности - неуязвимым, насколько это вообще возможно в космосе. 	Но неизвестная, и от этого еще более пугающая опасность, наверное, все же подстерегала их впереди. И Сенцов безошибочно знал, что это о ней думал Калве, приглаживая волосы, ее пытался увидеть Раин, прижмуривая глаза, и на нее злился Азаров, когда клял автоматы. 	...А автоматы пока отлично справлялись, и хотя все три пилота несли восьмичасовую вахту - один из них неотлучно находился у пульта, - людям оставалось лишь с выражением полной независимости поглядывать на закрытые множеством предохранителей и опломбированные рычаги... 	Так поглядывать - было занятием не из самых приятных, и подчас у Сенцова начинало сосать под ложечкой от желания сорвать пломбы и своими руками блистательно посадить корабль на Марс. Но он успокоил себя и сейчас. Глаза его привычно следили за стрелками, и где-то в подсознании велся отсчет минут. До начала выхода на круговую орбиту вокруг Марса оставалось тридцать две минуты. Расстояния в миллионы километров - и точность до минуты - вот космос. Итак... 	В рубке уже шла мирная беседа о театрах. Кажется, о рижском балете, а может быть - о московском. И Сенцов мысленно похвалил ребят за спокойствие. Потом он откашлялся, и беседа сразу оборвалась. Все смотрели на него. 	- Ну... - сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее и бодрее. 	Все поняли: пора. Калве и Раин отстегнулись от кресел. Азаров тряхнул головой - волосы взвились и встали дыбом. Чуть оттолкнувшись от пульта, Азаров поплыл по воздуху. Отворив дверь, нырнул в коридор, изогнувшись как-то по-особому: каждый раз он, ради развлечения, изобретал новый способ выбираться из рубки. Калве передвигал свое массивное тело неторопливо, придерживаясь рукой за пульт; он любил чувствовать почву под ногами. Раин вышел стремительным шагом, словно и не было никакой невесомости - на прощанье махнул рукой, улыбнулся. Дверь за ним громко вздохнула герметизирующей окантовкой. Он отправился к телемагнитографу - так назывался новый бортовой телескоп, включавшийся, как только Марс оказывался в поле его зрения, и записывавший изображение на магнитную ленту. 	Из каюты в рубку, словно на смену ушедшим, - чтобы не воцарялась здесь тревожная тишина, - вошел отдохнувший Коробов, второй пилот. В рубке запахло одеколоном, Сенцов потянул носом воздух, замахал ладонью у лица. Коробов опустился в кресло рядом с Сенцовым. Заметив его жест - улыбнулся. 	- Подготовился - полный парад! - сказал он весело, как бы показывая своим тоном, что ни слов его, ни возможной опасности принимать всерьез не следует. 	Оба склонились к микрофону бортового журнала. Коробов принял вахту. Теперь Сенцов мог некоторое время отдыхать, ни о чем не думая, - пока предупреждающий сигнал не возвестит о начале маневра. Хотя как это сделать - ни о чем не думать, он так никогда и не мог понять. 	Сенцов по очереди повернул регуляторы, усилил яркость бортовых экранов. Они замерцали неживым, призрачным блеском. Проступила звездная россыпь, и даже словно бы потянуло пронзительным холодом пустоты. Коробов зябко повел плечами. 	Сенцов едва нашел терявшуюся в солнечных лучах Землю и долго смотрел, не отрываясь. Оттуда человек неудержимо стремился в космос. Он и вышел в космос и, конечно, все дальше будет удаляться от дома - так ребенок сначала едва решается обойти двор, а потом все смелее и смелее движется к темнеющему далеко за околицей лесу, - но только все равно без Земли человеку не прожить. Не прожить без Земли, какую бы ни устраивать оранжерею на борту... Здесь вот тоже один умник хотел расписать потолок разными пейзажами - только нагонять тоску... Хорошо, что не дали - покрасили в легкий серебристый цвет. 	А ведь летят они не так уж и долго, осваивают, так сказать, пригородный маршрут. Что же станут говорить люди, которым выпадет счастье участвовать в рейсах дальнего следования? В том, что эти рейсы будут, Сенцов не сомневался, иначе их пребывание здесь теряло бы всякий смысл. Но все же противоречие между продолжительностью полетов и основой психики человека - тягой к Земле - оставалось, и разрешения его Сенцов не видел. А он не любил продвигаться вперед, оставляя за спиной нерешенные задачи... 	Он покосился на Коробова, нащупал выключатель курсового экрана, нажал. 	Рубку залило красноватым светом. Острые тени легли на стену, заиграли на циферблатах. Легкое головокружение на миг задело пилотов. 	Марс висел перед ними широченным медным серпом. Легкая дымка смягчала его очертания. Извечная загадка, красное яблоко раздора... До сих пор спорили, есть ли на планете что-нибудь, кроме песка и скудной растительности, а может - даже и ее нет, являются ли спутники Марса искусственными, была ли здесь когда-нибудь высокоорганизованная жизнь... 	Ответ на все вопросы был рядом, рукой подать: всего в тридцати тысячах километров от ракеты светилась Аэрия, виднелись Большой Сырт, загадочный Лаокоонов узел... Было от чего закружиться голове. 	Коробов смотрел, уткнув подбородок в грудь, тихонько посапывая. Сенцов, сам того не замечая, чуть улыбнулся.
 		 - А Марс заливает полнебосклона. 		 Идет тишина, свистя и рыча... -
 медленно прочитал он. 	- Тишина... - задумчиво повторил Коробов. - Это недобрая тишина... 	- Это написано не о тишине. О победе... 	- Я где-то слышал... Недавно написано? 	- Нет, давно... Я бы взял его с собой к победе. У него было чувство полета... 	Вот так выглядит победа - красным полумесяцем на экране. Без увеличения, с расстояния в тридцать тысяч километров. Добрались все-таки. А дальше?
 		 И вечность космическою бессонницей 		 У губ, у глаз его сходит на нет, 		 И медленно проплывают солнца - 		 Чужие солнца чужих планет...
 		 Так вот она - мера людской тревоги. 		 И одиночества, и тоски. 		 Сквозь вечность кинутые дороги, 		 Сквозь время брошенные мостки. (*)
 	Сенцов умолк. Сквозь время брошенные мостки... 	Нет, все же лететь годами - это трудно. Трудно... А что будет, когда речь пойдет о межзвездных расстояниях? Как тогда? Смена поколений? Но кто решится дать жизнь детям, которые никогда не увидят Землю? Кем станет - ну хотя бы третье поколение таких людей? 	В кресле рядом заворочался Коробов. Вздохнув, он негромко сказал: 	- Обидно все-таки... Летим чуть не год, а лет через пятьдесят - сто люди будут сюда добираться за день. Очень просто. Ну - за три дня... Мы с тобой - знаешь, кто? Из каменного века... Мы сейчас в дубовом челноке плывем, даже не в челноке, а на раме, обтянутой шкурами. А будут когда-нибудь океанские атомоходы на газовой подушке. Это - обидно... Притом пращуры наши, в дубовых челноках - они не знали о будущих океанских кораблях. Даже и не задумывались, вероятно. А мы-то в общем знаем, что после нас будет. Для этого и работаем: ведь наша работа не столько даже для нашего поколения, сколько для будущих. Ты скажешь - так работают многие ученые. Но ведь истины, открытые ими, остаются надолго. А о нас потом что скажут? Поймут ли они нас, потомки? Не усмехнутся ли: "Летали тут когда-то на тихоходах... только засоряли пространство!" Удастся ли нам сделать такое, чтобы и правнуки сказали: нет, не зря старики жгли топливо! 	Коробов настороженно покосился на Сенцова, ожидая всегдашней усмешки: все знали, что Сенцов - человек трезвой логики... А Коробову хотелось еще поговорить о том, как страстно любит он свою профессию и хочет, чтобы не было в ней никаких неясностей... 	"Милый ты мой дружище, - захотелось ответить Сенцову. - Ты опасаешься, ты размышляешь, да и все мы размышляем, и где-то, верно, кажется нам, что мы поторопились родиться, не дотянем до трансгалактических лайнеров, даже пассажирами не пройдем на них. Но ведь без нас не будет этих лайнеров, не будет маршрутов Земля - Эвридика какая-нибудь, неведомая сегодня, в созвездии Лиры. Ведь каждый путь начинается с сантиметров и лишь потом вымахивает на тысячи и миллионы миль, и если мы не привыкли преувеличивать степень своего подвига, а привыкли делить славу с академиками и рабочими, сделавшими и этот вот отличный корабль, то и преуменьшать и скромничать перед будущим нам не к лицу. И появись сейчас здесь бородатый, с узлами мускулов предок, выдолбивший дуб, - он был бы нам товарищ, хотя и не сумел бы определиться в пространстве или пустить двигатель. Цепь рассыплется без любого звена, и мы - одно из них, не первое и не последнее. Так что..." 	Это и многое другое хотел сказать Сенцов. Но, откровенно говоря, таких речей он стеснялся, потому что оратором себя считал плохим (да, наверное, так оно и было в самом деле). К тому же, не оставалось времени. Почему-то желание такого вот душевного разговора всегда приходит именно в те мгновения, когда надо к чему-то готовиться, что-то выполнять. Когда же времени вдоволь, говорится о вещах самых будничных. Лишь в ответственные минуты поднимается то, что таится в глубине души. 	И Сенцов промолчал, впившись взглядом в стрелку хронометра, и ему вдруг показалось, что стрелка неуклонно бежит навстречу неведомой опасности. 	- Может быть, пустим разведчика? - словно ощутив его тревогу, спросил Коробов. 	- Да рано, пожалуй... Топлива у него мало, назад вернуться не сможет. Потеряем, а вдруг он по-настоящему понадобится... Выпустим только при явной опасности. 	На голубоватой поверхности экрана серп планеты становился все уже и уже, таял на глазах, как догорающий во мраке огонек. Сенцов перевел взгляд на нижний правобортовой экран - там сквозь фильтры сияло темно-багровое солнце... И вдруг оно погасло - сразу, будто кто-то резко выключил его. Одновременно погас и красный уголек. 	На нескольких шкалах стрелки резко качнулись влево и застыли, под серыми кожухами распределителей звонко защелкало - это отключались солнечные батареи, подсоединялись резервные группы аккумуляторов. На панели дальней связи погас зеленый огонек. 	Ракета вошла в теневой конус Марса, и для космонавтов наступило солнечное затмение. Начался полет над неосвещенной стороной планеты... Коробов вздохнул. Сенцов сказал: 	- Пять минут осталось. Усиль-ка освещение... 	Коробов протянул руку к переключателю. Повернул. И сразу, словно именно их он по ошибке включил, пронзительным, прерывистым ревом брызнули сирены радиометров, измерявших количество заряженных частиц в пространстве. Оба пилота, вздрогнув, подняли головы - и приборы смолкли, но смолкли только на миг, чтобы снова завыть на еще более высокой ноте. Зловеще вспыхнули красные лампы, и в окошечках дозиметров сначала медленно, потом все быстрее двинулись, заскользили цифровые колесики. 	Сенцов мгновенно - быстрее даже, чем подумал: "Вот оно - то самое!" - понял, что ракета внезапно влетела в мощный поток проникающего излучения. Летящие с околосветовой скоростью частицы, вонзаясь в металл оболочки, порождали опасный рентгеновский ливень 	Командир бросил взгляд на приборы. Излучение проникало и в кабину сквозь защитный слой. 	Это было опаснее метеоритов, встреч с которыми, по традиции, больше всего боялись космонавты. 	- Ну, что же они там? - крикнул Сенцов и резко метнулся вперед, натягивая до предела ремни. 	Но автоматы уже сработали. На курсовом экране сверкнула яркая вспышка. Это рванулась во тьму автоматическая ракетка - космический разведчик. Повинуясь радиосигналам управляющих ею автоматов, она начала описывать вокруг корабля все более широкие круги, непрерывно посылая счетно-решающему устройству сведения об интенсивности потока частиц. 	Нестерпимо тянулись страшные секунды... Корабль стремглав мчался, может быть, в самый центр потока, способного за тридцать-сорок минут создать в ракете такой уровень радиации, от которого не спасут никакие скафандры... Гибель надвигалась с давящей неотвратимостью, как в кошмарных снах, что насылает космос: когда небывалая перегрузка сковывает руки и ноги и нельзя пошевелить даже пальцем, чтобы уйти от неведомой, но страшной опасности. 	Наконец корабль тряхнуло. На ходовом экране мелькнули огненные струи выхлопов. Оба почувствовали, как их прижало к ремням: ракета тормозилась... Автоматы вновь и вновь включали тормозные двигатели, перекладывали газовые рули, стрелка счетчика ускорения катилась вправо, а унылый, похоронный вой радиометров все не умолкал. В багровом дрожащем свете лица космонавтов казались залитыми кровью. 	Сенцов сжал зубы, громадным усилием воли заставил себя сунуть руки в карманы комбинезона - так трудно оказалось побороть искушение сорвать пломбы с предохранителей и взять управление самому. Сердце властно требовало - действовать, работать, вдохнуть в механизмы корабля свое желание жить... Руки рвались из карманов, и уж, конечно, не уважение к параграфу инструкции удерживало их там, а вера в то, что не может подвести автоматика. 	То же самое, очевидно, переживал и Коробов. Он сцепил пальцы так, что они побелели, челюсти его двигались, словно что-то перемалывая. Но разведчик наконец подал сигнал. Ракета резко свернула и пошла на сближение с Марсом. 	Сигналы тревоги стали ослабевать. Багровый свет померк. Сенцов вытер пот со лба, Коробов опустил противно задрожавшие руки. 	- Вот это встреча была... - сказал он невнятно. - Откуда же?.. 	Сенцов пожал плечами. Бесполезно было гадать: из каких глубин вселенной примчался поток космических частиц, откуда вытекала и куда впадала эта невидимая и грозная река, в стремительном течении которой они чуть не захлебнулись вместе с кораблем. Невозможно было предугадать ее заранее, как весной в лесу под снегом не подозреваешь ручья, пока не провалишься в него и не зачерпнешь ледяной воды... Да и думать об этом сейчас не было времени. 	Оба глядели на курсовой экран. Другие группы автоматов, которым не было дела ни до каких космических лучей на свете, аккуратно переключили экраны обзора на прием в инфракрасных лучах. Марс стал значительно больше: корабль заметно приблизился к планете. Но решающее устройство почему-то не дало рулевым автоматам команды вывести корабль на прежнюю орбиту; возможно, в конце концов оно отказало из-за этой сумасшедшей вибрации. А это прежде всего означало, что курс надо выправлять самим. 	- Ну, - сказал Сенцов, - вот и дождались. Вот тебе и Особая Необходимость, при которой, как гласят Правила, экипаж имеет право перейти на ручное управление. Собери-ка всех... 	Коробов нажал кнопку общего сбора. Несколько секунд оба сидели молча. Первым, придерживаясь за стену, вошел Калве. Он казался спокойным, как всегда, только пальцы теребили застежку комбинезона. Узнав, в чем дело, он пожал плечами, сел в свое кресло, пристегнулся, стал нажимать контрольные клавиши. Под пластиковой облицовкой оптимистически гудело, звякало, на панелях успокоительно зажигались многочисленные цветные огоньки. 	- Все в порядке, - сказал Калве, не оборачиваясь. 	Он выслушал задание - рассчитать поворот и, согнувшись, заиграл на клавиатуре что-то быстрое, как чардаш Монти. Левая рука его подхватывала ползущие из блока интеграторов ленты с данными о скорости, запасах горючего, напряжении гравитации, расстоянии от планеты... Затем он надел наушники справочника - и в уши полезли цифры поправок и коэффициентов. 	Встревоженные Азаров и Раин вошли одновременно - их посты находились дальше всего от рубки. Азаров потирал багровую шишку на лбу: ясно, во время наблюдений не пристегнулся к креслу... Теперь все четверо, быстро поворачивая головы, смотрели то на экран, то на мелькавшие руки Калве. 	Им показалось, будто прошло очень много времени, прежде чем машина звонком сообщила, что работа окончена. Калве пробежал глазами ленту и передал Раину. Астронавигатор прочел, выпятил губы. Подумал. 	- Орбита нестабильна, - сказал он. - При торможении потеряна скорость... 	В переводе на общечеловеческий язык это означало: ракета при торможении потеряла ход настолько, что скорость стала меньше круговой, и теперь, правда медленно, по пологой спирали, но корабль все же падает на Марс. 	Это никого особенно не смутило. В их власти включить двигатели и снова развить нужную скорость. Вычислением этого маневра и занимался сейчас Калве. Он снова пустил машину. 	Вскоре прозвенел звонок. Калве нажал клавишу - машина, стрекоча, выбросила из печатающего устройства короткий кусок ленты. Калве ждал, но индикаторы разом погасли: аппарат выключился. 	Калве поднял брови, нерешительно потянул ленту к себе. Прочел ее. Брови поднялись еще выше. Прочел еще раз и - повернулся к товарищам - на лице его, казалось, остались только глаза. 	- Так есть... По данным расчета, - сказал он медленно, - в этих обстоятельствах нам... как это? Нам нет возможности выйти на заданную орбиту при условии сохранения посадочного запаса горючего... Перерасход топлива из баков последней ступени. Так здесь сказано... Мы остаемся - вернее, падаем на Марс.

	2 	Тяжелое молчание стояло в рубке; привычное гудение приборов стало угрожающе громким. 	Калве сидел, уронив руки; из-за невесомости они нелепо торчали в воздухе. Остальные - кто сидел, кто стоял, откинувшись немыслимым образом, ухватившись за что попало. Обрывок бумажной ленты, подгоняемый слабым ветерком от скрытых в стенах вентиляторов, медленно кружился под потолком, пока не прилип накрепко к решетке регенератора. Тогда Сенцов, внимательно - словно это и было самое главное сейчас, - следивший за его полетом, сказал: 	- А почему беспорядок? Всем быть по местам... 	...Тогда, в первую минуту, никто не поверил случившемуся, хотя у каждого дрогнуло сердце. Сенцов даже начал было с досадой: - Ну, дорогой товарищ, и загнул же ты... 	Калве, пожав плечами, ответил: 	- Так есть. 	И Сенцова убедили даже не слова его, а слишком спокойный тон. Тогда все замолчали надолго... 	Теперь космонавты расселись по креслам, и Сенцов сказал: 	- Ну, погоревали - хватит. 	- Собственно говоря, - начал Калве, - я не совсем понимаю... Вычислитель, конечно, лучше знает... Но какое значение имеет то - где именно горючее, в последней или в основной ступени? Почему мы не можем включить двигатели? 	Сенцов насторожился: Калве все отлично знал, и если сейчас это вылетело у него из головы - значит, крепко он волнуется. 	Коробов спокойно ответил: 	- Как ты знаешь, ракета наша сейчас состоит из двух ступеней. В основной, задней ступени - лишь топливо и ходовой двигатель. А тормозиться мы можем только при помощи двигателей, сопла которых обращены вперед. Они находятся в этой вот, последней ступени ракеты, где мы сидим. 	- Ну и что? - спросил Калве. 	- А то, что расход топлива последней ступени на этом участке полета не был предусмотрен. А мы его израсходовали, и общий запас стал меньше расчетного. 	- Позвольте, позвольте, - сказал Раин. - Но ведь можно же там сориентировать корабль так, чтобы тормозиться основной ступенью? 	"Там" - означало: там, около дома... Домом сейчас была не только Земля, но и лунная база. 	- Нет, - сказал Коробов. - Горючее основной ступени почти все израсходовано. После облета Марса и завершения программы наблюдений придется ударить двигателями, чтобы лечь на обратный полувиток - к Земле. Затем должна быть еще одна коррекция, потом вторая - и основную ступень придется отбросить. Да вы что - разыгрываете меня, что ли? 	- Нет, я вспомнил, - сказал Калве. - Вычислитель не сработал именно потому, что запас топлива - ниже нормы. Он не блокировал двигатели, пока ракете угрожала смертельная опасность, но теперь... О, это очень совершенное устройство. 	- Да, - сказал Азаров, - однако теперь решать должно уже не устройство, а мы. Хотя мы от этого и отвыкли, кажется... 	- Вздор! - прервал его Сенцов. - Но решать надо быстро. 	- Объявлен конкурс на лучшее рационализаторское предложение, - громко объявил Коробов. - Премия - экскурсия по маршруту Марс - Земля... 	Никто не поддержал шутки. Сенцов повторил. 	- Решать надо быстро и основательно. Слишком дорого стоит стране наш полет... 	Но так вот, на скорую руку, ничего в голову не приходило, кроме мыслей самых фантастических. Наконец Раин сказал: 	- Ну, таким образом мы далеко не уедем... не дальше Марса. Слово за Калве. Пусть посоветуется с вычислителем... 	Калве с сомнением покачал головой, но глаза его заблестели. Он подошел к программному устройству; несколько секунд, размышляя, ласково поглаживал его матовый кожух... 	Машина не отвечала долго - за фасадом вычислителя, судя по сумасшедшей пляске огоньков, шла напряженная работа. Наконец Калве получил ответ, просмотрел его и протянул Сенцову. 	Тот минут пять изучал ленту. Все напряженно следили за его лицом, почти физически ощущая, как корабль проваливается все ниже к поверхности Марса. Но вот Сенцов поднял глаза. 	- Ну, вот так-то... не мудрствуя лукаво. Выход вполне разумный. Поскольку количество топлива, нужное нам, зависит от массы корабля, и дозаправиться мы не можем, значит остается только одно, что машина и предлагает: уменьшить массу... 	Пилоты переглянулись; решение, продиктованное электронной логикой, показалось им абсурдным. В первую секунду оно выглядело таким же нелепым, как если бы кто-нибудь предложил бегуну расстаться с рукой, или с желудком, или с печенью, для того чтобы увеличить скорость... Это объяснялось просто: каждый из них воспринимал корабль как живой организм, у которого нельзя отнять какую-то, пусть даже самую малую часть без того, чтобы не нарушить точной и согласованной работы всех органов. 	Но аналогия была лишь внешней, корабль был всего лишь комплексом деталей - важных и менее необходимых, и машина, как известно, чувствовать не умеющая, просто напомнила об этом. 	- Что ж, - сказал Коробов, - это выход. Надо только разобраться - без чего мы можем обойтись. Что сбросить. Этого машина не скажет. 	- Нет, конечно, - согласился Калве. - На это она не рассчитана. 	- И как это осуществить технически, - добавил Азаров. - Тут надо выходить в Пространство... 	Стали подсчитывать. Только Раин не участвовал в работе - он надел наушники справочника и что-то вычислял на листке бумаги, изредка поглядывая на хронометр. 	Утешительного было мало. Если даже пожертвовать аккумуляторным резервом (восемьсот килограммов), резервом воды (полторы тонны), кое-какими приборами (об этом говорилось вполголоса, чтобы не услышал Раин), то получалось всего две с половиной тонны, а нужно было сбросить гораздо больше. 	Пилоты пригорюнились. Раин продолжал что-то вычислять, поднимая изредка глаза к потолку. 	Потом все три пилота разом взглянули друг на друга, одновременно открыли рты - будто хотели что-то сказать, и одновременно же закрыли. Тогда Сенцов, засмеявшись, сказал Азарову: 	- Ну, Витя, давай ты... 	- Основная ступень! - выпалил Азаров. 	- Основная ступень! - подтвердил Коробов. - А топливо из ее баков - его осталось немного - перекачаем в баки последней ступени - именно туда, где у нас недостача. 	- А как перекачать? - спросил Сенцов. 	- Да очень просто! - торопливо объяснял Коробов только что возникшую идею. - Демонтируем один компрессор, расчалим тросами на оболочке ракеты... 	Сенцов оглядел обоих, потом перевел взгляд на экран: пусть Марс и крепко вцепился в их маленький корабль, но что значит сила притяжения какого-нибудь там Марса по сравнению с силой воли таких вот людей... Вслух же сказал самым обычным голосом: 	- Что ж, верно. Только есть одна опасность: если во время работы корабль снова подвергнется какой-нибудь атаке - ну, хотя бы метеоритной - то, понимаете сами... Двигатели сработают, а это - гибель для всякого, кто окажется вблизи. Мы ведь не можем отключить всю автоматику... 	- Другого выхода нет, - сказал Азаров. 	- Почему же нет? Есть... - спокойно, не оглянувшись, ответил Раин. - Поскольку вы решили мои приборы не выкидывать - я вам, так и быть, помогу... (Все в должной мере оценили шутливо-благодушный тон астронавигатора: речь шла о жизни, и не в шутку, а всерьез.) - Мы сейчас приближаемся к орбите Деймоса - внешнего спутника Марса. Я тут подсчитал... Через час с небольшим - тут точные цифры - он нас нагонит. На Деймос можно сесть. Там можно работать спокойнее. А взлететь с него несложно... 	Все оживились. Все-таки будет почва под ногами, демонтаж пойдет гораздо быстрее. 	- Крепить все! - скомандовал Сенцов. - Готовиться к посадке! 	Работы по подготовке заняли более получаса - пришлось привести в посадочное положение большинство приборов, в особенности астрономических. Закончив, космонавты снова собрались в рубке, заняли места по взлетно-посадочному расписанию. 	- Наконец-то, - Сенцов улыбнулся, - посмотрим, что же это за спутник Марса... Ну, вот и все. Прошу курс. 	Раин и Калве вновь надели наушники, Калве включил вычислитель. Сенцов, секунду помедлив, сорвал пломбы с рычагов автономного управления, отвел предохранители, кивнул Коробову: 	- Давай акт! 	Нагнувшись над микрофоном, Коробов стал раздельно диктовать: "Сего числа... ввиду особой необходимости... значительное отклонение от курса..." Не спускавший глаз с хронометра Раин сказал: 	- Еще шестнадцать минут точно. 	Сенцов, повернув кресло, проверил - хорошо ли все пристегнулись. Он с удовольствием ощутил появление "стартового состояния": учащенно билось сердце, сознание стало предельно ясным, каждое движение было рассчитано заранее. 	Он повернулся к пульту, и тогда Раин кивнул ему: "Пора!" 	- Внимание! - громко сказал Сенцов. 	Предостерегающе взвыли сирены локаторов - где-то сзади нащупали они невидимую во тьме поверхность еще далекого, но догонявшего их Деймоса. Сенцов нажал рычаг - все кресла поднялись, обнажив блестящие стальные цилиндры противоперегрузочных устройств. Затем, мальчишески подмигнув самому себе, он уверенно положил руку на красную рукоятку пуска, плавно потянул... Корабль, вздрогнув, начал прибавлять ход. 	Задуманный маневр был достаточно сложен. Предстояло выйти на орбиту Деймоса, оказаться впереди него и, сохраняя ход несколько меньший, чем орбитальная скорость спутника Марса, позволить ему догнать себя. Тем самым не было бы истрачено ни грамма топлива из баков тормозных двигателей. 	Спутник неслышно скользил по своей орбите, изображение его на экранах все вырастало. Сенцов включил рули, и ракета изменила направление движения так плавно, что никто почти не почувствовал ускорения. Да, Сенцов был артист - это все знали. Калве уже рассчитал точку встречи. Маленькая планетка догоняла корабль... 	Сенцов чуть увеличил ход, чтобы скорость сближения уменьшилась до предела. Цилиндры амортизаторов медленно двинулись. Тела заметно отяжелели. Чья-то парившая под потолком тетрадь бабочкой метнулась в сторону... 	В нескольких километрах от Деймоса, когда скорости корабля и спутника почти сравнялись, Сенцов выключил двигатель. Откинулся на спинку кресла и, глядя в потолок, сказал: 	- Ну, вот. Теперь полчасика посидим и...
 	Потом, когда они пытались вспомнить, как это случилось, все признались, что подумалось им в эту минуту одно и то же: Деймосу надоело смотреть на бегущий перед ним корабль, и он решил взять его в руки и рассмотреть поближе. Впрочем, сомнительно, что именно так представлялись им события в тот момент, когда, словно притянутый могучим механизмом, корабль стремительно рванулся кормой вперед - к спутнику. Все вздрогнули в креслах. Сенцов неуловимо-быстрым движением снова включил двигатель. Но Деймос надвигался все ближе и ближе, и гораздо скорее, чем хотелось бы любому из них. На экране промелькнули какие-то блестящие вершины, странные призрачные уступы... 	Тогда Сенцов, чисто инстинктивно, стремясь ускользнуть в сторону от орбиты спутника, тронул рули. Но темная громада была уже рядом. 	Тряхнуло так, что взвизгнули амортизаторы. Скрежет, треск... Казалось, ракету волоком тащили по острым камням... Сенцов рывком выключил рули, и скрежет затих. Неожиданно погас экран заднего обзора. Ракета замерла на месте. 	Сенцов медленно закреплял предохранители - слишком медленно, как казалось всем. На каждом из космонавтов посадка отозвалась тяжело. Наступила странная слабость, трудно было поднять руку, хотелось закрыть глаза и уснуть. Непонятная психическая реакция - каждому казалось, что он лежит на спине, а вовсе не сидит в кресле. На спине? А стена рубки, где дверь в коридор - под ними? Бред... Но ведь когда-то они находились именно в таком положении! Когда же это было? Нет, не было... Надо вспомнить. Да, было, перед стартом, когда ракета стояла вертикально, и земное притяжение ясно указывало - где низ. Или это им кажется? Что же - пусть, спать все равно удобнее на спине. Значит - будем спать... 	- Не спать! - голос Сенцова прозвучал резко и даже чуть угрожающе. 	Первым с усилием открыл глаза Раин. В ушах шумело. Отхлынувшая было кровь вновь приливала к мозгу, мысли прояснялись. Сенцов чуть наклонился в сторону - вращающееся кресло повернулось вокруг оси, и он неожиданно для самого себя вывалился, повис на ремнях, неуклюже болтая ногами. Значит, понятие низа действительно существовало... Глаза его уперлись в дверь - на ней лежала та самая порхавшая по рубке тетрадка. 	- Всем фиксировать кресла, не то выпадете! - спокойно приказал Сенцов. 	- Тяжесть! - сказал Раин. - Это - гравитация... - И, внезапно перейдя на крик: - Откуда здесь такая тяжесть?! 	Внезапно ракета снова дрогнула, стала медленно наклоняться, опуская нос - казалось, кто-то подталкивал космонавтов в спину, чтобы они вместе с креслами приняли нормальное - вертикальное положение. Никто не произнес ни слова - расставив локти, чтобы не швыряло в креслах, не мигая, космонавты смотрели на экраны, словно оттуда и должно было прийти что-то - спасение или гибель... 	Сенцов поднял было руку, крикнул: "Держись!..." Калве подумалось - сейчас ракету швырнет куда-то в пропасть. Он хотел закрыть глаза, чтобы не видеть последней минуты. Но даже на это не осталось сил...

	3 	Ничего страшного не произошло: наклонившись, ракета остановилась - замерла под углом градусов в шестьдесят к уже явно ощутимой теперь горизонтали. Все медленно приходили в себя; Калве неудержимо зевал, Азаров потирал ушибленный локоть. 	Сенцов расстегнул ремни (на которых висел, вывалившись из кресла), тяжело шлепнулся на косой пол, медленно съехал к стене и там осторожно поднялся на ноги. 	- Где мы? - спросил Калве. - Это Марс? 	- Нет, - медленно ответил Сенцов. - Это не Марс. 	- Да, но гравитация! Откуда гравитация? - снова сердито закричал Раин. - Этого же не может быть! Я выводил на Деймос! Куда мы сели? Мы ведь не взлетим! 	После длительной невесомости ему, как и остальным членам экипажа, казалось, что такой тяжести они не испытывали даже в тяжелейшие моменты ускорения. Только Сенцов, уже стоявший на ногах, мог, хотя и с трудом, оценить действительное напряжение поля тяготения. 	- Сели... - проворчал Сенцов. Он вскарабкался к креслу, повернул его, уселся, облегченно вздохнул. 	- Действительно, гравитация - больше земной, - безразличным голосом сказал Азаров. 	- Это только нам кажется, - тотчас же возразил Коробов. - Одна пятая земной, - он кивнул в сторону гравиметра. - Мы просто привыкли к легкой жизни... 	Калве вежливо улыбнулся, показывая, что тяжесть не лишила его способности оценить каламбур. Остальные хмуро промолчали. 	- Легкая жизнь... - протянул Раин. - Отсюда - самочувствие... Но надо же установить причину? Командир! 	- Здесь мы ее не установим, - мрачно и как будто бы даже нерешительно ответил Сенцов. - Придется выходить... Садился я на Деймос - это все, что могу пока сказать. 	- Такое напряжение гравитации... - пробормотал Калве. 	- Смейтесь, как хотите, - сказал Коробов, - но не искусственный ли это спутник? 	Все действительно засмеялись. Искусственный спутник - это из аксессуаров фантастики, а здесь - явная реальность. Да и сам Коробов сказал это как бы в шутку, хотя глаза его при этом оставались серьезными и чувствовалось, что где-то в глубине души он готов поверить в свою версию. 	- Стойте! - Азаров поднял руку. - Я понял! Деймос состоит не из обычного вещества. Нарушенные электронные оболочки, колоссальная плотность - вот где источник... Помните - звезда Ван Манена и все прочие... 	- Помним... - буркнул Раин. - Вы думаете, если бы это было так, то не было бы замечено раньше? Тогда Деймос и Марс вращались бы вокруг общего центра тяжести системы... Я уж скорей допущу, что эта сверхплотная громада - вовсе и не Деймос. Она могла только что приблизиться к Марсу, ведь бывают всякие совпадения, и оказалась на орбите Деймоса... Хотя - это место Деймоса... Словом, не знаю. 	- Что ж, - сказал Сенцов, - принимаем предположение Азарова как рабочую гипотезу. Конечно, не исключено, что найдется и другое решение. Но найдем мы его, вернее всего, уже на поверхности спутника, а вовсе не в рубке. 	Раин пожал плечами, промолчал. Сенцов подвел итоги предположениям: 	- Ну, сегодня переживаний, кажется - за весь полет сразу. 	- Нет, мы просто спим и видим коллективный сон, - вставил Коробов. 	Смех прозвучал чуть натянуто: в рубке все еще царила некоторая растерянность. Так, наверное, чувствуют себя потерпевшие кораблекрушение, выбравшись на твердую почву необитаемого острова: и радуются, и в то же время понимают, что ничто хорошее их, по всей видимости, впереди не ждет... 	Наконец Сенцов отдал распоряжение. Коробов поднялся, кивнул Азарову - оба ушли проверять рабочие помещения и двигатели, лазить по тесным закоулкам вокруг компрессоров и камеры сгорания... Калве присел на корточки перед вычислителем, начал осматривать его. Сенцов приказал выключить лишнее освещение и все локаторы. 	- А если метеорит? - спросил Раин. 	- А если... все равно, не имея хода, от него не спасешься, - ответил Сенцов. 	Раин кивнул, словно совершенно успокоенный ответом, и стал переключать экраны на телеприемник заднего обзора. Они не оживали - очевидно, на корме были повреждения... 	Коробов и Азаров вскоре вернулись, вытирая измазанные руки. Коротко доложили. При первом беглом осмотре все оказалось в порядке, прокрутить же компрессоры вхолостую они не решились: потребуется слишком большой расход электричества. Кое-где испортилось освещение, но это уже мелочь. 	Внимательно изучавший приборы Сенцов выслушал все доклады. Кивнул, как будто бы даже равнодушно, потом повернулся к Раину: 	- Сильное магнитное поле - странно... Так что - не только гравитация. 	- Час от часу не легче, - развел руками Раин. - Надо выходить. Разумеется, не исключено, что спутник состоит из сверхплотных пород. Или... 	- Или? - быстро спросил Сенцов. 	- Ничего... - замялся Раин. - Нет, конечно ничего... Просто явление пока необъяснимо. Так или иначе - открытие колоссального значения... 	- А посадка? - спросил Сенцов. - Тоже - необъяснимо? 	- Для гипотез - не время... Посадка? И ты всего лишь человек. Неточное движение... Вот мы и провалились. 	- В общем, - не утерпел Коробов, - тут некоторые жаловались на недостаток приключений... - Он подмигнул Сенцову, похлопал по плечу Раина. - Вот вам приключение - по первому разряду. 	Азаров покосился на него, что-то проворчал. Больше никто не сказал ни слова - космонавты смотрели на командира. 	Он молчал, как всем показалось, слишком долго... 	Было ясно, что придется выйти из корабля, и на лице Азарова было написано такое откровенное желание поскорее выбраться наружу, что Сенцов пожалел его больше остальных, потому что знал - именно Азарову придется остаться. Выходить следовало более осторожным, да к тому же Азаров незаменим на связи. 	Нельзя, по соображениям безопасности, выходить и Калве. Хозяин кибернетических устройств, возле них он и должен дежурить. Ожидать в ракете предстояло и Коробову - опытный пилот-космонавт, он в случае чего примет командование. 	- Наружу выйдем я и Раин, - проговорил Сенцов. - Спутники - по его специальности, - добавил он, хотя мог ничего не объяснять. - Остальным - дежурить по аварийному расписанию. Исправить освещение, наладить быт, держать с нами связь и подготовить внеочередную фотограмму на Землю. Может быть... 	Наступившее молчание никак нельзя было счесть одобрительным. 	- Не унывайте, - утешил Сенцов. - Успеете... Работать все будут, это могу гарантировать. Мы - только разведка... 	Опять-таки он мог ничего не объяснять, но ему почему-то хотелось утешить ребят, оставить их успокоенными. "Как перед смертью", - сердито подумал он, шагнул вперед - непослушная нога тяжело грохнула об пол: тяготение... "Фантасмагория!" - пробормотал Сенцов. 	Из стенных шкафов достали два скафандра. Сенцову и Раину помогли одеться. В скафандрах оба выглядели одинаково толстыми. Большие, прозрачные спереди шлемы сделали их существами, принадлежащими тому, наружному миру... Проверили кислород, систему регенерации. Сенцов подул в микрофон шлема, раздельно проговорил: "Раз, два, три, четыре..." То же сделал и Раин. 	Потом они, прощально помахав руками, направились к двери. Калве и Коробов провожали разведчиков к выходу, в их глазах была тревога. 	Стальная, в десять миллиметров дверь закрылась за уходящими. Прижимавшие ее рычаги, сверкнув голубоватым металлом, холодно лязгнув, упали на место. Прошла минута, и Коробов увидел, как стрелка манометра стремительно прыгнула вниз: гидравлика и давление воздуха в камере выжали прикипевшую к гнезду крышку входного люка. 	Трое остались в ракете... Азаров сидел у рации, и, судя по устремленному вдаль взгляду, по нахмуренному лбу, напряженно думал: что это за гравитация? Откуда? По временам он негромко спрашивал разведчиков: "Ну, как там? Как?" Калве снова стал возиться с вычислителем: сняв панели, доставал запасные контуры, проверял, вставлял в гнезда, снова проверял... Движения его были неторопливы, казалось даже - он чересчур мешкает. На самом же деле он работал быстро и точно, но без суеты. Коробов вышел в коридор - посмотреть, что стало с выведенной за борт хлорелловой ванной, о которой в суматохе все забыли. Из коридора можно было сквозь иллюминатор увидеть, что делается в этом прозрачном мирке, населенном микроскопическими водорослями. Они служили для возобновления кислорода, а в случае нужды и для питания. Правда, мало было надежды, что водоросли уцелели после облучения. 	Азаров хмурился все больше. Со связью творилось что-то непонятное. Голоса Сенцова и Раина слышались глухо, словно космонавты успели отойти далеко от ракеты или же между ними и кораблем возникла какая-то экранирующая преграда. 	Время от времени слышимость вообще пропадала, как будто над поверхностью спутника бушевала магнитная буря. Стрелки магнитометров судорожно дергались. Магнитная буря - на поверхности ничтожного камня, неприкаянно мотающегося в пустоте? А может быть, и не гравитация, и не магнитное поле, а что-то совсем другое?! Не все же мы знаем о полях... Опыт Азарова никак с этим согласиться не мог, но разум говорил: возможно, многое возможно, и неизвестно еще, что может случиться в следующую минуту... А приборы упрямо показывали свое. И еще Калве не давал покоя. 	- Скажи Сенцову, пусть в первую очередь осмотрит солнечные батареи, - повторил Калве уже в третий раз. Азаров наконец понял - чего он хочет, кивнул. Действительно, без источников энергии им придется плохо. 	Прибавив мощность, он начал вызывать в микрофон. Наконец голос Сенцова, как сквозь подушку, ответил: "Батареи? Да ладно - подожди ты там со своими батареями..." Азаров пожал плечами. Потом в наушниках забормотали что-то невнятное. Можно было разобрать, что это голос Раина. Потом Сенцов воскликнул: "Не может быть!" 	Азаров торопливо переключил прием с телефонов на динамик - чтобы слышали все, и нетерпеливо закричал в микрофон: "Ну, что там? Да ну же, отвечайте!" Но голоса делались все неразборчивее... Вошедший из коридора Коробов остановился у двери - он услышал, как из динамика донеслось раинское: "Смотри, смотри..." На этом связь окончательно прервалась. Из динамика доносилось только густое фоновое гудение. 	Азаров стремительно протянул руку - еще усилить ток, и в этот момент все трое почувствовали, как дрогнул и стал ускользать из-под ног покатый пол рубки...

	4 	В выходном отсеке Сенцов и Раин на миг задержались. Двигаться в скафандрах сначала показалось трудно. Раин почувствовал капли пота на лбу, а стереть их было нельзя, хотя астроном и попробовал дотянуться лбом до верхней, непрозрачной части шлема. Однако очень быстро чувство неловкости исчезло. 	Они постояли минуту-другую, пока вокруг бушевало ультрафиолетовое излучение. Такой душ полагалось принимать всякий раз при выходе и входе, чтобы не вынести и не занести в ракету ни одного микроба. 	Затем Сенцов отодвинул один за другим два предохранителя. Вопросительно посмотрел на Раина. Тот кивнул. И тогда Сенцов ладонью нажал красную большую пуговицу на щитке. 	Какое-то мгновение казалось, что люк вообще не откроется; потом он со вздохом уступил. Последнее, что они услышали через выведенные на внешнюю сторону шлемов микрофоны, был короткий свист рванувшегося из отсека воздуха. Затем наступила странная, невесомая тишина. Еле слышные шумы в наушниках раций заставляли морщиться, словно от грохота поезда. 	Люк оказался почти над головой, однако здесь это не играло роли. Чуть присев и резко оттолкнувшись ногами, Сенцов высоко подскочил. Потом сел, придерживаясь за борт. За ним таким же образом последовал Раин и тоже задержался на краю люка. 	Секунд десять они сидели так, оглядываясь, но после яркого света в ракете разобрать что-либо вокруг было трудно: Марс прятался где-то за близким горизонтом... Да ничего и не хотелось разбирать - настолько величественной была открывшаяся им картина Вселенной. 	Такою они видели ее впервые. Это было не звездное небо Земли. Здесь Вселенная обнимала их со всех сторон, если не считать ничтожного клочка тверди под ногами, а на Земле половину поля зрения всегда отнимала сама Земля. Сейчас они были в центре Вселенной; медленно, едва уловимо, она вращалась вокруг них, поражая обилием звезд, которые в своей обсерватории на Земле Раин мог наблюдать только в телескопы. Тут не было рассеивавшей свет атмосферы, звезды стали видны простым глазом, и это оказалось совсем иным зрелищем, потому что - велико ли поле зрения даже широкоугольного телескопа? За кажущейся неподвижностью светил угадывалось стремительное движение. Далекие галактики пламенели, как застывшие взрывы. Воистину, на острове посредине безбрежного океана стояли космонавты, впервые почувствовавшие - что такое Пространство вне Земли, вне замкнутого мирка ракеты... Протянутая рука здесь простиралась во Вселенную, не встречая никаких преград. 	Раин вздохнул глубоко, дрожь пробежала по телу, заторопилось сердце, глаза слепило от этой красоты, и астроном еще раз порадовался в душе тому, что изо всех возможных дорог он избрал в жизни этот звездный путь. 	Но Сенцов тронул его за плечо. Смерив глазами расстояние - спрыгнул; медленно, как падают во сне, он опустился на поверхность Деймоса. Раин последовал за ним, чуть выждав - чтобы не обогнать Сенцова и дать ему возможность первым, как и подобало капитану, войти в неведомый мир. 	Они стояли не двигаясь, пока глаза не привыкли к темноте. Потом Раин нагнулся, присел на корточки. 	- Ну, если это вещество с нарушенными оболочками, то мы, конечно, ни кусочка не отобьем... 	Из зажима на поясе он достал так называемый универсальный инструмент. Но электрическое долото оказалось бессильным: сверхтвердый сплав долота даже не поцарапал темной поверхности планеты. 	Раин пожал плечами, задумчиво убрал инструмент. Он провел перчаткой по тому месту шлема, которое закрывало лоб, и сказал, почему-то перейдя на "вы" - так бывало с ним в минуты размышлений: 	- Странно... Допустим, оболочки. Но вы обратили внимание - грунт, я бы сказал, гладкий и, по всему судя, с большой отражательной способностью. С точки зрения минералогии, это - нонсенс... Даже лед - ну, лед, пожалуй... Но эта твердость, а?! 	Но Сенцов его не слушал. Он отошел на несколько шагов, ступая осторожно, словно по горячим камням. Отсюда лучше было видно место, где опустилась ракета - та скала, на которой корабль лежал. 	- И все-таки эта посадка... - сказал Сенцов. - Ума не приложу. Ведь не первый же день, в конце концов, я за пультом! Дело даже не в гравитации! Мы бы ее обнаружили и учли заблаговременно... если бы она была. Но не было ее! И вдруг - появилась. Пытаюсь вспомнить - нет, ни у кого не было ничего подобного, и никакая теория таких случаев не предсказывает. А факт налицо. А факты, как известно, дают начало новым теориям... 	Раин начал гудеть что-то себе под нос. Потом, подойдя к Сенцову, сказал: 	- Да, как это вам удалось посадить корабль на вершину такой скалы - не понимаю... Это даже не искусство, это что-то сверхъестественное. И смотрите, как ракета легла на склон - хоть сейчас взлетай... Страшно удачно, страшно... 	- Космонавт - не джентльмен удачи... - проворчал Сенцов. И, помолчав, добавил: - А вообще-то любопытно... На Земле это приняли бы за результат выветривания... 	Но, так или иначе, ветра здесь быть, конечно, не могло. Разве что солнечный ветер, но он не смог бы так обработать поверхность планеты, чтобы придать скале форму эстакады, устремленной вверх под углом градусов в шестьдесят. И Раин судорожно схватил Сенцова за руку - перчатка скользнула по твердому пластику скафандра: он понял, что это не могло быть простым капризом природы. 	Наверное, и Сенцов почувствовал то же самое. Он торопливо повернул выключатель: вспыхнул голубоватым светом укрепленный на шлеме небольшой, но сильный прожектор. От него не протянулось привычного светового луча - здесь не было ни воздуха, ни пыли, и лишь где-то вдалеке, в пустоте блеснула серебром крохотная пылинка - исчезающе малый, но самостоятельный мир. 	В свете прожектора Сенцов увидел поднимающиеся из-за близкого горизонта вершины еще двух таких же странных ажурных вышек. И наклон у них был одинаков - у всех в одну и ту же сторону... 	Сенцов, экономя энергию, выключил прожектор. И сейчас же Раин, приподнимаясь на цыпочки, словно для того, чтобы высокий Сенцов лучше услышал его шепот (хотя разговор велся по радио), пробормотал: 	- Это же... Ты понимаешь? Это же... 	Оба опустились на колени и принялись внимательно рассматривать поверхность под ногами. На этот раз включил прожектор Раин. Оба тотчас же зажмурились, глаза их наполнились слезами: прожектор, казалось, отражался в зеркале и бил прямо в лицо... 	- Действительно, альбедо [число, характеризующее отражательную способность поверхности тела] - примерно ноль семь, - сказал Сенцов. - И поверхность чистая, нет никакой пыли. Значит - защита? Наведенное поле? А выводы? 	Раин, не отвечая, поднялся с колен, движения его были торжественны. Он выключил прожектор - сразу все вокруг утонуло в непроглядном мраке - и откашлялся, словно на кафедре перед лекцией. Слишком велико, слишком необозримо по значению и последствиям было то, что раскрылось перед ними. Но в этот самый момент Сенцов сердито сказал: 	- Вот и слушай вас всех после этого... А наговорили, а наговорили - боже ты мой... Нарушенные оболочки! Это - искусственное сооружение, вот в чем дело. Коробов угадал. Очень просто. 	Раин не стал напоминать, что он-то ничего подобного не говорил. Он просто протянул Сенцову руку и перчатки скафандров сомкнулись в рукопожатии. Не отпуская руки астронома, Сенцов сказал - по голосу чувствовалось, что он улыбается: 	- Вот так-то... Теперь начинает проясняться и история с нашей посадкой. Раз спутник искусственный, значит... 	- Значит, на нем есть хозяева! - сказал Раин, счастливо блестя повлажневшими глазами. - Они увидели нас, посадили... Встреча с иным Разумом, ты понимаешь? И с каким! Искусственная гравитация! Подумать только, мы могли пройти в каких-нибудь семи тысячах километрах, и ничего этого не узнать! А еще говорят, что не бывает такого счастья... 	Они были счастливы в этот момент. В самом деле, как иначе назвать встречу с разумом, обитавшим, как оказалось, совсем по соседству с их родиной? По расчетам, события этого следовало ждать еще поколениям, - а их, оказывается, отделяли от него лишь часы или даже минуты... 	Не разнимая рук и не сознавая даже, что они делают, оба торопливо заскользили вперед по гладкой поверхности... Это был чисто инстинктивный порыв, в котором не участвовал разум, а подталкивало вперед лишь подсознательное желание - скорей, как можно скорей встретить творцов и созидателей этой искусственной планеты. Они стремились вперед, и только необходимость соизмерять движения с небольшой силой тяжести сдерживала неуемное желание побежать во весь дух. 	Так они продвинулись метров на пятьсот, и возвышение, на котором лежала ракета, стало уже отодвигаться к горизонту. Тогда Сенцов внезапно остановился. 	- Постой... - сказал он. - Куда это мы вдруг помчались? 	- Как это - куда? - изумленно спросил Раин, тоже останавливаясь. 	- Да, действительно - помчались... - весело проговорил он. Сенцов нахмурился, сердито засопел. Ему стало стыдно за такое легкомыслие - побежали, как мальчишки... 	Тут к ним из наушников и донесся голос Азарова, напоминавший о батареях. Сенцов рассердился еще больше: сколько минут потеряно на какую-то беготню! Разведчики, называется... Разве так ищут? 	Оба быстро пошли назад, к ракете. 	Стараясь не отстать от Сенцова, Раин размышлял о том, как получше включить в обследование спутника весь экипаж. Ну, одного Сенцов, конечно, оставит на дежурстве, но остальные-то могут выйти из корабля? Раз спутник искусственный, значит встреча с его хозяевами состоится. Чем больше людей выйдет за пределы ракеты, тем больше шансов скорее отыскать если не самих хозяев, то хотя бы ведущий к ним ход - если они по какой-то причине сами не хотят выйти из внутренних помещений. Срочно надо продумать способы переговоров, передачи хотя бы основных понятий, установления какого-то общего языка. Возвратиться на Землю надо не с пустыми руками, а с грузом тех знаний, которые космонавты смогут почерпнуть у хозяев иного мира. О, они превосходят людей Земли по уровню технических знаний. И как превосходят... Ведь на Земле еще не умеют монтировать в пространстве такие гигантские спутники. Разобраться во всем было просто необходимо, например - узнать, почему такие близкие соседи до сих пор не навестили Землю. И тут Раин поймал себя на мысли: "А неплохо, все-таки, было бы здесь задержаться подольше..." И даже восторженно помотал головой, подумав о том, какую бурю поднимет их открытие среди ученых всего мира - да только ли среди ученых! 	Внезапно Сенцов хлопнул его по плечу. 	- Ты что - уснул, что ли? 	- А? Нет, я слушаю, как же. Я вполне согласен... 	Сенцов усмехнулся, начал терпеливо повторять: 	- Если встречаться, так уж корабль надо подготовить как следует, чтобы тут, перед ними, не выглядеть потерпевшими крушение. Сначала осмотрим корму. Ее, наверное, здорово порастрясло. Конечно, может быть и не стоило в последний момент включать рули... - последнее замечание далось Сенцову не очень легко. - Потом - солнечные батареи. И в зависимости от результатов составим план работ. Торопиться надо - они могут выйти к нам в любой момент... Кстати, наших очень плохо слышно... Быстренько осмотрим - и к ним, распределим обязанности... 	Они подошли к корме и снова поразились геометрическим формам сооружения, на которое опирался корабль. Это был не металл, а скорее какая-то пластмасса или даже керамика. Поверхность планеты поблескивала у них под ногами, кое-где в ней отражались звезды. 	Однако изучать ее сейчас было некогда. Сенцова все больше беспокоили частые перерывы связи с ракетой, хотя они стояли совсем рядом с ней - только на несколько метров ниже. 	- Быстрее, быстрее, - повторил он. 	Корма корабля нависала над ними, упираясь амортизаторами в покатый выступ странной эстакады - никак иначе нельзя было назвать это сооружение. Один из амортизаторов, кажется, был основательно покалечен. Но это неважно - все равно ведь основную ступень ракеты придется отбросить, оставить здесь. 	- Как взобраться-то? - вслух подумал Сенцов. 	- Марсиане... - пробормотал Раин. - Вы подумайте... 	- Что? Где? Видишь их? 	- Нет... Понимаешь - марсиане! Какой размах! Какая техника! Какие же они? Ты пробовал представить? 	- Пробовал... - признался Сенцов. - Ты знаешь, по-моему, очень просто. Я думаю, они... - И вдруг, вскрикнув, схватил товарища за плечо: - Смотри, смотри!.. 	Гладкая поверхность внезапно заколебалась под ногами. Ракета дрогнула и медленно, кормой вперед, заскользила по эстакаде, как бы погружаясь в тот самый выступ, на который только что опиралась. В луче прожектора тускло блеснул металлический борт корабля... Еще мгновение - и ракета исчезла, провалилась куда-то внутрь планетки. Эстакада была пуста...

	5 	Когда ракета тронулась с места и равномерно заскользила вниз, Калве показалось, что он галлюцинирует - таким неожиданным и неправдоподобным было это необъяснимое движение. Коробов от изумления уселся на пол возле двери, поднял, словно прислушиваясь, голову, медленно проговорил: 	- Метров двенадцать в секунду... 	Калве включил экраны. Но за ними зияла тьма, а задний экран, на котором только и можно было бы что-то увидеть, по-прежнему не оживал... 	Ракета скользила бесконечно долго - казалось, проваливалась к самому центру спутника. Однако это не было падением: скорость не возрастала, похоже было, что их опускал какой-то механизм... 	Движение неожиданно прекратилось. Но не успел сидевший у рации Азаров попытаться встать на ноги, как непонятное скольжение началось снова. Коробов смотрел на циферблат хронометра; секундная стрелка совершала редкие порывистые скачки от деления к делению, словно каждый раз ей приходилось подолгу собираться с силами. "Как в агонии..." - подумал Коробов, и в этот миг ракета остановилась окончательно. 	- Семнадцать секунд... - ровным голосом сказал Коробов и на какую-то долю мгновения пожалел, что спуск закончился. Теперь надо было принимать решение, а Сенцова не было рядом... 	- Зачем это они? - прошептал Калве растерянно. 	- Кто? - спросил Коробов и тут же понял его мысль. - Ты думаешь?.. 	И вдруг вытянул руку, призывая к тишине. 	Все прислушались. Было явственно слышно, как кто-то постукивает, скребется, трется о металлическую броню корабля. Впечатление было такое - и всем сразу припомнилось это - будто вдоль ракеты ходит осмотрщик, постукивает молотком по оболочке, как по вагонным колесам, и что-то деловито бормочет. 	Одновременно экраны начали светлеть - словно за бортом ракеты занималась слабая заря... В ее свете стали смутно видны какие-то вогнутые поверхности, непонятные аппараты, приборы... Мимо одного из экранов промелькнула округлая тень, и сейчас же шорохи послышались со стороны левого борта. Азаров с шумом выдохнул воздух. 	Но Коробов уже полностью овладел собой. Обстановка требовала быстрых и решительных действий, и он готов был действовать быстро и решительно. 	- Внимание! - сказал он, быть может чуточку громче, чем следовало. - Искусственный спутник... Этим объясняется все. Сейчас мы встретимся с ними. Как понимаете, церемониал таких встреч пока еще не разработан, но в общих чертах задача ясна: достойно представить свою планету... В любом случае мы немедленно принимаем меры к розыску оставшихся на поверхности товарищей - если их еще не доставили сюда. Понимаете, как бы эти... - он на миг запнулся, - местное население, как бы они там ни выглядели - встречаемся мы с друзьями: у них не может быть никаких причин враждебно отнестись к разумным жителям иной планеты. Встречать их будем у люка... Слышите? Опять стучатся... Ну, ничего, ничего, - утешил он тех, невидимых, - сейчас оденемся... 	- Одному надо остаться в ракете, - уточнил Калве и сделал шаг по направлению к шкафу со скафандрами. 	- Я пойду, Игнатьич! - сказал Азаров. - Хоть теперь-то... 	- Нет, - ответил Коробов. - Минуточку! - оборвал он собравшегося что-то возразить Азарова. - Для дискуссий будет отведено специальное время... впоследствии. Пока твоя задача - наладить связь с нашими и не терять связи с нами - если мы будем вынуждены выйти из ракеты. 	Азаров замотал головой, но покорно отошел к рации. 	Коробов оглядел рубку, сложил стопочкой на откидном столике рабочие тетради, рукавом смахнул с матово блестевшего пульта какую-то пылинку, еще раз окинул все критическим взглядом. 	- Ну, пошли... 	Они быстро надели скафандры, проверили кислород, связь. Калве спросил Коробова: 	- У них зарядка обычная? 	- Полтора часа дыхания, шесть часов энергии при полном расходе без прожектора... Надо захватить по запасному баллону - на всякий случай... 	- Я возьму аптечку, - сказал Калве. - Тоже... на всякий случай. 	Коробов кивнул, вздохнул и чертыхнулся. Потом сказал: 	- Ну, поехали. Они уже пятнадцать минут, как вышли из ракеты... 	Люк открывался медленно... Наконец, над их головами засветился, замерцал серым рассеянным светом выход. Они не услышали свиста, с каким воздух из тамбура должен был стремительно вырваться в пустоту. 	- Какая-то атмосфера здесь, значит, есть... - сказал Коробов. - Ну, да оно и понятно: раз есть живые... 	Ни одним словом сверх этого он не почтил чужой, загадочный, сказочный мир - сказочный хотя бы потому, что еще час тому назад никто не поверил бы в самое его существование. Калве понимал Коробова, однако ему захотелось задержаться, попытаться хотя бы сформулировать мысленно - с чего же начать знакомство... 	Он неотрывно глядел на отверстие люка, откуда должны были показаться хозяева спутника. Они медлили: прошла минута, вторая, третья, а ни одно живое существо так и не появлялось. Коробов усмехнулся, сказал: 	- Да, смельчаками их не назовешь... Ну, что же - покажем пример... 	Он вылез наружу, огляделся. 	Ракета наклонно лежала на длинной, чуть вогнутой платформе, один край ее - с той стороны, где находился люк, - они могли рассмотреть во всех подробностях. Двумя уцелевшими кормовыми амортизаторами ракета, очевидно, во что-то упиралась. Стучавшие в оболочку куда-то скрылись - никого не было видно, но Калве, вскарабкавшемуся вслед за пилотом, все время казалось, что он чувствует чей-то пристальный, неотступный, тяжелый взгляд. 	- Что же, прыгнем? - спросил Коробов. - Невысоко, метра три до пола... 	- А обратно? 	- Обратно - нас будет четверо, справимся, подсадим друг друга, - сказал Коробов так уверенно, как будто не впервые приходилось ему разыскивать друзей на чужих искусственных спутниках. 	Осторожно, придерживаясь за люк, они соскочили на платформу. Подойдя к самому ее краю и еще раз оглядевшись в надежде увидеть хоть одно живое существо, спрыгнули на пол. Легко ступая, отошли от ракеты на несколько шагов. Калве глянул на часы, потом - на абсолютный термометр. 	- Двести семьдесят восемь - значит, пять по Цельсию... Давление - триста. 	- Что ж, приемлемо, пока мы в скафандрах, - спокойно откликнулся Коробов. - Но куда же мы, в конце концов, попали? Где гостеприимное население? Где оркестр, цветы? 	Они находились в большом, похожем на ангар, зале. Внешняя, широкая стена его - в которую упиралась эстакада с лежавшей на ней ракетой - была чуть выгнута наружу, противоположная, узкая, казалась выпуклой, словно обе были дугами концентрических окружностей. Плавно, без углов стены переходили в высокий потолок. Оттуда, сверху и исходило непонятное светлое мерцание. 	Межпланетный корабль занимал чуть больше половины платформы, хотя он и достигал шестидесяти метров в длину. Платформа покоилась на ажурном переплете. Его образовывали странно выгнутые, сложно переплетавшиеся, переходившие одна в другую круглые балки. Верхний конец платформы разглядеть в этом сером, мглистом свете было трудно - он как бы терялся в тумане. 	Вдоль стен огромного - примерно сто двадцать метров в длину - зала, который эстакада с ракетой делила точно пополам, возвышались какие-то машины или приборы неизвестного назначения; форма их была, видно, хорошо продумана, точно выверена, хотя и казалась непривычной для земного глаза: много острых углов, вогнутых поверхностей, нависающих, выдающихся плоскостей. Но все они создавали впечатление стройной системы, объединенной общим замыслом и стилем. Коробов привык по внешнему виду машин судить об уровне техники. Судя по всему, здесь этот уровень был достаточно высок. 	Отовсюду дружелюбно - или это так казалось? - подмигивали разноцветные огоньки. Вдоль стен тянулись трубы и кабели со множеством ответвлений, вентилей, патрубков, непонятных грибообразных отростков, голубых блестевших наконечников, экранов с нервно пульсирующими огоньками... Разряженная атмосфера доносила легкий гул. Но никого не было видно, никто так и не захотел показаться людям. Очевидно, хозяева предпочитали наблюдать за гостями откуда-нибудь из укрытия. 	- А проводочка у них наружная, - сказал Коробов. - У нас такого безобразия бы не допустили... 	Калве кивнул. Он не удивился замечанию Коробова: и у него самого было такое впечатление, словно это не на другой планете находились они, а просто на каком-то вполне земном заводе, хотя и неизвестного назначения. Здесь ничто не тяготило чем-то таинственным, потусторонним, - наоборот, хотя многое для них и оставалось пока непонятным, но в общем все было схоже с тем, что они оставили на Земле. Хотя бы вон та машина, определенно напоминавшая формой автомобиль, только почему-то перевернутый вверх колесами. Конечно, это был вовсе не автомобиль, но воспринимался именно как чисто земная вещь... Над этим стоило поразмыслить, но для размышления сейчас не было времени. 	- Анализ бы атмосферы сделать... - проговорил с досадой Коробов. - Были бы приборы... 	Калве вздохнул, вспомнив о земных лабораториях, об "умной" тишине вычислительного центра, в которой было так приятно думать... Но Коробов уже зашагал по залу. 	- Ну, раз хозяева не показываются, мы их ждать не станем... Надо самим искать ход на поверхность: наших здесь, судя по всему, еще нет, значит - они остались наверху. Один ход наверняка есть - там, где прошла ракета. 	- Но нам его не откроют, - возразил Калве. 	- Может, и открыли бы, если бы им объяснить, - с досадой сказал Коробов. - Да объяснять-то некому, вот беда... 	- Поищем другой, - сказал Калве. - Мне кажется... по-моему, в том конце зала - видишь, не по оси эстакады, а правее - какая-то ниша в стене... 	Оба торопливо пересекли зал. Действительно, это было похоже на выход. Только как его открыть, оставалось совершенно непонятным. На двери - вернее, на пластине, перегораживавшей нишу, - не было ни намека на рукоятку или хотя бы на замочную скважину. 	- Да, эти самые местные жители... - сердито начал Коробов, но Калве прервал его: 	- Вот они!

	6 	В длинном коридоре тусклым сероватым светом горели лампы. Их покрывал слой пыли. Они сами зажигались перед идущими и гасли, оставшись позади. 	Почему-то Раину пришли на память монументальные пирамиды фараонов с их скрытыми потайными переходами. Там так же, наверное, стены давили археологов таинственной неизвестностью. Но это ведь на Земле, а тут... 	Они шли торопливо, внимательно оглядываясь по сторонам. Было пройдено около сотни метров, а коридор все не кончался, по-прежнему уводил их все дальше - прямой, без единой двери, без единой детали, которая нарушала бы однообразие. Казалось, он шел совершенно горизонтально, хотя в этом необычном мире вряд ли можно было целиком доверять своим ощущениям. Лампочки индикаторов радиоактивности слабо тлели в шлемах скафандров, напоминая о постоянном небольшом излучении. 	Полчаса тому назад, на поверхности, когда лежавшая, казалось, незыблемо ракета вдруг скользнула вниз и так непонятно исчезла, оставив их одних в пустоте, им подумалось, что все кончено. И в самом деле - не пробиваться же сквозь материал, который сталь даже не царапала! 	Несколько секунд они сидели молча, мысленно прощаясь со всем, что было дорого в жизни. Раин подумал, что если бы не Сенцов рядом (слышно было, как он яростно, шепотом, выругался), то от такого полного, абсолютного одиночества посреди Вселенной впору было завыть, глядя на звезды. 	Но как-то сразу, одновременно оба обнаружили, что умирать они все же не собираются. Тогда Раин сердито сказал: 	- Послушайте, а почему, собственно, мы здесь сидим? Разве нас ничто больше не интересует? Природа тяготения? Материал? Механизмы? Жизнь, наконец? О чем вы столь целеустремленно мыслите? Работать надо, коллега! 	- О чем мыслю? - переспросил Сенцов задумчиво. - Да как вам сказать. О том, что космонавты - это люди, которые побеждают космос на кораблях, а если придется - то и без кораблей. Как это там сказано у поэта? "Он задаст им овса, он им скажет веселое "Тпру!" Скажем им веселое "Тпру"... 	- Кому? - вежливо поинтересовался Раин. 	- В данном случае - спутникам. 	- Начнем с этого, друг, - предложил астроном. 	- Начали! - И Сенцов поднялся на ноги. 	Раин без труда нашел запиравшую вход пластину - пропуская ракету вниз, она поднялась, а затем снова легла на место. Но поднять ее нечего было и думать - она весила, верно, даже в этом мире уменьшенной тяжести многие тонны и обладала громадной массой. Повозившись около нее минут пять, космонавты поняли, что это совершенно бесполезно. 	- Давай-ка думать быстрее, - сказал Сенцов. - Кислорода у нас осталось примерно на час. Длительные прогулки вне ракеты программой нашего полета не предусмотрены. Это нас научит в будущем... - Он не окончил фразы, махнул рукой. - В общем, будем искать, пока хватит дыхания. 	- Во всех фантастических романах всегда не хватало кислорода, - сказал Раин. 	- Ничего удивительного, - откликнулся Сенцов. - Много ли входит в такой вот баллончик? 	- Да, - согласился Раин, распрямляя усталую спину. - А вес их чувствуешь даже здесь... 	Сенцов ничего не ответил и начал спускаться с эстакады. 	- Боюсь, чтобы ребята там чего-нибудь не натворили, - сказал он уже внизу. - Они же обязательно кинутся нас разыскивать. Вступят еще в конфликт с этими, наделают дел... 	Раин только зажмурил глаза - такой родной показалась ему в этот миг опостылевшая рубка корабля, тесная жилая каютка... 	Посовещавшись, они решили разойтись и искать вход, описывая круги - каждый в свою сторону, постепенно захватывая все большую площадь. Сенцов сразу двинулся вправо. Раин пошел в обход эстакады. 	Пролезая под платформой, он был вынужден низко пригнуться, и в глаза ему бросилась какая-то светлая полоса, будто белилами нанесенная на более темную поверхность спутника. Раин остановился, внимательно осмотрел полосу. Нет, это была не краска, это был металл - металлическая дорожка сантиметров в десять шириной была проложена по оболочке, вернее - в ней, так, что она ни на миллиметр не выдавалась над поверхностью. Металл тускло отсвечивал серебром... Раину пришло в голову, что эта металлическая лента, хотя ее назначение и было непонятно, могла привести к ходу вовнутрь, и идти по ней было даже лучше, чем бродить наугад... 	Раин замигал прожектором, подзывая Сенцова и указывая свое место. 	- Есть? - спросил тот, поспешив к товарищу. 	Оба двинулись вдоль металлической полосы. Им не пришлось пройти и тридцати метров - полоса внезапно оборвалась. Космонавты переглянулись в растерянности. 	Но ни один не успел сказать ни слова. Площадка под их ногами начала медленно опускаться. Словно лифт, она уносила их в недра искусственной планеты. 	Потом она плавно остановилась. Сразу загорелся бледный свет, друзьям он показался ослепительным. Раин не смог скрыть торжествующей улыбки: работа движется... Сенцов сказал возбужденно: 	- Слышишь, шипит? Воздух... 	Люк над их головами закрылся. 	Небольшое квадратное помещение, в котором они оказались, на первый взгляд не имело дверей. Оба стояли неподвижно. Но испытание их выдержки оказалось непродолжительным: всего несколько безысходных секунд и одна из стен стала медленно, словно нехотя, подниматься. 	- Приглашают... - сказал Сенцов, переводя дыхание. 	- Что ж, согласимся... - в тон ему ответил Раин. 	Но приглашала разве что сама дверь. За ней никого не оказалось, просто открылся вот этот коридор, по которому они шли уже несколько минут, следуя за убегающей металлической полосой, делая скользящие шаги, чтобы не подскакивать высоко при это малой тяжести. При каждом шаге вздымалось облачко пыли: она лежала на полу, покрывала стены. 	...Пройдя еще метров двадцать, Сенцов сказал: 	- Похоже, что он никогда не кончится. Ты сориентировался - в какую сторону мы идем? Я, когда спускались, посмотрел: полоса шла левее по сравнению с направлением на эстакаду... 	- Сейчас подсчитаем... Форму спутника примем за шарообразную. Расстояние между соседними эстакадами я определяю примерно, в сто метров. Прямая видимость была... 	Раин умолк, стал вычислять на ходу. Потом заговорил вновь: 	- Если я верно рассчитал, коридор идет в строго радиальном направлении. Иными словами к центру спутника. Это, кстати, говорит о том, что аппараты, наводящие поле искусственной гравитации, расположены не в геометрическом центре... Иначе коридор показался бы нам шахтой - там центр, и там был бы низ. По логике, где-то мы должны будем обнаружить и поперечные ходы. Значит, пока все в порядке. 	- В порядке-то в порядке, - сказал Сенцов, - а вот радиоактивность здесь повышена. Не идем ли мы куда-нибудь - прямо в дьявольскую кухню? К тому же, непохоже, чтобы здесь часто ходили: очень уж пыли много... 	- А что ты хочешь этим сказать? - спросил Раин. 	- Погоди... Вот еще что: ракету убрали, к нам никто не выходит. Как ты думаешь, нормально ли, чтобы существа, стоящие на такой ступени развития, - он обвел рукой вокруг, - видели в представителях другой культуры своих врагов? Если бы двое из них попали к нам на Землю, или хотя бы на корабль, как бы мы их встретили? Даже если бы они были при рогах, копытах и прочих атрибутах чертовщины? 	- Ну, тут сомнений быть не может, - ответил Раин. - Встретили бы, как дорогих гостей... 	- Вот то-то, - сказал Сенцов. - Значит, их просто нет. И надеяться на них нечего. 	На несколько секунд оба умолкли. 	- Да, может быть, - задумчиво промолвил Раин. - Пойдем. И свернем, как только представится возможность. Сворачивать нам придется вправо: ракета находится именно в этом направлении. 	- Интересно, что там у них такое... 	- Очевидно, какое-то подобие хранилища или ангара. 	- Ну, уж и подобие... - усмехнулся Сенцов. - Какое же тут подобие? Тут - настоящее, нам еще поучиться. Ох, уж этот великопланетный шовинизм... 	Раин засмеялся, хотел что-то ответить - и увидел нечто, заставившее его бегом броситься вперед. 	- Вот! - Он остановился перед нишей в правой стене коридора. - Не здесь ли ход в сторону? 	Сенцов торопливо подошел, осмотрелся. Такая же ниша виднелась в противоположной стене, сам же коридор уходил дальше, в глубь спутника. 	- А лента-то убегает туда... - пробормотал командир. - Очень интересно, что же там может быть такое... 	С минуту они стояли на месте, раздумывая. Но так хотелось побольше узнать - уже сейчас, в самом начале - о скрытых здесь тайнах, что оба разом тронулись с места - и уже через две минуты уткнулись в наглухо перегораживавшую ход стену. 	- Должна открываться, - уверенно сказал Сенцов, подойдя к самой преграде. Тотчас же лампочка индикатора в его шлеме запылала заметно ярче. Сенцов отпрянул, нервно провел рукой по скафандру, как бы отряхивая пыль. 	- Так и есть, чертова кухня, - сказал Раин. - Ладно, сюда мы еще заглянем. 	Вернулись к нишам. Раин включил прожектор. Под слоем пыли угадывалась невысокая ступенька. 	Не раздумывая, астроном наступил на нее ногой. Под полом чуть слышно щелкнуло, задняя стена ниши беззвучно, медленно поднялась, уползла вверх. За ней - на расстоянии двух метров - оказалась вторая такая же дверь. 	- Рискнем! - сказал Сенцов. 	Они вошли в этот своеобразный тамбур. Поднявшаяся ранее плита осторожно, словно бы боясь их задеть, опустилась, и как только она коснулась порога - тотчас же поднялась внутренняя. 	За ней снова был коридор, на этот раз поуже. Точно так же вспыхивали и гасли лампы, только плафоны их были вытянуты не вдоль, как раньше, а поперек коридора... 	- Что-то долго приходится идти, - заметил Сенцов. - Кислорода осталось минут на двадцать. А заметь, любопытно: коридор изгибается влево. Значит, наши рассуждения были правильны. 	- Ну, вот и дошли, - сказал Раин и остановился перед нишей уже знакомого вида. Он уверенно нажал на ступеньку. И здесь дверь была с блокировкой - двойная. 	- Серьезно построено... - сказал Сенцов. - А где же наши? 	За дверью была темнота. Но вот замигало - сначала робко, потом все более уверенно, и наконец сероватый, мерцающий свет - словно засветился сам воздух - озарил внутренность огромного зала, разделенного пополам наклонной эстакадой. 	На ней ничего не было. 	Они постояли несколько секунд, скрывая разочарование. Потом Сенцов (он все беспокойнее поглядывал на часы и на кислородный манометр) поторопил: 	- Пошли дальше... 	...Снова коридор, двери и зал, наполненный сероватым светом, и посредине - эстакада. Сенцов торжествующе сказал: 	- А вот здесь уже кое-что интересное! 	- Я же говорил, что они находятся поблизости... - пробормотал Раин. Широкими шагами, оба направились вперед, высоко подлетая над полом, пока Сенцов не сказал: 	- Ну а теперь-то чего мы так торопимся? 	На эстакаде, смутно, как сквозь туман видимая в этом мерцающем свете, неподвижно лежала ракета. Они подходили к ней неторопливо, точно возвращаясь с дачной прогулки. Сенцов недовольно прогудел: 	- Никаких работ не ведется... Что они - спят, что ли? Ну, дождется у меня Коробов... 	Раин покачал головой: тут что-то было не так, от Коробова трудно было ожидать такой нераспорядительности. 	- И рация выключена, они нас не слышат, - сказал он. - Возможно, увлеклись внутренним ремонтом. Мало ли что могло случиться. А вдруг ребята пострадали? 	- Или их там уже нет, - тревожно добавил Сенцов, убыстряя шаг. Раин взглянул на часы. Кислорода оставалось на двадцать с небольшим минут. 	Внезапно Сенцов так резко остановился, что даже качнулся вперед - если бы не присоски на подошвах, он наверняка упал бы. Раин с разбега чуть не налетел на него. Сенцов негромко сказал: 	- Посмотри-ка внимательно: это наша ракета? 	Да, теперь они видели уже отчетливо, что ракета, лежавшая на эстакаде, была создана не на Земле, а в каком-то другом мире. 	Как будто ничем особенным не отличались обводы этой чужой ракеты, они были даже, кажется, не очень красивы. Но вряд ли и хороший рисовальщик смог бы сразу воспроизвести их на бумаге... 	Этот корабль казался порождением самого Пространства, в котором он скользил свободно и радостно. Это сразу чувствовалось даже при беглом взгляде на его длинное тело (оно было раза в полтора длиннее их корабля), хотя некоторые линии и выглядели непривычно для земного глаза - эти острые продольные ребра, шестигранный осиный перехват, вогнутые поверхности в носовой части. Но они были наверняка обусловлены какими-то требованиями Пространства, пока непонятными людям, как не были им понятны в свое время необычные законы дельтовидного крыла. 	Сенцову подумалось, что такой корабль идет неуклонно, словно луч света, пронзая поля гравитации, как игла - мешковину. Спазма стиснула горло космонавта, и, возможно, это была спазма восхищения, но он торопливо опустил руку к поясу и немного поколдовал с кислородным краником. 	- Это не наш корабль, - сказал Раин, подтверждая теперь уже очевидную истину. 	Сенцов немного покашлял, глухо ответил: 	- Да, красота какая... подойдем на минутку. Хоть рукой потрогать... зачем он там переходит в многогранник, а потом опять? Ракета, но какие странные дюзы... 	- Нет, - возразил Раин. - Время. 	- Ну, ведь два шага... 	- Нет. Космонавты - это такие люди... 	- Которые делают все вовремя? Цитируешь меня? Ничего не попишешь - придется возвращаться. Тут пусто, никто и не заходил: каждый след отпечатался бы в пыли. 	- Они наверняка в следующем отсеке, - сказал Раин. - Мы идем правильно... 	Оба направились к выходу. Раин с тревогой заметил, что двигался Сенцов уже не с такой легкостью, как раньше, и тяжелое дыхание его отдавалось в наушниках грозным шумом. 	Ясно - силач Сенцов первым должен исчерпать запас кислорода, ему уже трудно дышать... 	Словно прочитав мысли товарища, Сенцов глухо сказал: 	- Ну - только не отставать... - и с заметным усилием зашагал быстрее. 	В момент, когда до двери оставалось шага два, свет в зале внезапно погас, непроглядная темнота окружила их. Инстинктивно оба включили прожекторы. Раин первым нажал на ступеньку - дверь на это никак не отозвалась. Тогда за ним со злостью топнул по ступеньке и Сенцов... Чувствовалось, как площадка свободно оседает под ногами, где-то под ней, едва слышно в разреженной атмосфере, щелкали переключатели - но дверь не открывалась. 	Сенцов обессиленно опустился на пол, хрипло сказал: 	- Ну, теперь, кажется, влипли основательно... 	Все попытки открыть дверь так ни к чему и не привели. Свет в зале также не зажигался. Сенцов и Раин немного отдохнули. Сенцов дышал все тяжелее - даже тот ограниченный кислородный паек, на который он сам себя посадил, подходил к концу... 	Глядя на неподвижно лежавшие возле двери тела, никто не сказал бы, с какой отдачей работал сейчас мозг каждого, перебирая различные, самые невероятные возможности, ища способ в считанные минуты выбраться из этой мышеловки. Растерянности не было, потому что умирать можно только один раз, а они уже пережили и смерть и воскресение там, на поверхности. Сейчас была только воля - бороться до последнего. 	- Подвела автоматика... - прохрипел наконец Сенцов, точно подводя итог размышлениям. - Вроде бы и прав оказался Азаров... Ну, ничего - еще посмотрим... 	- Автоматы автоматами, а мы - люди, нам положено быть умнее, - откликнулся Раин. 	Сенцов с минуту помолчал. 	- Что же, - проговорил он еще более протяжно и хрипло, - пока ничего другого не придумаешь, как только попробовать осмотреть ракету. Пока мы в силах. Ждать, пока автоматика одумается, поймет, что ребята мы в общем неплохие, и откроет нам дверь - конечно, самое простое... только ждать нам нечем... Что ты думаешь насчет ракеты, профессор? 	- Примерно то же, - ответил Раин, поднимаясь. Если только окружающая атмосфера непригодна для дыхания, то ракета - единственная надежда. - Он сердито засопел. - Откровенно говоря, шлема все-таки снимать не хочется: что-то не верю я, чтобы здесь был кислород... 	Сенцов утвердительно кивнул, потом, набравшись снова сил для разговора, сказал: 	- Но по логике, если сейчас здесь живых нет, то должна быть инертная атмосфера - что-нибудь вроде благородных газов. Автоматам кислород не нужен, а в инертной атмосфере машины лучше сохраняются. Металл здесь есть, но следов окисления - никаких... 	- Все равно, проверить нам нечем, - сказал Раин. 	- Вот - не додумались взять карманные анализаторы... 	Раин хотел промолчать, но чувство справедливости победило, и он ответил: 	- Они ни к чему были... Такое не предусматривалось... 	- Не предусматривалось... Зато предусматривались непредусмотренные обстоятельства, - сказал Сенцов. - Особая необходимость предусматривалась... 	Сенцов говорил все ленивее, точно засыпая после хорошего обеда. И вдруг Раину пришло в голову, что Сенцов нарочно задерживает дыхание, чтобы при разговоре не был слышен его тяжелый хрип. Хрипения действительно не слышалось, зато временами в наушниках что-то пощелкивало. Астроном понял, что Сенцов, чтобы не расстраивать его, отключал рацию и, видимо, следил за губами собеседника, чтобы включить, как только тот заговорит... У Раина перехватило горло - ему вдруг стало как будто даже стыдно того, что у него, судя по манометру, должно было хватить дыхания еще на пятнадцать, а может быть и на двадцать минут. 	- Пошли к ракете! - решительно сказал Раин. 	Сенцов попытался подняться, но ноги его подогнулись. Он все же удержался на ногах, и Раин почти поволок его к заднему, низкому концу эстакады. 	Было ясно, что Сенцову не взобраться - на такое усилие он сейчас не был способен. Раин тоже был не в состоянии поднять товарища на двухметровую высоту, хотя при нормальном дыхании сделал бы это одной рукой: Сенцов во всем снаряжении весил здесь не более двадцати килограммов... Поэтому Раин оставил Сенцова сидеть, только прислонил спиной к первой опоре эстакады и включил его прожектор на полный накал, чтобы командир не чувствовал себя одиноким; экономить энергию сейчас уже не имело смысла... 	Затем он осмотрелся. Маловероятным казалось, что хозяева ракеты попадали в нее, вспрыгивая на эстакаду. Однако размышлять по этому поводу, не говоря уже о поисках подъемника, было некогда. 	Собрав силы, Раин прыгнул, ухватился рукой за платформу, затем уцепился второй рукой и подтянулся. В скафандре это было явно труднее, чем в тренировочном костюме, и усилие истощило его. Взобравшись на слегка вогнутую поверхность, он не решился встать на ноги и, тяжело дыша, пополз к ракете на четвереньках. 	Ему казалось, что прошло очень много времени, пока он полз так - по платформе к ракете, а потом - вдоль ракеты. 	Единственный шанс на спасение заключался в том, что ракета окажется не автоматической или телеуправляемой, а предназначенной для живого экипажа. Это означало бы, полагал Раин, что экипаж ракеты дышал когда-то кислородом, а раз так - какие-то остатки его могли сохраниться в резервуарах... О том, как он найдет эти резервуары в достигающем, пожалуй, сотни метров в длину корабле, Раин сейчас не думал: это отвлекло бы его от главной задачи. 	А главная задача сейчас - найти люк, который должен помещаться где-то не слишком высоко: ведь экипаж (опять-таки, если он вообще был) когда-то выбирался из него. Подсознательно Раин был уверен, что экипаж все же был. Он очень удивился бы, если бы ему сказали, что эта подсознательная уверенность основывалась на внешнем виде ракеты: ее совершенные формы невольно наводили на мысль, что только для людей (так Раин, не мудрствуя лукаво, называл про себя марсиан - строителей спутника) было создано это произведение опыта и вкуса. 	...Он испугался, что прошло уже очень много времени, пока он полз и полз вдоль ракеты, а люка все не было. Он остановился, вспомнив, что несколько минут тому назад уже думал об этом, и снова пополз. Конечно, люк мог находиться и на противоположной стороне. В таком случае пришлось бы обогнуть ракету и назад двигаться вдоль другого борта. Это заняло бы слишком много времени. И так уже прошло слишком много времени... 	Раин глубоко вздохнул и, придерживаясь за борт ракеты, медленно поднялся на ноги. Идти по вогнутой поверхности платформы было нелегко, от начавшегося кислородного голодания кружилась голова, но все-таки так получалось гораздо быстрее, чем на четвереньках. 	Раин шел, ведя левой рукой по обшивке корабля. На ней не было заметно никаких следов от ударов микрометеоритов, ни одной царапины - идеально полированная поверхность; придерживаться за нее было трудно, но Раин шел вперед, пока его напряженные пальцы, скользившие по металлу, не наткнулись на какую-то неровность. 	Раин остановился. Оглушительно заколотилось сердце. Люк? Он повел пальцами по едва заметной бороздке. Она уходила вверх насколько хватало роста, и выше... Тогда он присел, пошарил внизу - бороздка, плавно изгибаясь, поворачивала направо. Он следовал за ней, пока она метра через полтора снова не повернула плавно вверх. Не было сомнения - это был люк, но закрытый наглухо. 	Раин присел на корточки, привалился к ракете, закрыл глаза. Следовало сообразить, каким образом можно открыть люк - учитывая, что для космической ракеты способ этот не мог быть слишком простым. В следующие пять минут он перепробовал все способы, которые подсказывала ему память. Но эти попытки не принесли никакого успеха. 	Тогда он передохнул, собираясь с мыслями. Как всегда, когда лобовое решение проблемы оказывалось невозможным, он начал искать обходных путей. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы применить силу. Раин на минуту представил себе, как пробивался бы он через люк, скажем, своей ракеты - через люк сверхпрочной стали, крепко вжатый в гнездо могучими рычагами. Такая задача была бы не под силу даже самому квалифицированному взломщику несгораемых шкафов. Была раньше такая специальность, теперь приемы этого несколько своеобразного ремесла были утеряны, да и они сейчас не помогли бы... 	Еще бесконечно долго, как ему самому показалось, мысль его напряженнейше искала хоть малейшей возможности проникнуть в чужой корабль... Наконец ему пришлось честно сказать себе, что больше ничего придумать он не в состоянии и в ракету ему не пробраться. 	Тогда он неторопливо - сейчас время больше уже не имело значения - опустился на поверхность эстакады и улегся, устраиваясь поудобнее; полированный борт нависал над ним, закругляясь вверх. Раин закрыл глаза. В скафандре было тепло, кислород еще подавался из баллона - последние капли, наверное... На миг захотелось сразу прекратить подачу, чтобы не было этих, самых тяжелых, самых последних минут... Он уже протянул было руку к кранику и не испытал при этом никакого ужаса и никакого страха смерти, а просто глубокую усталость, какая бывает, когда человек честно выполнил свою нелегкую, но интересную работу, и только закончив ее, понял наконец, как он устал, и уже не может и минуты протянуть без отдыха. 	Пальцы его нащупали краник, и это прикосновение напомнило ему о Сенцове и о том, как командир все закручивал краник. 	Тотчас же от покоя не осталось и следа - рука резко отдернулась. Сенцов, там внизу, наверное ждет... Надо спуститься к нему, чтобы хоть последние минуты быть вместе. 	Он медленно перевернулся на живот, поднялся на четвереньки, затем встал во весь рост и тронулся. Однако не вниз, а по-прежнему вверх по эстакаде. 	Тайно для него самого где-то в глубине его мозга все время велся подсчет действительного расстояния, пройденного им, и потраченных на это минут. И этот подсчет говорил, что люк попался раньше, чем следовало на это рассчитывать: чуть ли не на самой корме корабля, где трудно было ожидать входа, а вернее было предположить двигатели, запасы топлива, энергетические устройства. Рабочие помещения, не говоря уже о жилых, должны быть где-то дальше. Конечно, у автомобиля мотор можно устанавливать где угодно - хоть спереди, хоть сзади; у межпланетного же корабля, который неизбежно должен быть ракетой, двигатель мог помещаться только в кормовой части, какой бы там планете ни принадлежал корабль. Сенцов-то это понял бы сразу... Как он там, Сенцов?... 	Раин полз, полз, почти теряя сознание, рука его больше не скользила по борту ракеты. Что-то притягивало Раина, как магнит, и ему понадобилось собрать все силы, чтобы понять: неведомо когда вспыхнувший впереди красный огонек был этим магнитом, и к нему-то полз Раин. Он даже не удивился огоньку, как и своей уверенности, что люк должен быть где-то возле него... 	И люк оказался здесь, под сигнальным огоньком, а рядом с ним были три небольших углубления, расположенные треугольником. Как будто заранее зная, что именно надо делать, Раин вложил в углубления три пальца - и очерченный едва заметной бороздкой кусок обшивки стал втягиваться внутрь корабля. Засветился неправильной формы четырехугольник с закругленными углами - вход в ракету... 	Раин перевалился через порог люка. Лицо его исказила гримаса. Каждый удар сердца болью отдавался в висках... 	Он вполз в просторное квадратное помещение. Четыре изогнутых рычага, распрямляясь, снова вжали крышку люка в обшивку. На стенах частым, прерывистым блеском замигали огоньки. Они мигали долго... Раин зачарованно смотрел на них, пытаясь вспомнить, что же делать дальше... 	Послышалось тихое шипение. Раин скосил глаза на барометр - поднять руку к глазам не было сил. Прибор показывал, что давление, увеличивается. Если даже камера, в которой находился Раин, продувалась сейчас не кислородом, а каким-нибудь ядовитым газом, выбирать не приходилось: его четверть часа истекали... 	Стрелка барометра ползла все дальше... Раин услышал чье-то хриплое, затухающее дыхание, едва понял, что это дышит он сам, и сорвал шлем...

	7 	Услышав слова Калве, Коробов вздрогнул и оглянулся. Оно выбралось откуда-то из-под эстакады - это странное, уродливое существо, похожее на большую блестящую лягушку, и с глухим воем стремительно метнулось вперед. Неподалеку от них оно остановилось, повисло в воздухе метрах в трех от пола. 	- Летает? - изумленно прошептал Калве... 	Лягушка вытянула длинные передние лапы - только их было три, с плоскими присосками на концах. Лапы прижались к стенке ракеты. Короткие, пронзительные свистки прорезали тишину; даже под защитой скафандров захотелось зажать уши - так неприятен был этот звук. 	- Ну и голосок! - пробормотал Коробов. - Теперь понятно, почему мы их даже из ракеты слышали... 	Затем лапы втянулись, и секунду марсианин - или как его назвать? - висел неподвижно, словно бы рассматривая людей так же пристально, как и они его. Снова Калве почувствовал на себе странный, внимательный взгляд... После этого летающая лягушка рывком скакнула дальше. Вновь раздались пронзительные звуки, будто с визгом разрывалась сама оболочка корабля. 	- Э, э - сказал Коробов, - такого уговора не было. Они нам ракету испортят... 	- Эй, обожди-ка! - крикнул он и взмахнул рукой. И неведомое существо послушалось, ускользнуло куда-то под ракету. 	- На чем он держится, не пойму, - сказал Калве. - Ни ног, ни крыльев... Но предполагаю, что это не живое существо. Знаешь, что я думаю? Думаю - это автоматическое устройство, действующее по программе или же телеуправляемое. 	- Как же не живое? - спросил Коробов, не спуская глаз с того места, где скрылось странное существо. - Жаль только - я его напугал криком, он и удалился... 	"Удалился" - вот, значит, какими торжественными словами заговорил о марсианах Коробов", - с некоторой иронией отметил Калве. Что ж, их и вправду было за что уважать, если - если... 	- Нет, не живое, - сказал он твердо. 	- Потому что ног нет? Так не обязательно же ему быть человекообразным... 	- Нет... - Калве на миг задумался - как покороче высказать свои мысли. - Понимаешь, он, конечно, двигается и жестикулирует. Так? Но вот мы его увидели. Что ты сделал? Я помню: ты немного даже подпрыгнул... 	- Ну уж и подпрыгнул... 	- Подпрыгнул и так приподнял брови. И шагнул к нему. Ты удивился. А что я сделал? 	- Я на тебя не смотрел. Ну? 	- Наверное, что-то такое же. Это естественно - мы удивились и немного встревожились, это реакция на неожиданность, безусловный рефлекс. И он должен был удивиться, заинтересоваться. Ведь и он нас видел впервые... 	- Ну, должен... 	- А он не удивлялся. 	- Но он посмотрел! 	- Это у нас было такое чувство, что он посмотрел. Но - ни одного жеста... Мимики нет: у него ведь нет лица! У собаки есть лицо, у кошки есть... Нет мимики у жука. У этого - тоже нет. Мышление разумного существа должно быть богатым, мир чувств такой... Огромный. Ему может не хватить одних слов. Слово - информация. Чувство - это мимика! Жест! Движение!.. А здесь - ничего. Жук, большой жук, большой инстинкт - и все. А свист? Одна нота. Это не слово, не фраза... Да, так есть... 	В подтверждение своих слов Калве яростно жестикулировал, хмурил лоб, мясистым носом чуть не тыкался в прозрачный пластик шлема... 	- Ну ладно - не время дискутировать, - сказал Коробов. - В общем-то ты, наверное, прав - будь он живым, он сразу должен был бы подойти к нам. 	- Он совсем не разумный, - горячо подтвердил Калве. - Это - автоматическое устройство, действует или по программе или им управляют те, настоящие... Если программа - то не очень сложная. Самые простые действия. Конечно, и языка общего с ним нам не найти - говорить он, ясно, не умеет... 	- Значит, в розысках они нам не помогут ни на грош, - невесело сказал Коробов, по-своему оценив сообщение Калве. - Ага - еще одно - или опять то же самое? 	Действительно, еще одна такая же лягушка появилась наверху. Она парила над ракетой, прикладывала к ней свои присоски. 	- Как хочешь, а корабль ломать я им не позволю, - решительно сказал Коробов. Подбежав к эстакаде, он высоко подпрыгнул, взлетел, опустился на платформу. Потом вскарабкался по амортизатору на корму ракеты и побежал по выпуклой поверхности, махая руками на лягушку, словно отгоняя забравшуюся в огород курицу. Калве невольно улыбнулся. 	Лягушка скрылась вслед за первой. Коробов опустился на колени и внимательно осмотрел оболочку в тех местах, где к ней прикасались присоски. 	- Нет, следов никаких, - успокоенно сказал он Калве и стал спускаться. - Что им нужно, не пойму, но вреда от них, видимо, нет. 	- Трудно сказать, что им нужно, - задумчиво произнес Калве. 	Коробов уже подошел к нему, нерешительно потоптался на месте, не зная, что делать дальше: корабль нельзя оставить без присмотра, и товарищей надо искать... 	- Ладно, - сказал он наконец. - Разыщем ребят - тогда... Пока мы уже пятнадцать минут гуляем без толку... 	Предстояло открыть дверь. Калве включил прожектор, начал водить лучом по двери и стене возле нее. Потом пошарил руками в поисках какого-нибудь малозаметного выступа. И это не дало результата. Оба попытались, меняя настройку раций, посылать различные сигналы. Но дверь упрямо не поддавалась. 	- Может быть, биотоки? - спросил Коробов. 	- Здесь должно быть что-то простое, - ответил Калве. - Биотоки - слишком сложно. Ну-ка, подсади меня - я посмотрю наверху... 	Коробов подошел, встал вплотную к Калве. Но едва лишь Калве успел положить руки ему на плечи, чтобы выжаться вверх, как под ними что-то чуть слышно скрипнуло. С едва уловимым шорохом дверь поднялась. 	- Вот тебе раз... - сказал Коробов. 	Калве усмехнулся. 	- Простейшее решение: механическое воздействие... Вход автоматизирован, чтобы людям не приходилось делать лишних движений руками. Просто здесь нажимают ногой. А пыль, очевидно, забила пазы, и потребовался наш общий вес. Дверь на биотоках - глупая роскошь даже при более развитой технике. А ты видишь, что здесь давно никто не ходил? Пыль не тронута... Это, вернее всего, означает, что живых на спутнике действительно нет. Эти автоматы и есть его жители... Ну, что ж... А как там, в ракете? 	Коробов начал вызывать Азарова. Ракета не отзывалась. 	- Опять нарушения связи... - сказал Калве. - Ионизация, что ли, влияет? 	Коробов промолчал. Потом набрал побольше воздуха в легкие и, повернув регулятор на полную мощность, рявкнул в микрофон так, что тоненько запел, резонируя, шлем. Азаров не отзывался... И вдруг откуда-то - казалось, совсем близко, - донесся голос Сенцова: 	- А вот здесь уже что-то интересное... 	В ответ забормотал знакомый тихий голос Раина. 	- Они, это - они! - крикнул Калве. 	Коробов заорал: 	- Сенцов! Ау! 	Оба рванулись к двери, готовые бежать, искать, помочь... Но звуки не повторялись, сколько ни кричали оба в микрофоны, рискуя посадить аккумуляторы и сорвать голос. 	А дверь с тихим шорохом ушла куда-то вверх, открывая вход в слабо освещенный коридор. 	- Они живы, найдем! - сказал Калве, выглядывая в дверь. 	- Теперь мы их быстро найдем! - уверенно отозвался Коробов. - Только вот Азаров... 	- Ну, чего там? - Голос Азарова раздался в наушниках неожиданно, и оба вздрогнули. 	- Чтоб тебя! Почему молчал? Ты их слышал? 	- Кого? - быстро спросил Азаров. 	- Как - кого? Сенцова, понятно... 	- Я другое слышал, - помолчав, ответил Азаров. - Вы где? 	- Открыли дверь, - сказал Коробов. - Выходим. Мы их слышали. Вызывай их все время. 	- Счастливо. Вы там недолго... - сказал Азаров. 	Как только космонавты вышли в коридор, дверь за ними снова опустилась на место. Дальше двинулись не раньше, чем Коробов убедился, что и с этой стороны открыть дверь не составляет никакой трудности. Дорога была ясна - вперед по коридору, который тянулся в обе стороны, исчезая в темноте. Только... 	- Направо, налево? - спросил Калве. 	- Как бы не ошибиться... - сказал Коробов. 	- Может, разойтись? - предложил Калве, хотя ему вовсе не хотелось бродить в одиночку, но Коробов решительно ответил: 	- Нет, не пойдет. Для того мы и вышли вдвоем, чтобы помогать друг другу. Мало ли что может случиться... Давай пойдем - ну, хотя бы направо. Если они в этой стороне, мы обязательно наткнемся на следы: видишь, пыль какая... Если никаких следов не будет - поворачиваем назад и идем в противоположную сторону. За пять минут мы даже в скафандрах можем обследовать чуть не полкилометра. Вряд ли они успели уйти дальше... 	Первая дверь попалась метров через шестьдесят. Там было пусто. Коробов уже повернулся - идти дальше, но тут Калве вдруг схватил его за руку. 	- Блестит... - сказал он и кинулся вперед. 	Коробов еще не успел сообразить, в чем дело, когда Калве с необычной для него поспешностью уже нагнулся и схватил какой-то лежавший на полу предмет. Поднес его к шлему. Затем протянул подбежавшему Коробову. 	- Вот... - сказал он, переводя дыхание. - Они... 	На его ладони поблескивал небольшой металлический приборчик. Это был переносный счетчик частиц - такие находились во всех помещениях ракеты и фиксировали те редкие частицы сверхвысоких энергий, которым удавалось пробить защиту корабля. Очевидно, Сенцов, а еще вернее - Раин, выходя из корабля, взяли с собой один из этих счетчиков, не вполне полагаясь, может быть, на вмонтированные в их скафандры индикаторы радиоактивности... 	- Ясно - они были здесь, - сказал Коробов. 	- Я думаю даже... - проговорил Калве. - Смотри: нет ни одного следа. Они не шли - их тащили, несли! Возможно, такие же автоматы, как мы видели. 	- Ясно! - сказал Коробов. - Быстрее за ними! 	Сжав в руке счетчик, он двинулся дальше по коридору. Калве не отставал, только через несколько минут заметил: 	- Тебе не кажется, что мы идем все время вверх? 	- Похоже, - ответил Коробов. - Впрочем, может, это только кажется? А если и так - что с того? 	- Ничего... - ответил Калве... - Интересно, куда этот ход нас приведет? 	...В конце концов он привел космонавтов к закрытой двери. Но теперь им уже было известно, как открывать двери в этом мире. 	А за дверью был новый коридор. При входе в него им сразу бросилась в глаза голубоватая табличка на стене, покрытая какими-то видными и сквозь пыль ровными узорами из отрезков прямых линий. Калве громко вздохнул. 	- Ну, вот... - сказал он задумчиво. 	- Что такое? 	- А то, что это письменность... Значит, спутник все же населен разумными существами: автоматам письменные инструкции не нужны. 	- Населен - или был населен... 	- Раз был - значит, и есть, - сказал Калве. - Человечества не вымирают. Самое большее - они могут переселиться в другое место. Жизнь, в общем, устроена очень правильно. 	- Пойдем, - сказал Коробов, - потом будем разбираться... 	Возле двери он нарисовал пальцем на слое пыли большое "К": будет примета. Буква сразу же заиграла яркими красками. 	Калве, заинтересовавшись провел перчаткой - очистил от пыли небольшой участок стены. 	- Это бы зарисовать... - сказал он, глядя на вьющиеся по стене, слабо светящиеся узоры. - Очень любопытно... 	- Как только найдем наших - сфотографируем все, что сможем, а на Земле разберемся, - поторопил его Коробов. 	Наверное, не стоило сейчас вспоминать о Земле... Пока что каждый шаг уводил все дальше от нее, и лучше всего было - заниматься делом и не думать о том, что их ждет впереди. 	Калве бросился догонять Коробова, который уже открывал новую дверь. 	- Не пойму... - сказал Коробов после паузы. - Это лаборатория, что ли? 	Калве взглянул через его плечо. 	Стены просторной комнаты заметно сужались - как будто художник переусердствовал, изображая перспективу. По обе стороны узкого прохода стояли на невысоких постаментах прозрачные прямоугольные ящики, до самого верха наполненные какой-то серой массой. В закрытых прозрачными крышками лотках тянулись во все стороны разноцветные трубы, а может быть кабели, и уходили куда-то через заднюю, самую короткую стену. Освещение было другое - жаркое, с фиолетовым оттенком, совсем не похожее на тот серый, мерцающий сумрак, к которому Коробов и Калве уже начали привыкать. 	Они подошли к одному из ящиков. В лучах света прозрачная поверхность его слегка отсвечивала. Всмотрелись. Передняя стенка, через которую ясно была видна серая масса, только издали казалась сплошной. На самом же деле она состояла из множества небольших квадратов, а весь ящик оказался разделенным на многие секции - точно картотека. Калве осторожно потянул одну из крышечек - на него стал надвигаться прозрачный лоток, наполненный студенистой серой массой... Тотчас же передняя стенка ящика залилась мигающим красным светом. Калве отнял руку. Ящичек медленно втянулся обратно, красный свет погас. 	- Черт его знает, - сказал Калве. - Может быть, из этого они и приготовляют свои пластмассы? Или здесь нечто вроде плантаций, на которых выращивают питательное вещество? На хлореллу непохоже... В общем, что-то непонятное. Тут надо осторожнее себя вести, ничего зря не трогать - хозяева обидятся, чего доброго... 	- Ни в коем случае, - согласился Коробов. - Питательное вещество? Не очень-то аппетитно выглядит... 	Он снова выдвинул крайний ящичек, придерживая его пальцами, низко склонился, приблизил лицо к серому веществу, чтобы как следует рассмотреть неровную поверхность... Калве предостерегающе поднял руку, но было уже поздно. 	Голубая змейка вылетела из ящика, на короткий миг затанцевала на шлеме пилота. Коробов стремительно разогнулся, взмахнул руками - за прозрачной пластмассой шлема Калве увидел его искаженное от боли лицо - и тяжело рухнул на пол, ударив при падении локтем прямо в середину медленно уползавшего на место ящичка. Снова прыгнула голубая змейка разряда... Калве схватил Коробова за плечи, оттащил на середину прохода, открыл ему подачу кислорода на полную мощность, стал делать искусственное дыхание - в скафандре это оказалось совсем не легким делом... Когда ему показалось, что это все уже бесполезно, Коробов открыл глаза. Отчаянно морщась, отстранил Калве, медленно поднялся на ноги. 	- Нет, ничего... - сказал он. - Просто оглушило... Оказывается, это все под напряжением, и под немалым. Пойдем-ка отсюда подальше, а то неровен час... 	Поглядывая на вновь загоревшуюся красным светом крышку ящика, оба медленно пошли дальше по проходу, мимо прозрачных хранилищ. Калве беспокойно оглядывался. Тревожный красный огонек все не гас... Коробов полувопросительно сказал: 	- Это он просто сообщает, что нормальный режим нарушен... 	Они подошли к задней стене комнаты. Осторожно перешагнули порог. 	Перед ними открылся круглый, просторный зал. Очевидно, он являлся центром, вокруг которого располагались хранилища серой массы, образующие правильный круг. Возможно, форма круга могла дать понятие и о всей внутренней планировке Деймоса. Но делать обобщения было, пожалуй, рано - они успели осмотреть лишь ничтожную часть спутника. 	Все возраставшее беспокойство за судьбу товарищей не позволяло им задерживаться. У Сенцова и Раина оставались считанные минуты... 	Они вышли в коридор, миновав по пути еще одно помещение с прозрачными ящиками. Коридор привел их опять к переборке, около которой Коробов нарисовал букву. Он был явно кольцевой, по внутренней его стороне располагались хранилища серой массы, а выводила из него лишь одна дверь - та, через которую они и пришли. 	Это был тупик. Надо было возвращаться к тому месту, откуда они начали поиски. Теперь стало ясно: ни Сенцов, ни Раин этой дорогой не шли... 	Оглушенные этим открытием, космонавты стояли неподвижно. Коробов все еще сжимал в руке хрупкий приборчик. 	- Но ведь счетчик! - уже во второй раз упрямо сказал Калве. 	- Счетчик... - угрюмо повторил Коробов. - Но их здесь нет и не было. И нечего им здесь делать... Не людоеды же здесь живут, да и то скафандры не съели бы... А следов никаких... Ну - не будем терять времени. Все это когда-нибудь выяснится... 	...Они почти бежали, надеясь больше всего (хотя ни один и не высказал этого вслух) на то, что Сенцов и Раин сами уже отыскали ракету и сейчас сидят в рубке, спокойно дышат кислородом и ждут их. 	Подбежав к двери в тот ангар, где стояла их ракета, они внимательно осмотрели пол. Никаких новых следов не появилось. 	Тогда они бросились дальше по коридору. Вот еще одна дверь... Калве смаху опустился на колени. 	Прожектор осветил ясно отпечатавшиеся на пыльном полу знакомые рубчатые следы башмаков. 	Следы уходили под дверь. Обратных не было, значит Сенцов и Раин могли быть только там, за дверью. И Коробов торопливо нажал на запорную ступеньку. 	Дверь не открылась... 	Еще не веря в несчастье, они топали по ступеньке вновь и вновь, нажимали на дверь - как будто чем-то, кроме взрывчатки, можно было взять этот материал, кричали - как будто кто-то мог их услышать. 	Потом снова обшаривали прожекторами каждый сантиметр пола в сумасшедшей надежде - а вдруг они просто не заметили выходных следов, вдруг товарищам все же удалось выбраться... Потом оба просто сидели возле неповинующейся двери, по временам снова и снова пробуя открыть ее и вновь опускаясь на пыльный пол. Сидели до тех пор, пока стрелки кислородных манометров не задрожали где-то около нуля. 	Тогда Коробов поднялся, тронул Калве за плечо, и они медленно пошли к своему ангару. У обоих была только одна мысль: если бы они сразу пошли налево... Мысль эта пригибала их книзу, они шли, сгорбившись - насколько им позволяли горбиться скафандры. 	Это была беда... Они сидели в рубке, в креслах, даже не скинув скафандров, хотя это и запрещалось правилами. Они убеждали себя, что присели только на минутку и тотчас же вновь отправятся на поиски. Однако всем было ясно: бесполезно. При самом экономном расходовании кислород у Сенцова и Раина уже кончился несколько минут назад. 	Уже не было смысла следить за быстро бегущей по циферблату секундной стрелкой, но Калве не отрывал от нее глаз. Коробов сидел сумрачный, опустив глаза. Прозрачный шлем его стоял рядом на полу, он потирал лоб (нестерпимо болела голова) и слушал, что ему, размахивая руками, говорил Азаров. 	Что он мог сказать? И чего теперь размахивать руками? 	- Связь, связь надо было держать! - резко сказал Коробов. - Мы и то их услышали, а у тебя вон какая рация! 	- Попробуй! - ответил Азаров, вертя рукоять настройки. - Вон какая чертовщина творится... 	Действительно, в диапазоне между десятью и тридцатью семью сантиметрами в эфире творилось непонятное: что-то мяукало, пищало, иногда заливалось звонкой трелью, раздавались какие-то завывания - потом вдруг все смолкало, слышались только сонные хриплые звуки, а через небольшой промежуток времени все начиналось сначала. 	Послушав эту какофонию минут пять, Коробов приказал выключить рацию, чтобы не тратить питания. 	- А может, это местные жители нас вызывают? - неуверенно сказал Азаров. 	- Чепуха, - ответил Коробов. - Мы облазили чуть ли не полспутника - нигде ни следа. Я, конечно, не знаю, что этот писк и визг значит, однако... 	- Я, кажется, знаю, - сказал Калве, не отрываясь от часов. 	Оба посмотрели на него - Коробов с интересом, Азаров осуждающе: Калве отнимал у него последнюю надежду на спасение товарищей, которые (окажись предположение Азарова правильным) могли бы найти приют у хозяев спутника... 	- У нас просто не было времени подумать, - сказал Калве. - Если мы находимся в ангаре, предназначенном для ракеты (а мы, очевидно, находимся именно в ангаре, предназначенном для ракеты), и если нас, вернее - ангар, обслуживают автоматы (а его, судя по всему, обслуживают именно автоматы), то эти автоматические устройства должны откуда-то получать команды... да, так есть... 	- Почему? - спросил Азаров. - Они могут и сами обладать... 	- Логическими устройствами? Нет, не думаю, это противоречит принципу целесообразности. Тысяча арифмометров не заменит одной вычислительной машины... Так вот, все это дает нам основание предположить наличие достаточно сложных кибернетических устройств, ведущих управление автоматами и контроль за ними. Такой центр непременно где-то в спутнике имеется. Автоматы, как мы с Коробовым видели, не получают информации по проводам. Нет у них контакта и с полом ангара. Следовательно, команды им передают по радио. Вот источник этих сигналов. 	- Стоп, стоп! - сказал Азаров. - Радиоволны-то сквозь стены не проходят... 	- Это естественно, - сказал Калве. - Автоматов должно быть много, частот в ограниченном диапазоне - меньше. Ангар тут, как мы с Коробовым видели, не один... Значит, надо, чтобы автоматы, работающие на одной и той же волне, получали команды избирательно. 	- Волноводы, очевидно... - задумчиво сказал Азаров. - Наверное, так. И вы смогли услышать Сенцова и Раина только потому, что в этот момент находились где-то на концах одного и того же волновода... 	Напоминание о друзьях переполнило чашу терпения Коробова. Он и так еле сдерживался: все нестерпимее (верно, от электрического удара в комнате с серой массой) болела голова, ныла рука, а Калве тут разводит теорию - прямо хоть лекторий открывай, и увлекающийся Азаров развесил уши да еще сам начинает строить гипотезы, а когда надо было держать связь, то он развлекался тем, что слушал всякое тарахтенье. Коробов с трудом поднял тяжелую голову: еще несколько минут - и он свалится здесь просто от упадка сил. 	Он медленно разогнул спину, тяжело поднялся с кресла. Азаров в это время спрашивал: 	- А эти автоматы, которые вы видели - они, по-твоему, что делают? 	- Летают... - мрачно сказал Коробов. - Свистят. Больше ничего не делают. А вот нам бы не мешало начать что-нибудь делать... для разнообразия, что ли. 	Калве насупился, медленно заливаясь краской. 	- Осмотр ракеты не закончен, - продолжал Коробов. - Пойдем составим на месте план действий. Помочь нам никто не поможет, а засиживаться здесь мы не собираемся... С тобой пойдем, - сказал он Азарову (тот торопливо закивал, потянулся к шкафу за скафандром). - А ты, Лаймон, разденься, подежуришь в рубке, потом сменишь одного из нас, когда поработаем... 	- Пока что, я попытаюсь рассчитать... - начал Калве. - Погоди, в чем это скафандр у тебя? 	Коробов вывернул руку, оглядел локоть скафандра, на который указал Калве. 	- Грязь какая-то... Да, наверное, эта серая масса. Когда это я успел?.. 	- Когда падал, - сказал Калве. - Я вспомнил - ты локтем ударил прямо в открытый лоток. - Он снял с рукава Коробова темно-серые крошки вещества. - Рассмотрю их, попытаюсь понять, что же это такое. Иногда по структуре можно многое понять... 	Калве включил рацию, кивнул товарищам. Они надели шлемы и скрылись за дверью выходного отсека. Калве остался один в ракете. Теперь здесь было непривычно тихо. Не слышалось тонкого стрекочущего шороха телеустановок, не гудела вычислительная машина, сверявшая курс корабля с программой, стрелки большинства приборов бессильно откинулись на нулевые ограничители. Калве поежился: тишина была неуютной, зловещей; только легкое жужжание рации напоминало о том, что в мире есть веселые, бодрые звуки. 	Калве решил быстро заняться делом, чтобы не замечать этой тишины. Нарочито громко шаркая подошвами, подошел к маленькому шкафчику; в нем был смонтирован портативный электронный микроскоп. 	Он отделил крупинку серого вещества и включил ток. Долго смотрел на экран, осторожными движениями пальцев регулируя фокусировку, потом прильнул к окошечку. 	Вещество имело клеточное строение. Это была не колония простейших, а какой-то многоклеточный организм. Клетки вытянутые, с длинными отростками... Калве всматривался в них до боли в глазах, забыв обо всем на свете. Где-то он видел клетки - очень похожие. А где он мог видеть их? Он же не биолог и не бионик [Бионика - отрасль кибернетики, стремящаяся использовать в технике принципы устройства живых организмов] и в микроскоп органические ткани разглядывал, только проходя необходимый курс космомедицинской подготовки. Там были препараты. Какие? Нет, это не мышца... Очень, очень похоже на что-то. А что же им показывали? Нервные клетки... И еще - да, это очень похоже на... 	Коробов и Азаров вернулись через полчаса. Обследование не дало ничего утешительного: значительная часть элементов солнечных батарей разбита при посадке. Вышел из строя телеприемник заднего обзора, оторваны два посадочных амортизатора. Придется поработать, чтобы привести все в порядок. 	Но это сейчас и нужно было: работать, работать изо всех сил, чтобы хоть немного заглушить глубокую скорбь о погибших друзьях и не впасть в апатию - первый признак обреченности. 	Об этом думал Коробов, ожидая в тамбуре, пока вихрь ультрафиолетовых лучей очистит на нем скафандр. Почему Калве не встречает? Пока Азаров стаскивал шлем, Коробов заглянул в рубку. 	Калве сидел за столом, опустив голову. Он даже не повернулся на звук открываемой двери. 	- Ты что, заболел, Лаймон? - спросил Коробов. Голос его гулко прозвучал из динамика: Коробов еще не успел снять шлем и говорил через рацию. 	Калве открыл пустые глаза, облизал губы. 	- Знаешь, почему погибли Сенцов и Раин? 	- От недостатка кислорода, - глухо ответил Коробов, сразу рассердившись на Калве за то, что он заговорил о том, о чем говорить пока не следовало. - А ты что - сомневаешься? 	- В конечном итоге - да, от этого. - Губы Калве скривились, он умолк. - В конечном итоге... - снова начал он после паузы. - Недостаток кислорода - это был топор... А ударили топором - мы с тобой. 	Коробов быстро подошел, обнял его за плечи. Калве, дернувшись, сбросил его руку. 	- Нет, я в своем уме, - сказал он внезапно очень спокойно и устало. - Я не бредю... Не брежу, да... - Он протянул Коробову тонкую пластину с крупинкой серой массы, уже покрывшейся сверху каким-то странным, коричневого цвета налетом. - Ты говорил... Я рассмотрел. Ты знаешь, что это? 	- Ну, питательное вещество или что там... Нет? Что это? 	- Нет, не питательное вещество. Это - ткань, можно даже сказать - живая ткань, состоящая из клеток, подобных клеткам головного мозга... 	- Да черт с ней, с этой тканью! - закричал Коробов. - К нам-то она имеет какое отношение? 	- Мы знаем, что здесь должен быть кибернетический центр, - продолжал Калве. - Мы его нашли - только не догадались, потому что все там было слишком непохоже на наши земные кибернетические устройства. Вот эти прозрачные ящики и есть машины - очевидно, с высочайшей степенью надежности... Вместо наших микромодулярных или молектронных схем у них работает органическое вещество, понимаешь? Мы с тобой повредили какую-то часть схемы, мы... 	- Искусственный мозг, что ли? 	- Ну, не мозг, конечно, все это гораздо примитивнее... Не мозг, но большая кибернетическая машина, решающее устройство. А мы... 	- А какое отношение все-таки это имеет к нашим? - мрачнея, спросил Коробов. 	- Туда они вошли, очевидно, свободно: судя по следам, они не топтались у дверей, не так ли? А назад не вышли. И мы не смогли открыть. Они повредили что-нибудь? Сенцов осторожен, и Раин тоже очень осторожен. И все же - поломка. 	- Ну, а мы-то... 	- Ну, как можно не понимать... Здесь, очевидно, вся автоматика управляется из центра - это облегчает работу и контроль. Об этом я догадывался и раньше... Так вот, мы испортили ближайший к выходу блок машины. Помнишь красный свет? Он указывал на неисправность. Мы не знали. Но надо было предвидеть, надо... Возможности техники ведь не исчерпываются нашими земными схемами - ах, как глупо, как глупо... 	Калве умолк, спрятал лицо в ладони. Коробов снова положил руку ему на плечо. 	- Давай одевайся... Придется тебе идти - без тебя я не разберусь. Посмотрим вместе, что там можно сделать. Хоть так... 	Калве понял недосказанное: хоть так мы их вновь увидим, сможем отдать последний долг... 	Он молча пошел за скафандром. У Коробова кожа туго обтянула скулы, губы пересохли, глаза, не мигая, смотрели в пространство. Таким и застал его Азаров. 	- Куда вы собрались? Калве совсем больной, да и ты... Что с тобой случилось? В таком виде идти нельзя... 	Коробов молча отстранил его. Азаров отскочил к стенке, схватился за маховичок аварийного закрывания, крикнул: 	- Не выпущу, клянусь! Отдохните хоть час, полчаса... 	Коробов остановился, удивленно, как будто впервые увидев, посмотрел на Азарова; понял - действительно, не выпустит, он прав... 	- Ладно... Отставить выход, раздеваться. Тридцать минут отдыха. 	Уже из каюты Коробов угрожающе предупредил: "Но - чтобы через полчаса!.." Азаров плотно затворил дверь, включил электрический сон и, вернувшись на место, стал пристально смотреть в микроскоп на крохотную частичку серого вещества. Но, посмотрев минуту, не выдержал, плечи его задрожали. Глухо гудела включенная рация, серые крупинки сиротливо валялись на пластмассе стола...

	8 	Только часа через два нашли они силы выйти из ракеты. Калве все же отговорил Коробова от немедленного похода в кибернетический центр: двоим там делать нечего, а здесь тоже неотложные дела. Решили, что пилоты сразу примутся за ремонт, Калве же сходит наверх один и посмотрит - нельзя ли каким-либо образом восстановить управление тем отсеком, где на пыльном полу лежат бездыханные тела товарищей. 	Калве, тяжело ступая, направился к выходу. Коробов сказал вдогонку: 	- Ты, Лаймон, только там не перемудри - видишь, как с ними осторожно надо. 	- Постараюсь, - коротко ответил тот. 	Перед тем как выйти из отсека, Калве проверил укрепленный на шлеме скафандра инвертор. Аппарат этот давал возможность увидеть на особом экране сеть электрических токов, даже если проводники будут изолированы или скрыты: улавливая возникавшее вокруг проводников магнитное поле, инвертор преобразовывал его в видимое изображение. Прибор применялся для ремонта электрических сетей ракеты, но Калве надеялся использовать его и при исследовании устройства здешних кибернетических машин. 	Он уже собрался отворить дверь в коридор, но в этот момент Коробов сказал: 	- Опять автоматы... Мрачноватые создания... 	Голос его раздался одновременно во всех шлемах. Азаров и Калве обернулись. 	Открылись несколько люков в стенах - до этого припорошенные пылью крышки их неразличимо сливались с гладью стен; из люков показались странные, конусообразные механизмы, украшенные сверху гребнями наподобие того, как украшались некогда шлемы римских легионеров. 	Они медленно плыли вперед. Мертвая тишина наполнила ангар. Двое на эстакаде и Калве возле двери всматривались в странные фигуры с любопытством и тревогой. 	Роботы подплыли чуть ближе, и стало ясно видно, что "гребни" их состоят из множества тонких и гибких рычагов. Рычаги эти чуть двигались - плавно, во все стороны, словно механизмы, разминали пальцы, как пианисты перед концертом. 	- Ого, это сколько же у них степеней свободы? - удивился Азаров. 	- Мне это очень не нравится... - сказал Калве встревоженно. - Это похоже на... 	Он не закончил фразы. Словно желая поскорее развеять его сомнения, роботы резко изменили направление, разделились на две группы. Одна из них направилась к головной части корабля, другая - к корме. Щупальцы зашевелились, вытянулись вперед... 	- Держите их! - крикнул Калве, бросаясь к ракете. 	Сверкнул радужный разряд, за ним еще и еще один... 	- Осторожно! - изо всех сил неожиданно басом крикнул Коробов. - Держаться подальше!.. 	Над ракетой взвились струйки голубого дыма. Сквозь них было смутно видно, как роботы в двух местах словно присосались изогнутыми рычагами к бортам ракеты. Снова блеснул разряд. Это было, как предательские выстрелы в упор, затем одиночные выстрелы перешли в торопливую пулеметную очередь, и наконец разряды слились в сплошное буйствующее пламя. Оно было так режуще-ярко, что слепило глаза. Казалось, вокруг ракеты запылал весь воздух. 	Калве инстинктивно поднял к шлему согнутую в локте руку, чтобы защитить глаза от нестерпимого сияния, но все же успел увидеть, как огненный язык вонзился в тело корабля и медленно повел тонкую линию разреза... 	- Ракета! - только и успел крикнуть Калве, и тотчас же Коробов дико заорал: "Бей!" и бросился на ближайшего к нему робота. Тут уж было не до вежливости и не до межпланетной дипломатии - происходило самое настоящее нападение на корабль, и оставалось лишь защищаться. 	Коробов, размахнувшись, рубанул по ближайшему роботу, но инструмент отскочил от непроницаемого панциря. Автоматы работали методически, точно никто и не пытался им помешать, разрезы в теле ракеты все углублялись и шли так ровно, словно бы ракета лежала на операционном столе, и опытнейший марсианский хирург, в окружении целой свиты огнедышащих ассистентов, сделал первый разрез. 	Азаров, изловчившись, попробовал достать рычаги, но и они оказались покрытыми той же непроницаемой оболочкой. 	- Надо опрокидывать! - крикнул Калве, и космонавты все втроем навалились на робота, висевшего невысоко над полом, пытаясь перекосить его, оттащить в сторону. Но конус сразу же принял прежнее положение (очевидно,его равновесие регулировали специальные устройства), один из рычагов медленно, словно бы нерешительно, изогнулся, потянулся к Азарову... Коробов едва успел, подставив подножку, швырнуть Азарова на пол. 	- С ума посходили - а если он ударит? - воскликнул он. - Так мы их не остановим... 	Короткий грохот прокатился по залу. Из тела ракеты вырвался огненный меч и сразил подвернувшегося робота. Тот мгновенно покрылся пузырями, щупальцы его бессильно свернулись. Через секунду изуродованный механизм опрокинулся на бок, рванулся, как бы из последних сил, в сторону - и рухнул на дрогнувший пол. 	Казалось, покинутый людьми корабль решил обороняться своими силами.. Потрясенный этим зрелищем, Коробов подпрыгивал на месте, сжав кулаки, вопил: "Дай им еще... еще дай!" И вдруг с ужасом понял, что произошло: автоматы задели своими горелками топливные баки. Топливо не могло вспыхнуть в инертной атмосфере, но, видимо, какой-то не в меру усердный робот вспорол бак, в котором содержался окислитель... 	В любой миг мог произойти взрыв, способный разнести весь ангар! Сообразив это в какие-то доли секунды, Коробов хотел уже крикнуть, чтобы товарищи спасались... 	Но в этот момент огненный смерч погас. Остальные роботы вытянули по одному щупальцу в сторону бушевавшего пламени. Взвилось коричневое облачко - и пламя сразу опало. 	Затем раздались гулкие удары - почти одновременно в носовой и кормовой частях ракеты обрушились на пол два вырезанных куска оболочки... И словно только этого они и добивались, роботы втянули шупальцы и начали медленно удаляться в сторону открытых люков. Атака по непонятной причине прервалась, но в любой миг можно ожидать ее повторения. Необходимо спасти из корабля все, что еще можно спасти... 	...Коробов торопливо нажал аварийную кнопку. Люк и внутренняя дверь распахнулись настежь. Калве, преодолевая мгновенный страх - ему внезапно почудилось, что и сама ракета теперь таит какую-то угрозу - бросился в отсек, где хранились переносные баллоны кислородного резерва, обхватил один, с усилием приподнял и по узкому коридорчику, цепляясь за стены то баллоном, то скафандром, потащил его к выходу. Коробов метнулся в аккумуляторную - следовало подумать о спасении хотя бы части аккумуляторов; остаться без энергии было вряд ли лучше, чем без кислорода или продовольствия, спасением которого сейчас занялся Азаров. 	Поставив баллон на пол, Калве кинулся за следующим, но не мог не забежать по дороге в рубку - больше всего его заботили кибернетические устройства ракеты, скрытые за облицовкой стен... Он пробыл в рубке не более минуты и вышел оттуда, пошатываясь - настолько ужасно было то, что он там увидел... С ожесточением Калве вцепился в очередной баллон, взвалил его на плечо, поднатужился и кое-как захватил еще один под мышку. 	Еще не понимая, что ракета погибла, они продолжали, однако, спасать из нее все, что возможно... Азаров швырнул из люка резервные блоки рации, прозрачные мешки с продовольствием и аварийным запасом воды - его везли с собой на случай выхода из строя регенерационного устройства, и вот теперь он пригодился: регенерационные аппараты вытащить из корабля было невозможно... Коробов вынес из рубки бортовой журнал вместе с микрофоном и хранилищем магнитных лент. Осторожно положив его на пол, он, перед тем как снова влезть на эстакаду, спросил у Калве: 	- А может быть, они совсем ушли? Почему они прекратили? Может быть, вмешаются эти?.. 	Калве поднял лицо, по которому - видно было - стекали струйки пота, на миг задумался, прежде чем ответить, - и замер, увидев, как медленно поднялась, уползла вверх пластина входной двери... Он выпустил из рук только что вынесенную им из ракеты коробку с пленкой - она с дребезжаньем покатилась по полу... Коробов застыл в оцепенении. 	На пороге появились странные фигуры. Примерно такого же роста, как и люди, они медленно, неуверенными шагами, как бы чего-то опасаясь, продвигались вперед. Они держались прямо, передвигаясь по-человечески, на двух конечностях и неуклюже размахивали несомненно руками. Их было только двое. 	Молча, широко раскрыв глаза, Коробов и Азаров всматривались в надвигающиеся фигуры в черных мешковатых скафандрах. В цилиндрических шлемах не виднелось ни одного прозрачного окошка, и мрачными и таинственными показались эти безликие, черные существа... 	Коробов пробормотал: 	- Вот они... хозяева! Ну, погоди ты... 	Словно подстегнутый его словами, Азаров стремительно бросился вперед, угрожающе подняв руку. Коробов напрасно пытался удержать его. Срывающимся голосом Азаров закричал: 	- Немедленно... немедленно прекратите это безобразие! Вы же разумные существа! Что вы наделали?! 	Он кричал, не думая, что хозяева спутника могут его и не услышать и что, даже услышав, - не поймут... 	Вошедшие ускорили шаги. Они двигались - один чуть впереди другого, и, казалось, не собирались вступать в переговоры. Вот первая черная фигура, неуклюже переваливаясь, подбежала к ракете, за ней, точно, только с некоторым запозданием, повторяя все ее действия, побежала вторая... Калве в оцепенении наблюдал за почти человеческими движениями этих представителей неведомого мира - они торопились, очевидно желая чем-то поживиться в полуразрушенном корабле, завершить работу, начатую послушными автоматами. 	Азаров вырвал из зажима универсальный инструмент, и, когда первая из бегущих фигур поравнялась с ним, резко шагнул вперед, замахнулся... Калве трагическим жестом поднял обе руки, Коробов весь напрягся, рванулся вперед - то ли оттащить Азарова назад, то ли помочь ему, если разгневанные хозяева начнут с ним расправляться. 	Столкновения не произошло - видимо хозяева не хотели крови. Они даже не пытались защититься... Только одна из фигур - та, что была повыше ростом, - пробегая мимо, на миг остановилась, подняла руку и вполне понятным человеческим, укоризненным жестом постукала себя по шлему. Азаров отскочил назад, нервно засмеялся... 	Чужие, цепляясь за эстакаду, лезли в ракету. Вот они уже скрылись в люке... Тогда и люди стряхнули оцепенение, бросились за ними - в тесной ракете хозяева уже не смогли бы скрыться от объяснений. Коробов вскочил в люк первым, тяжело переводя дыхание, огляделся - никого не было... Он бросился в рубку - и там было пусто. Тогда он побежал по коридору в другую сторону - за ним, громко топая, бежали подоспевшие Азаров и Калве. 	Пришельцы оказались в кислородном отсеке. Они торопливо вытаскивали из зажимов заряженные кислородные баллоны - те самые, служившие для питания скафандров. Потом завозились, помогая друг другу. Люди стояли неподвижно, угрожающе, загораживая выход из тесного помещения. Азаров все еще сжимал в руке универсальный инструмент - видимо, готовый, если не поможет дипломатия, все же применить оружие. Калве лихорадочно соображал - как завязать разговор, как найти общий язык, попытаться объяснить, что произошло какое-то недоразумение, попросить у хозяев помощи, которую они, разумеется, могли оказать... 	В это время обе фигуры выпрямились. Черные скафандры распахнулись, упали - и под знакомым прозрачным шлемом Коробов увидел бесконечно дорогое, разъяренное лицо Сенцова.

	9 	С опаской - как бы чего не задеть, не сдвинуть с места - пятеро космонавтов медленно пробирались по коридору чужой ракеты. 	Тот корабль, что спас людей в страшные минуты радиационной атаки, был ими покинут. Временно, как они говорили, но в душе каждый понимал, что дорогая сердцу ракета больше никогда не взлетит. Слишком велики были повреждения, причиненные взбесившимися роботами; в обшивке ракеты прорезаны два широких отверстия: одно в носовой части, второе - недалеко от кормы корабля. Ракета разгерметизирована, а главное - в полную негодность приведены кибернетические устройства, оказавшиеся как раз на пути раскаленных струй горелок. Восстановить их, как сказал после беглого осмотра Калве, невозможно, а лететь без них - нечего и думать. 	Поэтому космонавты сделали то единственное, что им оставалось: сняли с ракеты все, что могло представлять для них какую-нибудь ценность, и перенесли в чужой корабль. Здесь хоть можно сбросить скафандры, отдохнуть, обдумать свое положение и постараться найти хоть какой-то выход. Случилось непоправимое, умом они это понимали, но сердце отказывалось верить, что исчезла всякая надежда вернуться на Землю и что долгие годы - или сколько им еще осталось жить - они проведут на этом спутнике. Может быть, выражение "долгие годы" было даже чересчур оптимистичным. Из своей ракеты им удалось спасти лишь кислородный резерв. Демонтировать регенерационные установки в этих условиях, без специальных механизмов, невозможно. Правда, пока в чужой ракете еще есть свой кислород, но сколько его в резервуарах - неизвестно, подача может прекратиться в любую минуту. 	И если даже кислорода хватит надолго, все равно их ждут голод и жажда - после того как будут исчерпаны все запасы, имевшиеся на борту. Они ведь рассчитаны лишь на время рейса, с не очень большим резервом. 	Но, так или иначе, отсрочку космонавты получили, и сейчас медленно углублялись все дальше в помещения чужого корабля. 	Выйдя из шлюзовой камеры, они очутились в просторном и совершенно пустом зале. Здесь уже побывали Сенцов и Раин, но дальше они не сумели проникнуть, да и торопились к своим. Теперь же выход из зала нашелся легко. Все двинулись по коридору, пол его был выложен странными, неправильной формы плитками. Космонавты шли, и все время их преследовало чувство неловкости, какое охватывает человека, случайно попавшего в чужую квартиру в отсутствие хозяев, когда на каждом шагу открываются какие-то неожиданные, интимные, милые для посвященных, но ничего не значащие для посторонних подробности. 	Вне ракеты этого чувства не было, как не было и самого ощущения дома: слишком уж обширными, на земной взгляд, были и ангар, и весь спутник, и слишком явным было сугубо техническое назначение всех его помещений и устройств. Здесь же были другие масштабы, сравнимые с земными, и были те самые подробности и мелочи, какие только и делают живым всякое жилье, подробности, указывающие не только на мысль, но и на чувство разумного существа: узор пола, какие-то очень чистые, незаметно переходящие одна в другую краски стен - с разных точек зрения одно и то же место воспринималось то зеленым, то золотистым, а то вдруг густо-синим с неясными светлыми прожилками. Об эстетическом чувстве говорили и осветительные плафоны, и зеркальные пластины дверей: неведомым хозяевам корабля свойственно было, видимо, стремление к нарядности, к праздничному блеску, - а ведь для настоящего космопроходца всегда был и останется праздником каждый полет. Все это делало марсиан существами гораздо более близкими, хотя ощущение их технического превосходства заставляло смотреть на каждую смену красок, на каждую плитку пола, как на зашифрованное и непонятное пока откровение. 	- Как это все-таки красиво сделано... - задумчиво промолвил Сенцов. - Думаю, надо пройти в самый нос, расположиться там и сразу же... вот скотина! 	Переборка была прозрачной, и Сенцов с ходу налетел на нее. Несмотря на прозрачность, преграда, похоже, обладала твердостью легированной стали, и теперь Сенцов ожесточенно тер локоть скафандра. 	- Вот тебе и на... Что же, дальше пройти нельзя? 	- Вот именно... - подтвердил подошедший Раин. Он тщательно ощупал переборку - в ней не было и намека на дверь. 	- Так... - сразу помрачнев, процедил Сенцов. - Опять начинаются загадки. Не слишком ли? У меня пропадает всякое желание их разгадывать. Но придется поискать, как это заграждение убирается... 	- Только без меня, - торопливо проговорил Коробов, отступая назад. - Я тут что-либо нажимать или открывать категорически отказываюсь. Хватит с меня одного приключения! 	Сенцов усмехнулся, но на всякий случай тоже отошел подальше от перегородки. 	- Что же, - спросил сзади Азаров, - так и будем стоять в коридоре? 	Тогда Сенцов, рассердившись, решительно дернул ближайшую из боковых дверей. Она плавно укатилась вбок, в стену. Открылась обширная комната. Она производила странное впечатление: по двум стенам ее хитро переплетались прозрачные и непрозрачные трубки, стояли сосуды какой-то кактусообразной формы, низкие шкафчики - на их дверцах голубели вогнутые экраны. 	- Лаборатория, что ли? - сказал Сенцов. 	- По-моему, физическая, - отозвался Коробов. - Тут и гадать нечего, достаточно посмотреть на эти приборы. Вот, в самом углу стоит - видите? - чем это не маленькая тороидная установка... Они здесь явно занимались физическими экспериментами. 	- Но... - начал было Азаров. 	- Может быть, я не физик? - поинтересовался Коробов. - Может быть, ты забыл, у кого я учился? 	- Нет, я знаю, - сказал Азаров. - Но лаборатория эта, по-моему, все же химическая. Смотрите: эта сеть трубок, эти сосуды, это же вовсе не физика! У нас в лаборатории - в химико-технологическом, где я проходил практику - я ручаюсь, было такое же... 	- Ну, пусть Калве рассудит, - примирительно проговорил Коробов, уже не раз прибегавший к этому средству во время споров: Калве любил не столько спорить, сколько находить общую точку зрения. - Ведь верно, Лаймон, это - физика? 	- Не знаю, - хмуро ответил Калве. - Я не физик. И не химик тоже. Но обратите внимание на эти шкафчики с экранами. Даже некибернетику ясно, что это - портативные вычислительные устройства. А все эти трубочки, колбочки - эти колбочки и палочки, как я думаю, играют здесь чисто подсобную роль. Вычислители надо, может быть, охлаждать, а может быть - еще что-нибудь... 	- Так... - протянул Коробов. - Вот уж действительно - рассудил. Командир, твое мнение мы оставим напоследок. А по-твоему, Раин, это, конечно, не что иное, как обсерватория? Ты, конечно, предполагаешь именно это! 	- Я ничего не предполагаю! - сердито ответил Раин. - Я почти уверен, что это лаборатория, имеющая к астрономии самое непосредственное отношение. Всякий объективный наблюдатель, как например наш командир, должен будет это признать. Вот эта толстая труба, уходящая в сторону - вы можете поручиться, что это не рефрактор? Да смотрите же, один конец ее утоньшается, понятно - это окуляр... Командир! 	- Понятно, что нам ничего здесь не понятно, - сказал Сенцов. 	- Ах, вот как! - пробормотал Раин. - Так я вам сейчас докажу! 	Он широко шагнул вперед, намереваясь пересечь комнату и вблизи рассмотреть непонятное оборудование. То ли он неловко ступил, то ли пол оказался слишком скользким - но Раин все же поскользнулся, потерял равновесие, растерянно замахал руками... Падал он медленно - сказывалась небольшая, по сравнению с земной, сила тяжести - и, будь Раин без скафандра, он, конечно, сумел бы извернуться и удержаться на ногах. Скафандр же стеснял движения, и Раин растянулся во весь рост. Но только не на полу, а в воздухе... 	Четверо космонавтов застыли в тех позах, какие бессознательно приняли, рванувшись на помощь к товарищу. Да, Раин повис в воздухе, на расстоянии сантиметров тридцати от пола. Словно упав на слишком упругий матрац, он несколько раз качнулся вверх и вниз и наконец замер, напряженно вытянувшись, не двигая ни одним мускулом. Только глаза его умоляли о помощи. 	Сенцов первым сдвинулся с места, подошел - осторожно, при каждом шаге ощупывая пол носком ботинка. Нагнулся над Раиным и не смог удержать улыбки: очень уж комично выглядело лицо астронома - с изумленно поднятыми бровями, остекленелым взглядом, растерянно открытым ртом... 	- Ушибся? - заботливо спросил Сенцов. 	- Нет... Только подними, пожалуйста... - Раин едва шевелил губами. 	- Боишься? - торжествовал Сенцов. - Там, наверху, ты на меня покрикивал, а здесь сам испугался? 	- Ну, боюсь, - сердито ответил Раин. - Да ты что, в самом деле - смеешься? 	- Космонавт, - поучительно начал Сенцов, - это человек, который... 	Раин внезапно хитро прищурился, повернулся на бок, сильно ударил Сенцова под колени - командир растерянно сел, и опять-таки не на пол, а повис, застыл в сидячем положении. Как при невесомости... Но ведь здесь была тяжесть? 	- Вот так, - произнес Раин. Голос его выдавал мрачное удовлетворение. Он медленно уселся на том невидимом, на чем лежал, затем осторожно встал и протянул руку Сенцову. 	- Я не злопамятен, - милостиво сказал астроном. 	Но Сенцов поднялся сам, попытался нащупать рукой то "что-то", на чем он только что сидел. Но стоило ему встать, как "что-то" сразу исчезло. Руки встречали лишь пустоту... 	- Фантасмагория! - сказал Сенцов. - А ну-ка... 	Он начал сгибать ноги, словно усаживаясь. И действительно, как и перед этим - сел. За ним опять уселся Раин. Войдя в комнату, разместились и другие - повисли в воздухе в сидячих позах друг подле друга. 	- Такая, значит, мебель, - подвел итоги Коробов. - Где хочешь, там и садишься. А что такое? Газовой струи нет, магнитному полю нас не удержать - мы же не магнитные... Вот и еще одна загадка. Не связана ли она с рисунком пола? Узор ведь не нарисован. Это - металлическая сеть в полу. - Он на минуту задумался. - А зачем это вообще? Вижу только одно объяснение: экономия веса в полете. Может быть, в этой каюте их десять жило. Значит - десять коек, десять стульев и прочее. А тут ничего. Пустота - и не пустота. Стоят где-то какие-то устройства, и все. И наверное устройства эти компактны и легки. Еще одно доказательство уровня техники... 	- А сколько еще будет... - откликнулся Сенцов, и непонятно было - произнес он это мечтательно или предостерегающе. 	- Комфортабельная лаборатория, - сказал Раин. Затем лег и с удовольствием произнес: 	- Удобно... 	Остальные космонавты с любопытством оглядывали странное помещение. Азаров встал, попробовал усесться в другом месте - сел, в третьем - то же самое. Очевидно, сесть и даже лечь можно было в любом месте комнаты. Сенцов подсунул под себя руку, сказал: 	- Теперь чувствую - пружинит... Знаете, что я думаю? Это тот же воздух, но уплотненный. Не сжатый, понимаете, а как-то уплотняющийся в нужном объеме. Интересно: сидишь на нем - веса своего не чувствуешь. Даже в такой степени, как мы здесь привыкли... 	Приборов или аппаратов в этой части каюты не было, хотя она была настолько просторной, что в ней, по словам Азарова, могла танцевать не одна пара. Против этого определения никто не возразил, потому что в танцах Азаров слыл авторитетом. На стенах виднелись какие-то головки, кнопки - нажимать их и вообще что-нибудь трогать Сенцов тут же категорически запретил, хотя у самого в пальцах появился легкий зуд. 	- Нельзя, - сказал он в ответ на обиженное возражение Азарова. - Здесь происходят чудеса и без нашего вмешательства, а уж коли мы начнем вмешиваться... Не говоря уже о том, что хозяева могут обидеться... 	Насчет хозяев он сказал с неким умыслом. Космонавты были утомлены вереницей неприятных событий, и следовало дать ребятам возможность выговориться, отвести душу... А о хозяевах спутника и этого корабля наверняка захотят поговорить все. 	Так оно и получилось. Азаров проглотил приманку с быстротой, о которой только мечтается заядлым рыболовам, каким и был Сенцов. 	- Насчет хозяев - это старая песня, - сказал Азаров. - Кто их видел? Никто. Кто видел хотя бы их след? Тоже никто. Уж если ни один из них не счел нужным показаться во время всех этих событий, значит на всем спутнике нет ни одной живой души. Тут - только автоматы. 	- Допустим, - отозвался Коробов. - Их, действительно, сейчас может и не быть на спутнике. И тем не менее не исключено, что в любую минуту они могут появиться здесь. 	- Откуда? - запальчиво спросил Азаров. - Из твоей головы? Она у тебя такая... горячая? 	Коробов высокомерно пропустил этот выпад мимо ушей. 	- Почему из головы? С планеты... От Марса нас отделяют всего двадцать три тысячи километров. Для такой вот ракеты - расстояние пустяковое. Предположим, что спутник действительно автоматизирован до предела. Но время от времени сюда могут являться и его настоящие хозяева - ну, для контроля, что ли, для наладки... А кто может поручиться, что те же автоматы не сообщили им о нашем прибытии и сейчас их ракета не находится где-нибудь поблизости? 	- Поручиться, конечно, трудно... - сказал Раин. - Но все же это кажется маловероятным. 	- Почему? 	- Потому, что это не дает ответа на один вопрос: почему в течение всех этих лет никто из них, обладая такой первоклассной стартовой площадкой для космических путешествий, как этот спутник, и такими кораблями, как тот, в котором мы находимся (он похлопал ладонью по невидимому ложу), - почему они до сих пор не посетили Земли? 	- Мы тут с Калве походили по спутнику... - продолжал Коробов. - То, что мы видели, наводит на мысль, что культура производства таких машин у них была высока... 	- Правильно, - подтвердил Раин. - Мы в этом убедились, идя по ракете. Всякое изобретение, предназначенное для использования его людьми, вначале - только голый механизм. Потом, чем дальше растет культура, вернее - традиция производства, тем более становится усовершенствований не только чисто технических, но, я бы сказал, и бытовых. Так возникают приемники, холодильники, установки кондиционированного воздуха в автомобилях. Так станок красят не в какую попало, а в самую приятную для взгляда, не мешающую работать, краску. Так рукоятка рычага приобретает постепенно единственно правильную форму... 	- Здесь это именно на таком уровне, - кивнул Сенцов. 	- Да. А что следует вслед за этим? 	Сенцов ответил: 	- Следует принципиально новое изобретение, и все начинается сначала... 	- Но куда их увело это новое изобретение? 	- Вопрос не новый, - сказал Сенцов. 	- Тем не менее, закономерный. Ответ может быть, как я считаю, только один: они не посетили нас потому, что их здесь давно нет. 	- Как давно? - спросил Азаров. 	- Нельзя даже гадать. Этот слой пыли здесь, где ей браться, строго говоря, неоткуда, мог откладываться годы - или тысячелетия... 	- Но что же могло произойти на планете? 	- А почему обязательно на планете? 	- Ну, знаешь ли, - сказал Коробов, - это уже несерьезный разговор. Что же, по-твоему... 	Сенцов с удовольствием слушал, как три голоса звучали, переплетаясь... Кстати, почему только три? 	Сенцов перевел взгляд на Калве. Кибернетик как вошел в каюту, так и стоял возле двери, даже не присел, только положил на пол свой мешок с водой (мешок лег прямо на пол, под ним ничего не образовалось). Калве даже не открыл, как другие теперь, шлема скафандра, и лицо его за отблескивавшей пластмассой было плохо различимо. Может быть, он уже видел новые, надвигающиеся опасности? Или его все еще мучило чувство вины за неразгаданную вовремя серую массу? 	- Лаймон, а ты как думаешь? - спросил Сенцов. - Слышишь, Лаймон?.. 	Калве не пошевелился. Тогда Сенцов встал, подошел к нему, крепко тряхнул. Калве медленно откинул шлем, но глаза его упрямо прятались за веками. 	- Да что с тобой? 	- Ничего... - ответил Калве, едва разжав губы. - Устал. 	- Так хоть сядь, отдохни... 	- Да, благодарю, - сказал Калве вежливо. - Я действительно сяду, отдохну... 	Он уселся, откинул голову, закрыл глаза. Спор прервался, все с тревогой взглянули на Калве. 	- Ну, так до чего же договорились? - весело спросил Сенцов. 	- До того, что на хозяев рассчитывать не приходится, - грустно ответил Коробов. - Выбираться придется самим... Ну, ладно об этом - еще успеем... Вы бы хоть рассказали, как вам удалось спастись. 	- Это у него спрашивайте, - Сенцов мотнул головой в сторону Раина. - Спасал он, а я играл чисто, так сказать, страдательную роль... Очнулся я в тамбуре ракеты, а потерял сознание еще внизу. Это он и люк разыскал, и меня перетащил... Как это ему удалось - не понимаю... 	- Я и сам не понимаю, - пожал плечами Раин. - Может быть, это был вовсе и не я? 	- Ну, а потом мы быстро обошли тот самый зал - думали хотя бы определить, откуда поступает кислород и нельзя ли, пусть частично, зарядить наши баллоны. Надежда, конечно, фантастическая, никаких баллонов и зарядных установок мы не нашли. Даже выход из зала в коридор не стали осматривать: хотелось скорее выбраться к вам, да и, кроме того, надоели уже всякие неожиданности, вроде дверей, которые не желают открываться... 	Коробов смущенно закашлялся. 	- Ну, все хорошо, что хорошо кончается... Словом, на скафандры мы наткнулись совершенно случайно. Просто потому, что они помещаются в нишах в самом зале. Ну, и нам, естественно, пришло в голову - испробовать, а нет ли в скафандрах кислородного заряда. 	- Это не нам, а тебе пришло в голову, - сказал Раин. - И, следовательно, спас положение ты. Я бы на это никогда не решился. Шутка ли - надеть чужой скафандр, на котором ни баллонов нет и вообще ничего похожего... 	- По правде говоря, я все это помню очень смутно, - признался Сенцов. - Не удивительно: только что лежал без сознания. Да, верите - не помню, как это было...
 	А было так: 	- Ага, вот что - скафандры! - сказал Сенцов. 	Двенадцать скафандров стояли, распяленные зажимами. Это не могло быть ничем иным как скафандрами, и рассчитаны они были на прямоходящих, с двумя верхними и двумя нижними конечностями. Только высотой они были, пожалуй, не меньше двух метров. 	- Ну, вот... - проговорил Сенцов. - Вот такими они и были... 	Забыв о поисках кислорода, оба рассматривали скафандры, мяли пальцами материал, вглядывались... Сделаны они были из непонятного - наощупь мягкого, эластичного вещества черного цвета. 	- Да, это были великаны, - тихо сказал Раин. 	- Почему только шлемы у них непрозрачные, - промолвил Сенцов негромко, будто разговаривая сам с собой. - А ну-ка... 	Он осторожно высвободил из зажимов один скафандр. 	- Помоги... - и не снимая своего, он сунул ноги в чужой скафандр, напоминавший комбинезон с расстегнутым от ворота до пояса верхом. 	- Ты в нем утонешь, - предостерег Раин. 	Сенцов влез в комбинезон - рукава и штаны съежились гармошкой - и ворчливо ответил: 	- Ладно, ладно, - утону... Только как его застегивают? 	- На одну пуговицу, как летний костюм, - сердито пробормотал Раин. - Может быть, все-таки есть дела более срочные, чем примерять скафандр "на вырост"?.. 	- На пуговицу? - с сомнением сказал Сенцов. Пуговица, на которую указал Раин, находилась там, где была бы пряжка пояса - если бы скафандры имели пояса. Командир скептически повертел пуговицу двумя пальцами. Она послушно повернулась - и разрез комбинезона начал медленно исчезать, словно невидимая "молния" соединила оба края так, что не оставалось даже следа. 	- Можно и на пуговицу, - победоносно сказал Сенцов. - Ага, а это, очевидно, для шлема... Ясно. Ну, одевайся. 	- Зачем? - спросил Раин. 	- Сейчас я надену шлем. Не думаю, чтобы скафандры стояли у них не готовыми к выходу - это противоречит требованиям космоса. Значит, в них должен быть кислород. Мы обретем свободу передвижения. 	- А если... Ведь нет же баллонов! 	- А если - тогда... Э, тогда ты еще раз спасешь меня. 	...Через несколько минут оба, с надетыми шлемами, уже стояли перед входным люком. Странно - кислород в скафандры поступал, хотя никаких баллонов и не было. 	За ними захлопнулась дверь, закрывая вход в ракету. Потом стал медленно втягиваться люк. 	- Смотри! - вскричал Раин. - Смотри - свет!.. 	Сенцов его не услышал: радиосвязь в этих скафандрах - если она вообще была - включить они не сумели. Раин не видел и лица Сенцова: снаружи шлемы казались непрозрачными, хотя изнутри все было отлично видно. Но Сенцов и сам увидел свет и порывисто поднял обе руки, словно вместо этого неверного, дрожащего сумеречного освещения появилось настоящее земное солнце... 	Медленно они пересекли зал. Руки и ноги тонули в складках скафандров. Оба думали об одном и том же: раз есть свет - почему бы и дверям не оказаться в порядке?.. 	И действительно, дверь открылась легко, словно это и не она заставила их пережить нелегкие минуты. Сенцов бросил прощальный взгляд на чужую ракету. 	- Ну, - сказал он ей, - пока... 	Но, конечно, он не думал, что свидание состоится так скоро и таким образом. Иначе он, возможно, и не стал бы говорить "пока".
 	- В общем, я забыл, ребята, - повторил Сенцов. - Да что об этом... А вот что интересно: из ваших объяснений я понял, почему мы оказались взаперти. Но отчего механизмы снова начали действовать? 	Коробов взглянул на Калве. Тот по-прежнему сидел с закрытыми глазами, нельзя было сказать - спит он или слушает разговор. Коробов потянул его за рукав. Тогда Калве медленно, как сквозь сон ответил: 	- Что же удивительного? Машина такой мощности имеет возможность вместо неисправной подключить другую секцию... А может быть, это вещество регенерирует. Не разобравшись, трудно сказать. 	- И все же - так ли уж она мощна, эта машина? - усомнился Раин. - Ведь и мы теперь умеем в небольших объемах сосредотачивать миллиарды ячеек, и все же результаты... 	- Дело не только в объеме, - откликнулся Калве, - и не только в количестве. Дело в том, что у нас пока еще каждая ячейка имеет только одну функцию, очень мало вариантов соединения. Если же у них здесь действительно подобие нервных клеток, то они обладают таким громадным количеством вариантов и функций, что у них каждая ячейка работает за сотню наших. Вот когда сюда прилетят наши специалисты... 	Он умолк, и все тут же подумали о специалистах, которые сюда все-таки прилетят. 	- Да... - протянул Коробов. - Но каким образом ваш счетчик оказался в ангаре совсем в другой стороне? Он ведь и сбил нас с толку... 	- Какой счетчик? - недоуменно спросил Сенцов. 	- Да вот этот! - ответил Коробов, доставая злополучный приборчик из кармана. 	- Мы не брали никакого счетчика, - сказал Раин. - Или, может, ты брал? 	- Нет, я не брал. Постой-ка, постой... Ну, конечно! 	Он сжал счетчик в руке, выпрямился. 	- Действительно, наш... Ленинградская марка... Но как он... А может быть, вы сами? А? Петро? Лаймон? 	- Дай-ка... - сказал Раин. Взял счетчик, приблизив его к глазам. Осмотрел. Усмехнулся. 	- Нет, не наш... 	- По-твоему, марсиане пользуются земными счетчиками? 	Вместо ответа Раин указал на чуть заметную метку на торце прибора. 	- Читай: "А-4"... Четвертая автоматическая, - торжествующе сказал он. - Это счетчик с автоматической ракеты. Только как он сюда попал? 	- Глаза астронома, - медленно проговорил Сенцов, и голос его был грустен и взгляд печален, хотя в словах и крылась ирония. - Твоему зрению позавидуешь... И любознательности тоже: как же он сюда попал, счетчик? Попал-то просто - значит, до нас здесь побывала хотя бы одна из автоматических ракет. Да, конечно, понимаю: это ведь событие, это опять открытие - проясняется судьба автоматических ракет... Но ведь это были корабли... Какие корабли: мощь и устремление! Погибли... - И, помолчав секунду, закончил уже другим тоном: 	- Еще одна задачка... Вот и работа нам нашлась: разузнать, что стало с той ракетой. 	- Должно быть, то же самое, что с нашей, - сказал Азаров. - Эти автоматы, по-моему, специально натренированы - приготовлять из всех ракет, что попадают им под руку, колбасную начинку. 	- Но зачем? - спросил Сенцов. 	Никто ему не ответил. Калве опять закрыл глаза, лицо его стало суровым, как будто он целиком выключился из этой обстановки и думал о чем-то важном и очень отвлеченном. Коробов встал, снова начал расхаживать по каюте, подходил то к одной, то к другой стене, внимательно разглядывал головки, кнопки, пустые рамки, что-то бормотал или даже напевал под нос. Насупившийся Азаров следил за ним глазами, не поворачивая головы. Наконец, когда Коробов запел особенно громко и особенно фальшиво, Азаров, не вытерпев, сказал: 	- Ну, маэстро, нельзя же... Не мелькай перед глазами и не пой - тут и без твоего музицирования нехорошо... 	Коробов, ничуть не обидевшись, тотчас же умолк. 	- Ну, что ж, так и будем молчать? - спросил Сенцов. - Положение наше, как говорится, не самое веселое. Но вот мы с Раиным, например, вообще думали, что конец пришел! И все же на этот раз автоматы нас не одолели... 	- Но в будущем это не исключено! - заметил Азаров. 	- Ну-ну, не так-то это просто, - успокаивающе сказал. Сенцов. - В конце концов нас пятеро - это больше, чем тысяча автоматов. 	- Но пока счет не в нашу пользу... 	- Все это было слишком неожиданно. При подготовке космонавтов на Земле пока еще не читают курса поведения в чужих мирах, - проговорил Сенцов. 	- Скоро начнут, - заверил Коробов. 	- Да, если мы сможем добраться до Земли или хотя бы сообщить на Землю обо всем случившемся, - сказал Сенцов. - Мы не имеем права подвергать риску другие корабли, которые, безусловно, еще пойдут к Марсу. 	Так сформулировал он две основные задачи, вставшие перед космонавтами: задача-максимум - спастись самим, добраться до Земли; задача-минимум - сообщить на Землю о случившемся, хотя бы в самых общих чертах, чтобы следующая экспедиция не повторила ошибок. 	- Но в чем же, в чем заключаются наши ошибки? - спросил Раин. - Ну, хорошо, мы с тобой могли и не выйти на поверхность. В таком случае мы все пятеро оказались бы вместе с ракетой в ангаре. Ну, а потом? Чем объяснить нападение роботов? Опять нашей ошибкой? Какой? 	- Не знаю... - ответил Сенцов. - Но это-то нам и надо установить, чтобы на нашем опыте учились другие. Трудно, конечно, сказать, чем руководствуются роботы и логические устройства другого мира... 	- Программой, - внезапно, не открывая глаз, сказал Калве. - Только программой... 	- А почему у них должна быть такая программа, чтобы уничтожать чужие ракеты? Ведь на такой редкий случай вряд ли могло быть выработано руководство? 	Калве открыл глаза, сел прямо. 	- В том-то и дело, что такой программы не было, - нехотя проговорил он. - В том-то и беда... 	- Что-то уж очень туманно... - откровенно сознался Сенцов. - Ты, Лаймон, давай-ка без загадок и иносказаний. 	Калве хмуро посмотрел на Сенцова. 	- Вспомни, - обратился он к Раину, - ты по дороге сюда упоминал, что в поисках входа в этот корабль сначала наткнулся на другой люк и открыть его тебе не удалось. 	- Ну, действительно, так и было, - сказал Раин. - А при чем... 	- Подожди минутку... - Калве резко вытянул руку. - На каком расстоянии этот люк находился от кормы корабля? 	- На каком? Ну... приблизительно метров десять, двенадцать, - сказал Раин. 	- Ну, вот... А вы обратили внимание, в каких именно местах автоматы прорезали оболочку нашей ракеты? 	- Погоди, погоди! - Сенцов внезапно приподнялся с места. - Два отверстия... Одно в носовой части, другое... 	- На расстоянии приблизительно двенадцати метров от кормы, - закончил Калве. - Теперь вам ясно? Автоматы не имели такой программы - разрушить ракету. Наоборот... 	- Починить, что ли? - с ехидцей спросил Азаров. 	- Мне стыдно, - сказал Калве вместо ответа. - Я должен вам признаться, что мне больно и стыдно за себя. Я ведь считаюсь специалистом в этой области, как вы знаете, участвовал в разработке многих систем - кибернетических систем самого разного назначения... 	- Это мы знаем, - подтвердил Сенцов. 	- Ошибка, о которой вы говорите, - это моя ошибка. Я не предусмотрел, хотя, если бы нашлось время поразмыслить, я бы наверняка догадался... 	- К сожалению, у нас этого времени не было, - вмешался Коробов. - Не так развивались события, чтобы сидеть и размышлять... 	- Когда я увидел эти автоматы, шнырявшие вокруг ракеты и подававшие какие-то сигналы, - продолжал Калве уже более твердым голосом, - я должен был задать себе вопрос: а что им нужно? Зачем они тут и что их интересует? 	- Мы задавали себе такой вопрос, - сказал Коробов. 	- Да. Но нас тогда интересовало другое: не нанесут ли они какого-либо вреда ракете. Мы подождали и убедились, что никакого непосредственного - подчеркиваю: непосредственного вреда они ракете не наносят... И мы успокоились за ракету... 	- И еще больше забеспокоились о вас, - сказал Коробов Раину. 	- Мы не стали ломать голову над вопросом: а чего же все-таки ищут эти лягушки? - продолжал Калве. - И напрасно... 	- Я начинаю понимать... - пробормотал Сенцов. 	- Вот-вот... Логически рассуждая, что должно произойти с ракетой, когда она возвращается на свою базу из космического рейса? Вы - пилоты, вы лучше знаете... 	- Ну, естественно, она должна подвергнуться осмотру, контролю... 	- Вот именно. И ее подвергли осмотру. Ее осматривали автоматы. Осматривали, конечно, не в буквальном смысле слова. Очевидно, в их ракетах - хотя бы в этой самой - в определенных точках вмонтированы какие-то датчики, которые в ответ на запрос автоматов-информаторов дают сведения о состоянии ракеты, о работе ее отдельных узлов и механизмов. Это ведь понятно: при их технике люди, очевидно, избавлены от всякой скучной работы, они давно достигли того, к чему стремимся и мы. Так допустим, что эти автоматы требовали таких сведений... 	- И они их, естественно, не получили, - сказал Сенцов. 	- Конечно - потому что наша ракета устроена совершенно иначе, и на такой контроль не рассчитана... Но при программировании действий автоматов, как я уже сказал, прибытие чужих ракет предусмотрено, разумеется, не было. А какой вывод должно было сделать из этого логическое устройство, управляющее автоматами? 	Калве сделал паузу. Все сумрачно молчали. 	- Вывод, что ракета неисправна. Если кибернетическая централь получает от своих рецепторов сплошные нули, то... Далее, автоматы, очевидно, отметили, что в ракете не открылся ни один люк. 	- Как же не открылся? - сказал Коробов. - А мы с тобой что - сквозь оболочку вышли, что ли? 	К его изумлению Калве кивнул головой. 	- Вот именно. Для них - именно сквозь оболочку, это ты очень хорошо сказал. Ведь автоматы искали люки именно в тех местах, где они расположены у их ракет: в носовой части и у кормы - на расстоянии... 	- Десяти-двенадцати метров! - вставил Раин. 	- Совершенно правильно. Ведь даже такое мощное кибернетическое устройство - это не мозг... Оно повинуется программе, а в этой программе могло быть предусмотрено что угодно, кроме того, что люк из определенного места ракеты переместился на десяток метров в сторону! 	- Да, это незачем было предусматривать, - признал Сенцов. 	- Вот видите! Зато можно было предусмотреть другое: что люки - очевидно, такие случаи у них бывали - при пролете корабля сквозь атмосферу чужой планеты или вследствие иных причин - могли выйти из строя... 	- Завариться или заклиниться от удара метеорита, - сказал Коробов, - или... 	- Это неважно. Факт тот, что в таких случаях киберустройства, очевидно, должны были попытаться вскрыть люки, чтобы помочь выйти экипажу или хотя бы чтобы дать возможность проникнуть в ракету снаружи, извлечь материалы экспедиции, заняться ремонтом корабля... И вот в действие были приведены автоматы, которые начали вырезать люки. 	- Вырезанные ими отверстия были уже люков этой ракеты, - возразил Азаров. 	- Это как раз понятно, - вмешался Сенцов. - И я бы так поступил. Они вырезали отверстия в крышках люков: крышку потом легко заменить... 	- Ну, вот, - сказал Калве. - Вот, я считаю, разгадка того, что произошло с ракетой. Возможно, все это не так просто. Не исключено, что... 	- Подожди! - прервал его Азаров. - А почему эти автоматы начали действовать с таким замедлением? 	Калве помолчал. 	- Я думаю, - сказал он затем, - что тут сыграли роль... мы сами. Автоматы, безусловно, реагируют на присутствие людей - или как по-вашему надо их называть... Возможно, люди нашли бы другой выход. В таком случае в кибернетический центр была бы послана соответствующая команда. Недаром у меня все время было такое чувство, что за мной наблюдают... Это была выжидательная пауза. Ведь автоматы и управляющий ими центр не могут мыслить. И они не могут понять, что мы появились именно из ракеты, а не извне. Вот почему они ждали! Но программа не была изменена... 	Калве умолк. Никто не продолжал разговоров. Всем стало вдруг по-настоящему страшно: если уже один факт их появления здесь привел в действие целую когорту механизмов, то чего можно ожидать в дальнейшем? Какой может быть реакция на каждый их шаг? Невозможно ведь заранее предусмотреть все последствия, к тому же объяснять уже происшедшие события все-таки куда легче, чем предугадывать новые... И вообще, всегда ли будет понятна и доступна людям логика хозяев спутника, пережданная или завещанная ими своим механизмам и приборам? Это - если даже предположить, что сейчас космонавты объясняют все правильно... 	- Мы должны научиться предсказывать, - упрямо сказал Калве, отвечая своим мыслям. - Логика - это математика, а математика во Вселенной одна. 	Но Сенцов медленно покачал головой. Математика одна, но как далеко она могла уйти? Нет, верить спутнику нельзя... 	- Как понятие - математика одна, да... - задумчиво произнес и Раин. - Но конкретно... Кто знает? Кто скажет, что именно может произойти в этой каюте через минуту? Может быть, нам следовало что-то сделать? Где-то доложить, чтобы не вызвать никаких нежелательных действий? Но что? Лаймон, как ты думаешь? 	- Это очень важно, - тихо проговорил Калве. - Но я не могу... Если бы хоть знать, кто они, какие... Пока можно сказать лишь, что они были живыми. Признаюсь откровенно: теперь мне будет немного страшно выйти из ракеты... 	Соглашаясь, все молча наклонили головы. 	- Так нельзя... Нельзя, товарищи... - проговорил Раин, и голос его был умоляющим. - Неужели нам не постичь машинной логики? Ведь все, что произошло до сих пор, нам понятно... Будущее? Если мы не выйдем - гибель неотвратима. Подумайте! Лаймон, ты же специалист (Калве выразительно пожал плечами). Ведь все здесь, так сказать, сделано почти для нас! По нам! А это значит, что в общих чертах они действительно были похожи на нас. Кстати, об этом же свидетельствуют скафандры!... Марсиане они или не марсиане, но они должны быть очень близки нам по строению. И поступать надо так, словно они - это мы... 	- Это и странно, - сказал Сенцов. - Ведь все-таки трудно предположить, что форма бытия Разума исчерпывается человекоподобными. 	- Соображения целесообразности... - начал Коробов. 	- Ну и что? Мы ходим на двух ногах, животные - на четырех. Четырех ног хватает с избытком... А у насекомых - шесть, у пауков, крабов, осьминогов - восемь, у других членистоногих - и того больше. При чем же тут целесообразность? Очевидно, все зависит от конкретных условий... 	- Разумеется, - сказал Раин. - А это значит, что на той планете, откуда они родом, условия в основном не отличаются от наших... 	- Хорошо, - прервал его Сенцов, которому новый научный спор сейчас вовсе не казался необходимым. - На досуге мы поговорим и о планете. А сейчас важно другое... Раз иной нет, примем как рабочую гипотезу: они - это мы. Хоть я и не очень... И наши ошибки и опасности, угрожающие нашим экипажам как во время облета Марса, так и при посадке на Деймос, нам теперь - будем считать - в общих чертах ясны. Значит, остается только решить те задачи, которые выдвигает обстановка: задачу отлета и задачу связи, а вернее наоборот: задачу связи с Землей и задачу отлета. Вот над чем надо думать... 	В каюте воцарилось молчание. Но, очевидно, сразу решать столь сложные проблемы было не под силу даже им: никто не предлагал хотя бы пути, на котором следовало искать решение. Да и что можно было предположить? Корабль непоправимо выведен из строя, при нападении роботов пострадала и рация дальней связи, так что с ее помощью сообщить что-либо на Землю невозможно. 	Поэтому Сенцов, видя, что товарищи немного отдохнули, приказал возобновить переноску снятых с земной ракеты грузов. Все выходили из ракеты медленно, с опаской. Но ничего страшного не произошло. Космонавты принялись за дело. Перетащили все, что еще могло пригодиться, и кроме того - катушки с результатами научных наблюдений, записями телемагнитографов, рулоны диаграмм, вычерченных самописцами за время полета, бортжурнал, некоторые уцелевшие приборы и даже личные вещи. 	Затем они подкрепились, и Сенцов приказал отдыхать. 	После тщательного осмотра коридора оказалось, что здесь на каждого приходилась одна каюта-лаборатория да еще семь оставалось пустыми. Впрочем, это не радовало: в своей ракете было "хоть и в тесноте, но не в обиде", как сказал Калве, очень уважавший русские поговорки. 	Детальное обследование кают показало, что место для спанья находилось, очевидно, в одном определенном углу: там было несколько кнопок, особый свет. 	Сенцову казалось, что едва доберется он до невидимого убаюкивающего ложа, как моментально уснет. Но стоило лечь, закрыть глаза, и сон ушел. 	В конце концов все они уцелели. Потеря ракеты, конечно, значительно усложняла положение. Но, убеждал себя Сенцов, могло быть и похуже, если бы, например, в полете в ракету просто врезался основательный метеор. Будем считать, что случившееся пока не вышло за рамки тех неприятностей и неудобств, к которым следовало быть готовым каждому космонавту еще перед вылетом за пределы атмосферы. А космонавтам стоит только отдохнуть, и они обязательно что-нибудь придумают... 	Сенцов лежал смертельно усталый и знал, что не заснет, пока не найдет хотя бы направления, в котором следует действовать. Но сейчас утомленная мысль бродила будто в темной пещере, и нигде, ни в одной стороне не виделось светлого пятна выхода. Всюду - глухая стена... 	Космонавт встал, вышел из каюты. Подошел к прозрачной перегородке. Продолжавшийся за нею коридор через несколько метров упирался в дверь, - за ней, видимо, и находилась рубка. Воровато оглянувшись, Сенцов, вопреки собственному запрету, попытался как-нибудь сдвинуть перегородку. Это ему не удалось, и тогда он начал медленно ходить взад и вперед, стараясь ненароком не разбудить других. 	У двери каюты, где поместился Раин, он прислушался: астроном всегда имел обыкновение похрапывать во сне. Действительно, из-за двери доносились едва уловимые звуки. Сенцов тихо приоткрыл дверь - и остановился, изумленный. 	Раин вовсе не спал. Он сидел у стола и слушал Калве, что-то говорившего ему вполголоса. 	Сенцов хотел было выругать их за нарушение приказа, но тут же спохватился: а сам?.. Ясно, мысль о спасении занимала не его одного и каждый искал выход. Он вопросительно взглянул сначала на Калве, потом на Раина. Раин грустно поднял брови, Калве отрицательно покачал головой. 	Сенцов присел рядом с Раиным. И тут же в открытую дверь заглянул Коробов и, усмехнувшись, вошел в каюту. За ним - Азаров. Все снова были в сборе. 	- Ну, раз пришли - предлагайте, - сказал Сенцов. 	- Да мы тут думали... - сказал Раин. - Восстановить никак нельзя? 	- Никак, - коротко ответил Сенцов. 	- Мне все же кажется, - начал Калве несмело, - мне лично кажется, что мы могли бы воспользоваться этой ракетой, не так ли? В конце концов, это тоже космический корабль, и... - Он умолк, поочередно вглядываясь в лицо каждого пилота. 	- Это действительно тоже космический корабль, - терпеливо ответил Коробов, - в этом ты прав. И велосипед, и гоночный автомобиль - транспорт. Но посади велосипедиста на гоночную машину и предложи ему ночью добраться, скажем, от Риги до Москвы. Учти, что он ни разу в жизни не управлял автомобилем. Учти, что он может пользоваться только картой мира в масштабе один к двадцати миллионам. У него из ста шансов - десять расколоть машину еще в гараже, и восемьдесят девять - свалиться в кювет на первом же повороте. При всем этом у него раз в десять больше возможностей добраться до цели, чем у нас. 	- Куда в десять - в сто! - сказал Сенцов. - Он хоть знает, что автомобиль надо заправить бензином. А что мы знаем об этой ракете? 	- К тому же, Москва стоит на месте, - добавил Азаров. - Земля - нет. 	- Число вещей, которых мы не знаем об этой ракете, очень велико, - продолжал Сенцов. - Как проникнуть в рубку? Как ракета управляется? Как выводится из ангара? Какие ускорения развивает? Этих "как?" очень много. Но главное - даже не это... Будь мы сейчас в рубке, у пульта управления - все равно я бы не решился нажать хоть одну кнопку... 	- Почему? - насторожился Азаров. 	- Опять-таки по той же причине. Эту ракету строили не люди, а иные существа. Мы не знаем образа и ритма их жизни, привычек, потребностей. Может быть, для них являются естественными такие вещи, которые для нас смертельны. То, что мы пока ни с чем таким не столкнулись, еще ничего не значит. У нас все-таки нет доказательств того, что они мыслили и чувствовали так же, как мы. И пока мы таких доказательств не найдем, эти существа останутся для нас тайной за семью печатями. А мы их не найдем, если только не встретим кого-либо из хозяев, на что надежды, как вы сами знаете, мало... 	- Так что же делать? - тихо спросил Калве. 	- Отдыхать! А затем пойдем еще раз к нашей ракете и на месте посмотрим - не удастся ли все же смонтировать передатчик из остатков раций и запасных частей. Не забывайте, первая задача - связь! Ну, утро, как говорится, вечера мудренее... Унывать еще рано. И помните, братцы, космонавты - это люди, которые побеждают на кораблях, а если придется - и без кораблей! 	Он встал, но никто не торопился расходиться. И тогда Калве тоже поднялся с места - высокий, тяжелый, - он грозно навис над Сенцовым. 	- Вы хотите доказательств? - спросил он резким тонким голосом. - Хорошо, вы их получите. Я их искаю, то есть ищу! 	- Что же, - сказал Сенцов, серьезно глядя на Калве. - Я повторяю: никаких авантюр, никакого ненужного риска допущено не будет. В конце концов, здесь немедленная гибель нам не угрожает, а работать для блага людей можно и на спутнике. Вот если будут действительно серьезные доказательства того, что полет на чужой ракете не грозит нам никакими опасностями - сверх обычной нормы, конечно, и если мы найдем способ управлять кораблем - тогда мы, безусловно, полетим. 	- Я найду! - твердо сказал Калве. 	Странно - после этого заявления Калве, человека, казалось, меньше всех смыслившего во всякой технике, кроме кибернетических машин, у всех на душе стало как-то легче. Не выход, и даже не путь к выходу, а все же какой-то краешек надежды... 	- Вот так... - сказал Сенцов. - А что ты думаешь насчет доказательств, Игнатьич? 	Ответа не последовало: Коробов, улегшись навзничь, мгновенно уснул. 	- Вот так... - сказал Сенцов и вдруг сам почувствовал, что больше не в состоянии бодрствовать ни единой минуты. Он тоже откинулся на спину. Приятно было лежать, когда рядом находились товарищи... Он зевнул и заснул, еще не закончив зевка. 	Пример оказался заразительным. Калве лень было даже улечься, он уснул прямо так, сидя, откинув голову. Раин уютно похрапывал. Ровный голубой свет освещал пятерых спящих; ни единый шорох, ни одно движение не тревожили их. Шли часы, и Деймос все так же мчался вокруг Марса по своей веками исхоженной орбите.

	10 	Когда проснулись и позавтракали, Сенцов сразу же задал всем работу. 	Все взялись за дело охотно, даже с какой-то одержимостью. 	Надо было начать как-то разбираться хотя бы в основах окружавшей их техники. Кто знает, может быть именно этим путем они, пусть постепенно, придут к овладению чужим кораблем. Для этого необходимо тщательно исследовать робот, оставшийся на месте битвы механизмов. Он был поврежден, когда вспыхнуло топливо, и можно было попробовать его разобрать. Заняться этим решили Сенцов и Раин. 	С роботом справиться оказалось нелегко. С трудом удалось электрическим резаком разрезать его поврежденную пламенем оболочку. Как и ожидали, под колпаком ничего похожего на кибернетическое устройство не нашлось. Было всего несколько приборов - какие-то непрозрачные цилиндры и небольшие прямоугольные ящички. На блестящих стержнях, которые могли служить выводами, Сенцов при помощи тестера обнаружил слабое напряжение. Стерженьки эти входили в углубления в цилиндрах, туда же тянулись гибкие ленты непонятного назначения. 	Самым интересным в автоматах оказались их рычаги-щупальцы. Сенцов и Раин долго пытались сквозь сверхтвердую броню из незнакомого металла добраться до системы рычагов, но так и не смогли этого сделать: самих рычагов просто не было. То, что космонавты принимали за предохраняющую оболочку, и оказалось механизмом - без сочленений, без всяких деталей, твердый и в то же время необычайно гибкий монолит. Чем он приводился в движение, оставалось непонятным: к нему не подходили никакие движущиеся части. Исследователи попробовали присоединить один из рычагов к ящичкам с напряжением. Твердое щупальце начало изгибаться, сокращаться, как мускул, только с гораздо большей силой: рычаг толщиной в палец свободно поднимал кислородный баллон, большой стационарный баллон из ракеты, словно бы здесь не было вообще никакой тяжести. 	Видимо, конструкторы этих машин применяли не механические схемы, подобные земным, а нечто совсем иное: им удалось получить вещество, непосредственно превращавшее электрическую, а может быть - химическую энергию в движение. 	Придя к такому выводу, космонавты долго сидели молча, поглядывали друг на друга, покачивали головами: вот такого на Земле не найдешь... 	- Гораздо экономнее с точки зрения расхода энергии, - наконец восхитился Раин. - Высшая ступень! 	Оба вновь завозились с разобранным роботом: чтобы понять все тонкости его устройства, понадобятся, пожалуй, не дни, а недели... И непонятно - как все это поможет людям освоить ракету? 	Тем временем Коробов пустился в обход корабля, который стал теперь ух домом. Второй пилот знал, что здравый смысл не позволяет ему надеяться хоть когда-нибудь повести эту ракету в стремительный и победоносный полет. Но все же... и вообще, уж если они здесь живут - надо обследовать детально, не так, как Сенцов с Раиным сделали это в свое первое посещение. Вдруг и найдется - ну, просто что-нибудь интересное... 	Пройти в переднюю часть, ракеты ему, как и раньше, не удалось, и пришлось начинать обход опять с кают-лабораторий. 	Здесь не было почти ничего, что напоминало бы земные приборы или приспособления, хотя ни у кого не возникло и тени сомнения в том, что находящиеся тут предметы предназначены именно для научных целей. 	Коробов медленно проходил из помещения в помещение, и везде со стен на него смотрели непонятные, то вогнутые, то выпуклые экраны, иногда имевшие еще и какие-то боковые отростки... Все они были, словно шкалы приборов, затянуты тонкой сеткой координат, но не имели никаких стрелок или иных указателей. Экраны были разных цветов, и группировались по нескольку вместе. Возможно, это были указатели отдельных групп сходных между собою механизмов. Впрочем, может быть, это было и не так... 	На выраставших из пола постаментах стояли закрытые фигурными кожухами приборы неизвестного назначения. На них не виднелось ни маховичков, ни штурвальчиков, ни кнопок, или верньеров - всего того, что в обилии украшало земные аппараты. Это могло означать, что приборы действовали по заранее определенной программе, и их надо было только пустить в ход - дальше они работали сами... По одной кнопке, глубоко утопленной в панели, у них и было. Коробов подумал, что пальцы у членов экипажа ракеты были, наверное, длинные и чуткие, и представил себе, как приятно было бы пожать такую руку, спросить, как дела, и пожелать свободного пространства. 	Но это были мечты... Он пошел дальше. Пока стало ясно лишь одно: в ракете во время полета действовала искусственная гравитация. Все приборы были расположены так, как если бы ими приходилось пользоваться при наличии силы тяжести, направленной к полу ракеты. Это означало, что аппаратура гравитации находилась где-то в том направлении, а следовательно - в ракете должен быть еще и нижний этаж. 	Коробов решил разыскать его, и снова начал блуждать по коридорам. Ничего не обнаружив, он вернулся в крайнюю лабораторию и внимательно исследовал стены и пол. Однако ход в нижний этаж ему удалось найти лишь после получасовых поисков. 	Коробов осторожно спустился вниз. И здесь, в технических отсеках, шли широкие коридоры. В отличие от спутника, в ракете не было блокирующей системы дверей, да и сами переборки и перекрытия были гораздо тоньше, но все же, очевидно, обладали громадной прочностью. Коробов вначале волновался и оглядывался на каждом шагу, ожидая подвоха, неожиданного удара, но потом осмелел и попробовал даже поцарапать одну из стен. Результат был такой, как если бы он царапал щепкой по стеклу, и это заставило пилота опять почтительно удивиться и выругать себя за ненужное лихачество. Конечно, глупо - царапать переборки... 	Космонавт не знал, что именно он ищет, но ждал многого: по логике вещей, тут кроме гравитационного устройства должны были располагаться хранилища кислорода и воды, кладовые с инструментами, а ближе к корме - двигатель и топливо. Если бы все это найти! Да и остальное, что могло здесь быть, тоже надо осмотреть, хотя бы поверхностно... Поэтому Коробов, привыкнув к соседству безмолвных механизмов, забыл о времени - он чувствовал себя разведчиком в неизвестной стране, и было в этом чувстве что-то от волнения мальчишки, забравшегося в таинственный подвал незнакомого дома... 	К Сенцову и Раину он вернулся только через два часа, когда Сенцов начал уже тревожиться и хотел организовать новые поиски - на этот раз в масштабе ракеты. 	- Ну, уж в ракете-то... - довольным голосом прогудел Коробов. 	- А что ж! - подтвердил Сенцов. - Очень просто! Ну, как? 	Коробов замотал головой от восхищения: 	- Отличная машина! 	- Ты нашел кислород? 	- Кажется, да... Твердой уверенности, правда, нет. Хранилище большого объема, но не с газом и не с жидкостью, а с твердым веществом. К нему присоединены аппараты - по моим соображениям, они и превращают твердый кислород в газ... 	- Из чего же вы заключили, что это кислород? - спросил Раин. 	- А вот из чего... Я осмотрел аппарат. От него трубы - эластичные и толстые - уходят в верхний этаж и в другие отсеки. А одна обрывается там же. Обрывается, и все. За неимением прибора я сам подсоединился к этому аппарату, а проще - ртом к открытому концу трубы. Ну и вот... Сначала ничего не было, но как только я дохнул - щелкнуло, и я почувствовал: идет кислород. Потом подача прекратилась. Наверное, аппарат улавливает процент углекислого газа и кислорода, и если надо - добавляет... А в аппарат газ может поступать только из хранилища. Оно прозрачное, поэтому я и увидел, что там - твердое вещество. 	- Ну-с, а если бы там был не кислород? - хмуро спросил Сенцов. 	- Так риска же совершенно не было... Теперь мы хоть знаем, что кислородом обеспечены: хранилище почти полно. Да, я там не только кислород нашел. Есть еще какие-то резервуары. Там тоже твердое вещество, по виду - другое. 	- Туда ты, надеюсь, не подсоединялся? 	- Туда не подсоединялся. При них таких аппаратов нет. А вот воды я не обнаружил. Может быть, они вовсе и не пили? 	- Ничего, - сказал Сенцов. - Вода пока у нас есть. И, может быть, в этих других хранилищах - водород. Тогда мы вывернемся. 	Коробов уселся за стол, перевел дух. Сенцов, подождав немного, спросил: 	- А насчет двигателя - ничего не ясно? 	- До двигателей я добраться не смог... Там глухая переборка, как только я подошел - сразу завыло, залаяло... Что-то вроде сирены. Только очень высокие тона. Очевидно, предупреждение об опасности. Не с нашими скафандрами туда лезть. 	- Значит, совсем ничего? 	- Единственное, что можно сказать, - двигатели, топливо, и все остальное занимают гораздо меньше места, чем на нашей ракете, не только по отношению ко всему объему, но и абсолютно. Я специально шагами вымерял... 	- Значит, двигатель не химический... - задумчиво проговорил Сенцов. 	- На каком же приводе? Какое топливо? 	- Вероятнее всего, атомное. Иначе не было бы сигнала опасности... 	- Сомневаюсь, чтобы атомное... - сказал Сенцов. - Я ракету осмотрел снаружи, пока вы спали. Совершенно не то сопло, какое нужно для атомного двигателя - по крайней мере, по нашим соображениям. 	- Ну, на это вообще внимания обращать не следует, - не согласился Коробов. - И весь этот корабль гораздо менее массивен, чем наш; переборки - миллиметровой толщины, а прочность - изумительная... 	- Да я не о прочности говорю, - пояснил Сенцов. - Курс двигателей помнишь? Принципиальные основы атомного двигателя? Ну вот, а тут - совсем не то... 	- Я прикидывал, - сказал Коробов. - Если там химическое топливо, то, каким бы совершенным оно ни было, этой ракете дальше Марса не уйти. А вдруг они только на Марс и ходили? Тогда мы... - Он помолчал и неожиданно спросил: - Ну, как - обедать будем? 	- Надо подождать ребят, - проговорил Сенцов. - Они там тоже увлеклись... Да, это невесело - то, что ты рассказал о горючем... 	- Все оборудование ракеты указывает, что она предназначена для дальних рейсов, - сказал Раин. - Итак - к Земле! 	- Пока мы не знаем... - начал Сенцов. 	- Итак - за обед! - провозгласил Коробов. - Ага, Витя прибыл. Ну, что там у тебя? Демонтировал рацию? 	- Что осталось - демонтировал, - угрюмо ответил Азаров. 	- Ну, и как? Выйдет что-нибудь? 	Азаров пожал плечами: 	- Разве что любительский приемник... 	- Так-так... - невесело сказал Сенцов. - А на Землю сообщить все же надо... А вообще в ангаре как? Спокойно? 	- Какое спокойно, - мотнул головой Азаров. - Опять их полно. 	- Режут? 	- На сей раз латают. Что-то приваривают, уже навесили одну крышку люка, сейчас возятся с другой... 	- Ясно, - сказал Раин. - Они продолжают выполнять свою программу: ремонтируют ракету... Жаль, что вычислителей они нам не восстановят, как бы там ни ремонтировали. 	- Да, - вздохнул Сенцов, - с нашим кораблем мы простились навсегда. - Ну что ж: космонавты - это люди, которые побеждают... - Он умолк, не закончив излюбленного присловья. 	- Но интересно, - сказал Раин, - до чего эти автоматы дойдут. 	- Ну, для того, чтобы это определить, надо быть знатоком их тонких душевных движений, - съязвил Азаров. - Вроде Калве, например... А кстати, где он?
 	Задача Калве была, пожалуй, самой важной: нельзя же вечно жить под угрозой нового набега автоматов. 	Из ангара он поднялся наверх почти бегом и замедлил шаг, лишь попав в знакомый круглый зал кибернетического центра. 	Здесь он сразу перестал спешить и начал все рассматривать так внимательно, неторопливо, словно в запасе у него была еще целая жизнь. 	Каково, например, назначение вот этого сооружения в центре зала? Небольшой прямоугольный постамент, похожий на высокий столик. В центре его круглый, чуть наклоненный экран. На нем светятся, переливаясь, четыре огонька. 	Калве склонил над экраном прозрачный шлем. 	Крохотное золотистое пламя дрожало в центре экрана. Три тонких черных концентрических кольца охватывали его, и на каждом тоже переливался огонек: голубой на внутреннем, зеленый на среднем и оранжевый - на внешнем. Калве долго всматривался в странные огоньки; непонятно - что было в них такого, и мало ли приборов со световой сигнализацией перевидал он на своем веку, но почему-то на них хотелось смотреть и смотреть... 	Потом он перевел взгляд на расположенные вокруг экрана оранжевые выпуклые шляпки - их было тридцать, возле каждой - два прозрачных глазка. Возле одного грибка левый глазок светился ровным синим светом, а около соседнего, кроме синего, горел и второй - мигал тревожным красным огнем. Остальные глазки были безжизненны. 	Вокруг экрана в столике тянулась кольцевая прорезь, из которой выходил тонкий рычажок. Он плавно изгибался к экрану, так что конец его почти касался матовой поверхности. Рычажок заканчивался заостренным овалом с тонкой иглой на конце. 	Других органов управления машинами было очень мало. Рядом с экраном торчали еще две круглые головки с какими-то делениями. Перед столом вздымался щит, на нем было несколько экранов поменьше. Вот и все. Мало, очень мало... Ясно, конечно, что все это имеет непосредственное отношение к управляющим кибернетическим устройствам - хотя бы потому, что находится в этом зале. Калве торопливо спрятал руки за спину - до того захотелось сразу нажать на красные кнопки, посмотреть - что появится на экранах, разобраться в значении большой красной рукоятки сбоку (ага, ею-то, наверное, и включается весь этот агрегат!). 	Но он помнил, сколько непредвиденных последствий может вызвать в этом мире каждое неосторожное движение. 	Это надо было помнить, потому что чувство опасности стало почему-то исчезать. Забывалось, что вовсе не люди Земли создали все эти непонятные приборы. "Если не забывать этого, - внезапно подумал Калве, - то все может разъясниться гораздо быстрее". Например... Ну вот, мало органов управления. Мало? Ну, а если каждый результат, который на Земле достигался целым рядом операций, эти творцы умели получать сразу? Так, когда-то людям, чтобы зажечь керосиновую лампу, требовалось совершить пять-шесть движений, а потом свет, электрический свет, стали включать одним движением пальца. А в том, что эта техника обогнала земную даже больше, чем электрическая лампа - керосиновую, сомнений нет. И если у тебя снова, как и в тот раз, когда вы впервые вышли из своей ракеты, возникло ощущение, словно ты находишься просто в чужой стране, где, хотя и не понимаешь языка, но видишь вокруг себя таких же людей и вещи, сделанные их руками, то это потому, что тебе страшно хочется оказаться сродни великанам, одним своим шагом покрывающим расстояние, на которое ты тратишь десять шагов. Такими они были, дружище, и чем больше ты хочешь разобраться в окружающем, тем больше тебе говорит об этом каждая мелочь... 	И в эту минуту, в пустом зале, где когда-то жил, чувствовал, мыслил командир всех этих приборов и механизмов, Калве вдруг неудержимо захотелось представить - каким же он был, как выглядел этот творец, наверное давно уже включившийся в вечный круговорот материи и сейчас, возможно, существовавший где-нибудь на Марсе в виде чахлого голубого мха... Калве машинально, забыв про шлем, поднял руку - снять шапку... 	Рука его наткнулась на прикрепленный к шлему инвертор, и это прикосновение напомнило о ближайшей задаче. 	Калве подумал, что Сенцов все-таки видел дальше их всех - недаром ему нужны были доказательства того, что мы в состоянии понять, постигнуть законы мышления этих существ. Что же, надо искать, искать! 	С чего начать? Он стал снова осматривать пульт, пытаясь логически разобраться в назначении органов управления машины. Но вскоре поймал себя на том, что просто-напросто старается мысленно приспособить отдельные рычажки и выключатели чужой машины к функциям, которые выполняли рычажки и выключатели на его собственном пульте. Таким путем далеко не уйдешь. 	Тогда он включил инвертор, опустил его экран. В шлеме стало темно, как будто в зале погасли все огни. Калве испуганно приподнял экран, и свет ударил ему в лицо. Он опять опустил экран, закрыл на несколько секунд глаза, чтобы они привыкли к темноте. Когда он вновь открыл их, тьмы больше не было. 	На повисшем перед его глазами экране ветвилось великое множество голубоватых линий, кружков. Это прибор делал видимыми все проводники под напряжением. Свиваясь и развиваясь, сходясь и разбегаясь в стороны, они образовывали странную, причудливую сеть. Местами они были разорваны, кое-где их разделяли темные промежутки - участки сети, как понял Калве, пока отключенные. 	Прежде всего он обратил внимание на линию, которая выглядела беспокойнее других: равномерная дрожь сотрясала ее, она пульсировала, как тонкая, чувствительная жилка на человеческой руке. Калве проследил ее путь - линия заканчивалась где-то совсем недалеко. 	Калве поднял инвертор; жмурясь от света, достал из кармана скафандра длинный кусок провода, намотал на руки от плеча до кисти, а самый кончик - вокруг указательного пальца. Потом он подключил провод к аккумулятору и снова опустил экран. 	Теперь его рука возникла на экране инвертора в виде бледно-голубой спирали с редкими витками. Она медленно скользила: Калве двигал рукой, стараясь совместить ее с пульсирующей линией. Когда это удалось, он повел указательным пальцем в воздухе, повторяя во всех изгибах путь пульсирующей линии. Вот палец добрался до места обрыва и Калве торопливо поднял экран. Так и есть - палец его упирался в мигающий красный глазок. 	Теперь он так же медленно повел рукой в обратном направлении, ища переключатель, от которого ток шел на лампочку. Найдя его и двигаясь по линии дальше, можно прийти к другому переключателю, и так постепенно разобраться во всей топографии кибернетического центра. На это потребуется время, но иного пути нет - простое нажимание наугад кнопок и рычагов может привести к весьма печальным результатам. 	Так он работал, и голубые, то резкие, то как бы размытые линии змеились перед глазами. Потом он осторожно поднялся с места и, не поднимая экрана инвертора, начал медленно бродить по залу, следя за уходящими под пол проводами. Обойдя центральный пульт по кругу, он установил, что кабели от пульта идут к каждой из тридцати секций машины. Выбрав один из них, Калве заметил, что кабель не тянулся непосредственно в отсек, а скрывался в стоявшем в простенке шкафчике. Здесь тоже под током было множество деталей - разбегались глаза... 	Неторопливо переходя от шкафчика к шкафчику, Калве обнаружил, что большинство из них находилось в покое, работало только два. Один из них относился к отсеку, в котором лежала земная ракета. В этом приборе шла напряженная работа, вспыхивали и угасали голубые кольца, эллипсы, многоугольники, возникали мгновенные разряды, похожие на ветвящиеся молнии. Калве еще не знал, что автоматы вновь начали работу вокруг искалеченной ракеты, но подумал, что такая активность машины может иметь отношение именно к их кораблю. 	Второй работающий аппарат, как вначале предположил Калве, должен был относиться к тому ангару, где на эстакаде лежала чужая ракета. Но потом он понял, что ошибся: судя по расположению шкафчика, он относился как раз к тому отсеку, где был найден счетчик. 	Значит, и в том отсеке что-то происходит? Что? Какая опасность еще подстерегает их? 	Снова возвратившись к центральному пульту, Калве догадался наконец, в чем дело, и успокоился. Был включен шкафчик именно той секции, в сторону которой был повернут центральный многопозиционный переключатель, следовательно в ней что-то происходило, когда строители покинули свою искусственную планету. Что же? Логика заставляла думать, что это было нечто связанное с ракетами. Ничто другое в ангаре и не могло происходить. А раз ракеты там сейчас не было, значит можно предположить, что именно оттуда она и была отправлена - последняя ракета, покинувшая спутник. Отправив ее, механизмы работали впустую. Впрочем, может быть, они тогда выключились и вновь заработали только теперь, когда вблизи спутника появилась еще одна - их ракета... 	Если так, то в переключателе не скрыто ничего страшного... 	Калве осторожно поднял руку, нашарил переключатель, повернул на одно деление и поспешил к тому шкафчику, который должен был, по его предположениям, включиться. Да, он не ошибся, теперь аппарат работал: в нем возникали сложные узоры, нарисованные электрическим током, - возникали и исчезали, 	Что-то это ему напоминало... Ага, машина ведет себя так, будто она озадачена. Смена импульсов в ней происходит в том же ритме - да-да, и с той же частотой, как в радиосигналах, что слушал Азаров в первые минуты после прибытия... Калве попробовал включить соседнюю секцию, еще одну - и всюду повторялось одно и то же. И здесь забрезжила догадка. Ведь ни в одном из таких ангаров нет ракет, они с Коробовым видели сами. Значит, команда, которая посылалась с помощью переключателя, по-видимому относилась к каким-то действиям, связанным с ракетами. 	Калве удовлетворенно усмехнулся: он на правильном пути... Именно здесь пряталась разгадка управления механизмами, обслуживающими ракеты. И первый секрет можно было узнать уже сейчас, сию минуту: просто повернуть переключатель в положение, включающее их отсек - единственный, в котором была здешняя - исправная, очевидно, ракета - и посмотреть, что из этого получится. 	"Спокойно, спокойно, - одернул он себя. - Не надо торопиться... От этого поворота переключателя ракета может в один миг вылететь в пространство. Вспомни-ка Коробова и серую массу! Нет, никаких эмоций, никаких порывов. Только осторожно, методично..." 	Калве совсем забыл, что время идет, что друзья, вероятно, уже беспокоятся, что он давно хочет есть и запас кислорода у него приближается к концу. Со стороны солидный оператор вычислителя выглядел сумасшедшим: то расхаживал по залу, бормоча себе под нос, то снова и снова усаживался перед пультом и водил над ним рукой, прослеживая какую-нибудь интересную цепь. 	Теперь Калве решил найти дорогу к волноводам, по которым должны были передаваться команды из центра по секциям. В существовании их он не сомневался. Однако никаких схем, хотя бы отдельно напоминавших соответствующие земные, Калве пока не видел. Поэтому ему показалось, что проще будет проследить, откуда подходят импульсы к круглому экрану, какой источник питает непрерывно горящие на нем огоньки. Может быть, тогда станет понятно, что же именно эти огоньки обозначают... 	Голубые линии, которые он стал изучать, уводили его куда-то совсем в другую сторону. Они не соединялись ни с одним из шкафчиков, а тянулись под стену и затем вверх, уходя в расположенный выше ярус. 	Калве решил, что немедленно пойдет их разыскивать: эти огоньки почему-то казались ему заслуживающими особого внимания. Он повернулся к двери, и вдруг чья-то рука легла ему на плечо. 	Резко рванувшись, Калве сорвал со шлема экран инвертора, закрывавший глаза, и облегченно перевел дыхание: перед ним стоял Коробов. 	Коробов онемел. Сквозь шлем было видно, как он беззвучно шевелил губами. Калве с досадой выругал его за то, что подкрадывается неслышно и пугает людей, вместо того чтобы обратиться по-человечески. Потом он вспомнил, что ведь сам же выключил свою рацию, так как связи с товарищами все равно не было. Тогда он повернул рычажок, и в наушники ворвался негодующий голос Коробова: 	- ...окончательно! Такие это полтора часа? 	Калве взглянул на циферблат. Действительно, вот уже целый час сверх уговора торчит он здесь, и если бы не резервный баллон с кислородом, на который автоматически переключилась подача, ему давно пришлось бы плохо. Вздохнув, он развел руками и спросил: 	- А у вас как там дела? 	- Да ничего особенного... Ребята разобрали одного робота. Типичный марсианский робот... А у тебя как? 	- Да вот, - протянул Калве, - типичная марсианская кибернетика.

	11 	Первым начал сдавать Азаров. 	Исподволь наблюдая за ним во время работы, Сенцов заметил, как все реже пытается он создать нужную схему, все чаще откладывает в сторону спасенные детали, и взгляд молодого пилота при этом становится отсутствующим, устремляется куда-то сквозь все перегородки, броню спутника, сквозь многие миллионы километров пространства. 	Раин внешне оставался спокоен. Но и он все чаще начал заговаривать о том, не пора ли наконец бросить напрасные поиски, не тратить зря времени, а использовать его для того, чтобы осмотреть весь спутник, исследовать его - хотя бы в интересах будущих поколений. И - кто знает? - если во всем этом огромном хозяйстве найдется хотя бы один годный к употреблению телескоп, посвятить свои дни, оставшиеся еще дни, тому, что было делом его жизни: наблюдению светил. 	Начинало казаться, что Коробов тоже изучает ракету не для того, чтобы применить свои знания при возвращении, а просто, чтобы убить время. Может, с таким же увлечением, думал иногда Сенцов, и с таким же спокойствием второй пилот, будь он шахматистом, решал бы сейчас шахматные задачи? 	С невольным восхищением Сенцов смотрел только на Калве. Вот кто работал без оглядки: Лаймон. Если, конечно, не считать роботов в соседнем ангаре - те, "не покладая щупальцев", трудились над старой ракетой, что-то подтаскивали, наваривали... Они утихомирились только на третьи сутки. 	Калве занимался все тем же: при помощи инвертора прослеживал одно за другим запутанные разветвления цепей кибернетического центра. Каждый день он распутывал еще один узелок схемы, но узелков этих оказалось великое множество, цепи казались бесконечными, вдохновенных же открытий не получалось. 	Сенцов чувствовал, что ребятам не доставляло особого удовольствия смотреть, как "вечерами" - неуклонно соблюдавшимися и в этом мире - Калве приводит в порядок сделанные за день записи и наброски. Со стороны это выглядело так, будто Калве готовит к печати обширное исследование "К особенностям структуры марсианских вычислительных и быстрорешающих устройств", столь спокойным и благодушным он казался. Сенцов, да и все остальные, понимали отлично, что это совсем не так, что Калве делает все возможное, и не его вина, что неведомые хозяева ставили перед ним уж очень сложные задачи. 	Первые дни друзья встречали кибернетика с нетерпением: вот сейчас Калве, усевшись, вдруг возьмет да и скажет: "Ну, между прочим, можно лететь хоть завтра. Нажать там одну кнопку, и сразу отсек откроется, да... так есть..." Постепенно все начали понимать, что этого дождутся не скоро. И тогда-то и начало нарастать напряжение. Сенцов с беспокойством ожидал разряда, который обещали сгущавшиеся тучи. 	И все же начало было неожиданным. С утра Азаров, как всегда, засел в своей каюте и взялся за детали. Через полчаса Сенцов решил проведать пилота. Когда он подошел к двери, за ней раздался глухой удар. Сенцов рванул дверь... 	Бросок был, видимо, богатырский: по всему полу каюты были расшвырены детали, пластины печатных схем, отдельные блоки, валялись клочки бумаги - остатки очередной уничтоженной схемы. 	Азаров лежал-висел над полом, повернувшись лицом вниз... "Началось, - с тревогой подумал Сенцов. - Теперь от этого не уйти..." 	- Ну, что? - спросил он, делая вид, что не замечает состояния Азарова, его вздрагивающей спины... - Отдыхаешь? 	- К черту! - глухо сказал Азаров, повернувшись к Сенцову. - Не желаю больше... К чему обманывать себя и других? 	- Не выходит? 	- И не может выйти... С таким же успехом передатчик можно монтировать из пивных бутылок. Генераторный блок погиб - чем я его заменю? От усиления световых частот что осталось? Рожки да ножки... Нечего и думать... 	- Думать все-таки надо... - сказал Сенцов. - Передатчик - это главное... Другого способа сообщить на Землю у нас нет и быть не может. Конечно, на спутнике наверняка есть какие-то устройства связи. Но как отличить их? Как понять - передатчик это или какой-нибудь агрегат для чистки сапог? 	Азаров снова повернулся лицом к стене. 	- На это надежды нет... - буркнул он. - Мы можем надеяться только на свои детали. А у нас их не хватает, и взять их неоткуда. 	Оба умолкли, каждый мучительно, до боли в голове думал: где искать выход? Потом Азаров прерывисто вздохнул. 	- Да, знать бы на Земле, что такое случится - всю ракету набил бы запасными частями... Жаль, что в другой рейс уже идти не придется. 	- Ну, это ты оставь. Все мы хотим еще летать. Погибать никто не собирается... Вот поэтому-то и нужен передатчик. 	- Мы все сделали... - пробормотал Азаров. - Теперь осталось только с честью закончить... Передатчик? На передатчике мы на Землю не улетим. 	- Ну, правильно, ну, согласен, - сказал Сенцов. - Положение действительно гнусное, это все знают. А ты ждал лавров? Ты же космопроходец. Космонавт! "Космонавты побеждают и без кораблей". Зря мы, что ли, так говорим? Да ты послушай. Погибнуть здесь мы никак не можем... (Азаров пошевелился, искоса взглянул на Сенцова.) Очень просто. Ну, предположим самое худшее. Мы действительно не сумеем использовать эту ракету. Ну и что? (Азаров часто заморгал, затем посмотрел на Сенцова уже прямо.) Будем ждать здесь. Кислорода, воды хватит надолго. Продуктов - на год. На худой конец, наладим регенерацию... 	- И что же - до конца жизни? - хрипло спросил Азаров. Сенцов пожал плечами, усмехнулся. 	- А сколько ты еще рассчитывал прожить? 	Азаров поморгал, нетвердо ответил: 	- Ну - лет семьдесят... 	- Допустим. Так почему нельзя жить здесь? Образуем, так сказать, филиал человечества... Да ведь нам здесь век доживать не придется! Хотя это уже зависит от тебя... 	- От меня? 	- Конечно... Будет связь с Землей - за нами прилетят не позже чем через год. Ты же сам понимаешь - нас не бросят... Год - это даже крайний срок! 	- Подумаешь - год! - вставил Раин. (Оба вздрогнули - не заметили, как он появился в дверях.) - Робинзоны вон десятками лет жили, да разве в таких условиях? Тут за год всего даже осмотреть не успеешь. 	Азаров все еще лежал, но щеки его чуть порозовели. 	- Так что остановка за тобой. Сумеешь смонтировать рацию - вытащим ее на поверхность спутника, будем сигналить на Землю... 	- Да из чего смонтировать? Из чего?! - закричал Азаров. - Как будто я не хочу... Ведь нет выхода! 	- Выход всегда есть! - твердо сказал Раин. - Надо только уметь его найти. Из могилы, говорят, нет выхода - да и то люди выбирались... Надо искать! Ты не пробовал использовать то, что осталось от вычислителей Калве? Там ведь какие-то блоки уцелели... 	- Да думал я об этом, - сказал Азаров. - А вы видели, что там уцелело? Таких блоков у меня и у самого - хоть пруд пруди... А где я генераторный блок возьму? Это же совершенно другое, тут простым сложением не обойдешься... 	- Действительно, надо еще подумать... - проронил Сенцов. - Ведь выход-то есть, наверняка есть, только мы его не видим... 	На минуту воцарилось молчание. И потом Сенцов задумчиво проговорил: 	- Генераторный блок, генераторный блок... А если взять части от других приборов? Насколько я знаю (он поднял брови, словно кто-то мог подумать, что он не знает), насколько я знаю устройство рации, в ней использовались те же самые типовые детали, которые стоят на наших радиометрических приборах... Хотя бы на тех же счетчиках. А? 	- Я прикидывал, - сказал Азаров. - Кое-что оттуда можно позаимствовать, но не все... 	- Счетчик? - внезапно спросил Раин. - Погодите-ка, одну минуту, одну секундочку... Счетчик-то мы здесь нашли? 	- Ну, нашли... 	- Так, значит, и сама автоматическая ракета должна быть где-то здесь, на спутнике!.. Ее надо только найти. Ведь радиооборудование ракет-автоматов в принципе от нашего ничем не отличалось? 	- Только в деталях! - подтвердил Сенцов. 	Азаров нерешительно улыбнулся. Сел. По привычке, скрывая смущение, заехал пятерней в затылок. 	- Может быть, там вообще сохранился в целости передатчик? - задумчиво сказал он. И внезапно загорелся. - А ведь действительно, как нам сразу не пришло в голову... Надо немедленно начать поиски! 	- Я думаю, - сказал Раин, - что вообще надо изменить распорядок работ. Пусть Коробов вместе с Азаровым идут на поиски. А я буду помогать Калве. Вдвоем у нас пойдет гораздо скорее. С осмотром же ракеты отлично справишься и ты один... 	- А какой смысл? - спросил Сенцов. - Калве и так работает правильно. А мы бы вдвоем... 	- Гм... - неопределенно ответил Раин. - С твоего разрешения, наверх я все же пойду. 	- Что ж, пожалуйста, - согласился Сенцов после минутного раздумья. - А ты, Витя... 	Но Азаров уже пошел за скафандром.

	12 	Калве ввел Раина в круглый зал с пультом. 	- Вот, - указал он. - Тут помещается пульт управления. Но дело-то все в том, что эти машины самопрограммируются. Они способны сами менять режим работы в зависимости от изменения окружающей обстановки, и так далее... 	- Знаю, - ответил Раин. - Имели случай убедиться. 	- Следовательно, логически рассуждая, управлять ими нет надобности. А в то же время и пульт, и органы управления есть - вот они... Вот эта рукоятка совершенно меняет режим работы. Я тут кое в чем сумел разобраться... 	- Очень интересно... Так что же вас смущает? 	- Не могу понять, как это происходило. Видите этот экран со стрелкой? Он связан с чем-то в верхних ярусах, с чем - исследовать я еще не успел. От него идут цепи ко всем машинам. Но зачем он? Понять не могу. 	- И я не знаю... А чем, собственно, этот пульт управляет? 	- Тут происходит приблизительно вот что, - пояснил Калве. - При установке стрелки в одно из трех фиксированных положений по длине и в любое положение по окружности в цепи возникают комбинации импульсов. Они слишком непродолжительны, чтобы представлять собой какую-то программу, но они могут быть сигналом к выработке определенной программы. Как заказ: прошу программу номер три, например. 	- Это уже кое-что. Я, правда, в этой области не специалист, но логический образ мышления... 	- О, логический образ мышления... - сказал Калве. 	Оба секунду помолчали, воздавая дань уважения логическому мышлению. 	- Однако мы несколько отвлеклись. Так вот, эти импульсы проходят через известные устройства (Калве указал на стоявшие в простенках шкафчики). В них сигналы значительно видоизменяются... Это дало мне основания предположить, что именно здесь помещается управление программирующими устройствами. А вот каково содержание сигналов? 	- Не знаю, в этом я даже не дилетант, - сказал Раин. - Интересного много... посмотрите на двери: насколько велика была, очевидно, уверенность конструкторов в безотказности своих машин, что они не предусмотрели даже аварийного ручного открывания дверей. И если, по-видимому, уже десятилетия назад покинутый спутник все еще нормально работает, значит в их рассуждениях была истина... 	- Проблема номер один кибернетики - проблема надежности - ими решена основательно, - с уважением знатока ответил Калве. - Это построено на века... 	- Но это меня и удивляет, - продолжал Раин. - Стоит ли строить такие вещи на века? Техника так стремительно развивается, машины стареют... 	- Для нас это пока, безусловно, непонятно... 	- Да, как в темном лесу. Вы говорили, что импульсы идут от этой стрелки? 	- Да, - ответил Калве. - Она выдвижная, телескопическая. При этом я заметил - импульсы посылаются в машину именно в тот момент, когда стрелка совмещается с огоньком, расположенным на той окружности, на которой находится конец стрелки. Нацеливать ее можно очень точно, тут целая система настройки, причем здесь, - он указал на один из экранов, - мы видим участки окружностей под большим увеличением. Настроить можно с точностью до десятой доли градуса... 	- Но зачем? 	- Этого-то мы и не знаем... 	- Не знаем... - как эхо, повторил Раин. - Так... Чем я могу вам помочь? 	- Мне пока неясна роль этой рукоятки, - сказал Калве. - Вы будете ее двигать, а я прослежу за возникающими импульсами. 	- А это не опасно? 	- Все равно, включенный сейчас ангар пуст... 	Раин послушно положил руку на рычаг. Калве надвинул на лицо экран инвертора, кивнул головой, сказал: "Начинайте". Раин нажал рукоятку. 	Калве словно выслеживал зверя - согнувшись, приглядываясь к стремительной пляске голубых линий, он запетлял по полу. Раин, действуя по составленной Калве программе, поставил рукоять в прежнее положение и сразу же опять потянул на себя, повторяя ту же серию импульсов. При этом он мельком взглянул на небольшой экран, находившийся рядом с рукояткой - и моментально забыл и о Калве, и о своем задании. 	- Что с вами? - окликнул его Калве. 	Раин, не отрывая глаз от экрана, замахал рукой. Калве подбежал к нему. 	На чуть вогнутом экране мелькали странные картины. Калве и Раин затаили дыхание. 	...Это не был полетный дневник. Раин понимал, что если на спутнике и велся бортжурнал, страницы которого теперь возникали перед ними, то велся он, вернее всего, в какой-то закодированной записи, магнитной или иной. Но сейчас люди видели запись уже расшифрованной, как будто на этом небольшом, сантиметров шестьдесят на сорок, экране им показали хроникальный фильм. 	А может быть, это вовсе и не были записи из журнала... Машина показывала отдельные, разрозненные события, и к тому же в обратной последовательности, словно заново припоминая их, точно углубляясь в прошлое, чтобы лучше проанализировать. В ее воспоминаниях (если так можно было назвать воспроизведение на экране событий, запечатленных в блоке памяти машины) были странные провалы, вызванные, возможно, какими-то неполадками в самом устройстве. Во всяком случае на экране не получалось связного рассказа, а были какие-то разрозненные картины, какие иногда вспоминаются и людям. 	Сначала Калве и Раин увидели этот самый машинный зал, и себя в нем. Потом в зале остался один Калве, затем - Калве и Коробов (так решил Раин, потому что фигуры, хотя и расплывчатые, все же напоминали людей в знакомых скафандрах) открывали подряд все двери. 	После короткой заминки на экране возникло крупное изображение красной планеты. Они сразу узнали Марс. Затем промелькнули сразу два изображения: с поверхности Марса стартовали ракеты, как две капли воды похожие на ту, которая стала теперь их домом, а на другой половине экрана откуда-то из пространства надвигался сплюснутый сфероид, охваченный поясом взлетных эстакад. Раин вспомнил эстакаду, виденную наверху... Деймос? Астроном поднял брови: снято со стороны? 	Изображение с Марсом поблекло, задрожало и, размываясь, исчезло, а надвигающийся шар Деймоса занял весь экран. Из одного и того же места его поверхности изредка вылетали слепящие огненные стрелы... Не могло быть сомнений: работал двигатель. Двигатель громадного корабля? 	- Вы понимаете, что это значит? - вскричал Калве. - Это же не спутник! Но это ведь... Разве... Что это? 	- Это Деймос... - ответил Раин шепотом. - Боюсь поверить... он не спутник?.. Звездолет?.. Неужели мы на звездолете? 	Он умолк - казалось неправдоподобным, чтобы такая громадина, как Деймос, могла двигаться со скоростью, нужной для межзвездных перелетов. Но видно же... 	Вспышки продолжались - очевидно, включались на короткое время двигатели, тормозя звездолет. Потом на экране замелькали изображения внутренних помещений, совсем незнакомых космонавтам, и они уже решили, что это все же не Деймос, но тут показался коридор и ангар... Одно из изображений замерло, задержалось на экране: большой зал, который весь, от пола до потолка, пронизывали странные, радужно переливающиеся колонны. Но некоторые из них не светились - от них во все стороны разлетались красные искорки... 	- Символика? - пробормотал Калве, наблюдая, как постепенно гаснут и остальные стержни. Вот потух последний; из него вылетела струйка искр, и наступила темнота... 	Разбираться во всем этом не было времени. На экране уже возникла стремительно летящая из темноты глыба. Трудно было определить ее размеры: это мог быть метеорит, мог быть и крупный астероид. Он выглядел каким-то не настоящим, а словно нарисованным, приблизился - и сразу расплылся и погас, сменившись новым изображением... 	Теперь весь экран заняла гигантская, как показалось обоим, планета с неровной, волнующейся, как море, поверхностью. Что-то знакомое почудилось Калве в облике этой планеты, он повернулся к Раину... 	- Юпитер, - коротко сказал астроном, не отрываясь от экрана. 	Неожиданно появился тот же самый круглый пульт, около которого они стояли, и знакомый экран был в середине его, только его опоясывало не три, а пять окружностей, и огоньков было больше, как сразу заметил Калве. Раин не успел удивиться, как вдруг на экране возникли знакомые уже три кольца... 	Калве осторожно отошел от экрана: ему не терпелось проверить, с какой нагрузкой сейчас работает машина. Он шел от шкафчика к шкафчику. В них сосредотачивались результаты громадной работы, протекавшей в десятках наполненных серым веществом ящиках тридцати секций машины. Да, вот теперь она работала на полную мощность: везде бушевали голубые линии... 	Калве заглянул в одну из секций: серая масса показалась ему охваченной холодным голубым пламенем. Затем торопливо возвратился к экрану, от которого все не мог оторваться Раин. 	- Что? - спросил его Калве. 	- Снова переигрывает... - почему-то замахав рукой, едва слышно ответил Раин. 	Теперь на экране два шарика вращались вокруг Марса. 	- Второй - Фобос... - проговорил Раин. Калве кивнул. 	...Ракеты стартовали с меньшего шарика - Деймоса - ко второму. Их было двадцать пять, промчавшихся одна за другой. Затем второй шарик, Фобос, начал быстро вырастать в размерах, оболочка его стала прозрачной, сквозь нее виднелись ракеты, втянутые с поверхности Фобоса вовнутрь, и какие-то непонятные гигантские установки... 	Потом обоим показалось, что на экране сверкнула молния: от Фобоса метнулась, уходя в пространство, тонкая ярко-оранжевая линия, конец ее терялся где-то за пределами экрана. Шар окутался туманом - Калве уже подумал было, что машина не выдержала напряжения и испортилась. Однако изображение медленно очистилось. 	Шар висел на своем месте, но ракет в нем не было, хотя по-прежнему большую часть его объема занимали какие-то аппараты. Оранжевая линия заметно побледнела, но все еще оставалась ясно различима. 	- Что это значит? - спросил Калве. - Опять с начала? 	Раин напряженно всматривался в экран, карандашом наносил какие-то точки на листок бумаги... А на экране промелькнула водяная гладь, взволнованная ветром, потом равнина, озаренная зеленоватым светом. И все исчезло. Экран погас. 	Калве и Раин молча сидели еще минут пять. Экран не оживал. 	Раин с трудом перевел дыхание. В баллонах кончился кислород. Надо было спешить в ракету. 	- А работа? - спросил Калве. 	- Придется прийти еще раз... И вообще - к черту данные! Вы можете попытаться объяснить, что это нам показывали? 	- Я думаю, - сказал Калве, - что этой рукояткой машине задается определенный режим работы. Режим, при котором логическое устройство может анализировать события, записанные в его памяти и преобразовывать их в видимое изображение... 	- А это возможно? 	Калве умолк. Как это делается? Чувствуется, что это не просто запись: машине приходилось иногда возвращаться к какому-то событию и начинать с начала, то есть при помощи логических выкладок восстанавливать происшествия, сведения о которых почему-то не были для нее закодированы. Смешно сказать, но временами казалось, что машина и вправду мыслила, тут же, на экране, исследовала различные варианты и отбрасывала менее вероятные. "Конечно, это тебе так кажется", - одернул себя Калве. Очень многое надо еще понять, разобраться, что это - кадры о прилете ракеты с Марса: документальная запись или отвергнутый вариант? А промелькнувший метеорит? Что обозначали затухающие стержни? То, что двигатели звездолета вышли из строя? 	- Так... - сказал Раин. - Но при всех неясностях вы понимаете, что мы обнаружили? Мало того, что Деймос - не спутник, а звездолет. Это даже не главное... 	- Что же главное? 	- Главное - то, что звездолет отсюда уйти не смог. А в то же время ни ракет, ни экипажа здесь нет... Куда они делись? Если верить тому, что показала нам машина, они ушли на Фобос, а оттуда были переправлены дальше. Ведь сам Фобос до сих пор обращается вокруг Марса, значит он никого не увез. Может быть, он вообще не звездолет, а что-то другое? И в то же время ракеты отправлены... Это позволяет думать о вещах совсем уж фантастических... 	- Каких же?.. 	- Боюсь сказать, но не исключено, что ракеты и люди переправлены куда-то в другое место способом, который... Впрочем, сие для нас с вами пока - книга за семью печатями, чистая фантастика... Но все это настолько важно, что нам надо как можно скорее сообщить об увиденном на Землю: мы одни не можем оставаться хранителями таких бесценных сведений. Вся надежда теперь на Азарова...

	13 	Азаров в это время был далеко от них. Нагрузившись запасными баллонами с кислородом, он уже успел обшарить многие помещения Деймоса. 	Он начал поиски с того отсека, в котором был найден счетчик. Да, возможно, ракета когда-то и была здесь, но никаких следов ее пребывания не осталось. 	Куда она могла исчезнуть? Где искать ее? Очевидно, если ее куда-то перетащили - разумеется, в разобранном виде - то тащили ее не через коридор... А для чего вообще могли ее разобрать? Ну, хотя бы для изучения. Вполне возможно. Впрочем, кому ее здесь изучать? 	Во всяком случае, надо было найти иной ход из ангара. Поиски заняли около часа и не увенчались успехом до тех пор, пока Азарову не удалось проникнуть в один из боковых люков - судя по происшествиям в их ангаре, за ними должны были находиться роботы. 	Действительно, конусы автоматов стояли за дверью без движения - будто дремали в ожидании... Азаров осторожно пробрался между ними. Ход упирался в широкую вертикальную трубу, уходившую вверх и вниз, насколько видел глаз. Азаров с минуту стоял перед ней. Очевидно, это был путь в верхние и нижние ярусы. Шахта для лифта? Но где он? Как его вызвать? Никаких признаков, только прямая блестящая полоса убегает вверх и вниз по стене трубы. Все-таки, какая неосторожность: одна ступенька - и ход, по которому он пришел, обрывается в трубу. Сорваться с такой высоты - пусть ускорение силы тяжести здесь намного меньше земного - все равно, наверное, опасно... 	Другого пути, очевидно, не было, и Азаров в конце концов заключил, что это - не для людей. Эти автоматы могут летать - вот пусть они и летают, а ему ломать здесь шею вовсе ни к чему. Раз нельзя попасть наверх - значит, нельзя... 	После этого он, с завидной непоследовательностью, ступил на ступеньку. Взглянул вниз. Внезапно сильное головокружение заставило его закрыть глаза, когда же он открыл их, то сразу присел, инстинктивно защитив голову руками. 	Сверху, из вертикального хода грозили упасть прямо на него нависшие над его головой точно такие же, как виденные давеча, роботы, непонятным образом державшиеся на отвесной стене... Азаров как можно теснее прижался к трубе, чтобы его не задело... Но автоматы не падали. Потом какие-то темные пятна на отвесной стене привлекли его внимание. Он вгляделся - пристально, до боли в глазах. 	Чем больше смотрел он, тем меньше оставалось сомнений: следы. Да, это были следы; кто-то прошел - и не очень давно - по этому ходу, по вертикальной стене... Он был, наверное, маленького роста: следы говорили о коротком шаге. Небольшая нога. И, так же как на башмаках земных скафандров, яснее всего отпечатались полукруги магнитных подковок. 	Поистине, неожиданности следовали одна за другой... Азаров сделал движение к стене, чтобы разглядеть следы в упор: один из них находился как раз на уровне глаз. И - снова что-то шатнуло его, налетело головокружение, а затем - следы на вертикальной стене исчезли. Он вытаращил глаза. Галлюцинация? Если да, то тогда или сейчас? И куда делись только что нависшие над ним конусы роботов? 	Пожав плечами, Азаров решил все же возвратиться: ничего хорошего не приходилось ожидать от таких необъяснимых происшествий. Он взглянул себе под ноги, чтобы не ступить куда-нибудь в пустоту, и сейчас же нагнулся: следы были у него под ногами... 	Следы были у него под ногами, и это были его следы, следы нерешительных шагов, какими приближался он к обрыву... Но ведь только что эта стена была вертикальной?.. Начиная смутно догадываться, Азаров вновь встал на ступеньку. Головокружение. И - следы на отвесной стене, угрожающе нависшие роботы... 	Все было ясно, и все же понадобилось еще несколько раз ступить вперед и назад, чтобы понять наконец причину. Она была проста и невероятна. Направление тяготения в вертикальной трубе было иным, чем в ходе, ведшем из ангара. Для перешагнувшего невидимую грань горизонтальной становилась уже вертикальная труба, вертикальным же - ход, по которому он только что пришел. Его следы оказались на вертикальной стене, а стоявшие в проходе роботы показались нависшими над головой. 	Это означало, кроме прочего, что в каждом ходе могли быть свои установки искусственной гравитации. Азаров обрадовался, что именно ему удалось открыть еще одну чудесную особенность спутника. И решительно шагнул вперед - в направлении, которое всего десять минут назад было для него безусловным и неоспоримым направлением вверх. 	- В путь! Хозяева вряд ли ходили тут пешком, у них были, вероятно, средства передвижения по трубам. А мы пойдем, не гордые... 	...Больше двух часов бродил он по улицам и переулкам затерянного в Космосе города. Глазам его открывались обширные лаборатории, пустые хранилища, в которых когда-то, очевидно, находились обильные запасы. В одном зале оказался даже огромный - метров сто на двести - бассейн, на сухих стенах его виднелись следы, оставленные давно исчезнувшей водой. 	Пилот проходил через просторные залы, уставленные непонятными устройствами, которые с одинаковым успехом могли предназначаться и для испытания машин, и для гимнастики, для тренировки мускулов. 	Он разыскал и жилые каюты - они одни занимали целый этаж. Попытался прикинуть общее количество населения спутника. Получалось большое число, несколько тысяч человек. Азаров недоверчиво покачал головой. 	Он все прибавлял шагу. Осмотр заинтересовал его, хотя никаких следов автоматической ракеты Азаров обнаружить не смог. 	Он поднялся в очередной ярус. Открыл дверь... Там была громадная, на многие гектары оранжерея, залитая желтым, привычным, совсем солнечным, жарким светом. Этот зал не делился на отсеки и, видимо, был уже где-то в верхней (по отношению к остальным ярусам) части шара, В центре зала возвышалась, упираясь в потолок, толстая труба. Кроме нее, никаких опор не было. 	Азаров направился к трубе. Путь лежал мимо длинных полос грунта. Космонавт нагнулся, растер щепотку в пальцах - мелкие, округлые частицы и... влажные. На этой почве в свое время, наверное, росло что-то, служившее продовольствием, теперь же ее покрывала желтоватая травка - может быть, потомки культурных растений, оказавшихся менее долговечными, чем машины, и выродившихся из-за отсутствия ухода, а возможно - и возросшей радиоактивности. Кое-где стояли странные, низкорослые, искривленные деревья без листьев, но с зеленовато-голубыми, просвечивающими ветвями. Они жили: устройства спутника продолжали подавать сюда воду, углекислоту, питательные вещества. 	Азаров поздравил себя с очередным открытием. Было абсолютно невозможно пройти мимо, не попытавшись разглядеть внеземные растения, отломить веточку, чтобы потом изучить ее строение под микроскопом, а может быть - кто знает - и увезти ее на Землю. 	Космонавт ступил на грунт, подошел к дереву. Остановился и несколько секунд внимательно рассматривал ветку. В ней что-то медленно пульсировало, неравномерно окрашенная жидкость совершала круговорот. Дерево жило! И внезапно Азаров отпрянул: прозрачные ветви медленно тянулись к нему, дерево чуть наклонилось в сторону пришельца. 	- Ну, нет... - пробормотал Азаров. - Я тебе не муха... Ишь ты - хищник... 	Отступив на шаг, он угрожающе поднял инструмент. Постоял так немного. И опустил свое оружие. 	- С ума сошел, - сказал он себе. - Откуда здесь хищники? Это же спутник, здесь могут быть только культурные растения. Тем более в таком количестве. Это плантация, не музей... А раз так - не кровью же их кормили! Придет же в голову... с испуга. (Он оглянулся - нет, о его страхе никто не услышал.) А зачем все-таки оно тянется? 	Он поколебался еще. Но в конце концов будь растение даже хищником - сквозь скафандр ему не пробиться. "А если электрический разряд?" - подумал он и сейчас же успокоил себя: ну, в таком случае все бы уже произошло... 	Азаров протянул руку к ближайшей ветви. Снова прозрачные плети пришли в движение, сильнее запульсировала жидкость. Ветви окружили руку, одна из них коснулась перчатки - как показалось пилоту, ласково, просительно... Теперь он заметил, как на гладкой поверхности ветвей замерцали какие-то реснички, открывались как будто отверстия, открывались - словно просили, точно чего-то ждали... Азаров стоял, от волнения приоткрыв рот. Может ли быть, что деревья подкармливались таким вот образом - что их подкармливали в буквальном смысле слова? И деревья знали это? Знали?! У деревьев - зачатки рефлекса? Мыслимо ли? И если мыслимо - то сколько тысячелетий, да, именно тысячелетий человек ухаживал за деревом, чтобы у растения выработался такой рефлекс! Ведь не куда-нибудь, а к руке тянулись они, как телята - те так же вот тычутся в ладонь теплыми, шершавыми носами. Но деревья... Или все это - совсем другое? Но что же другое? 	Он огляделся. Соседние деревья уже протягивали к нему свои ветви, зашевелились и другие. Азаров вздохнул, ему стало вдруг до того жалко этих зеленых телят... Но накормить их было нечем, да и кто знал - чем их подкармливают? Кстати, это вопрос не жизни: живут же они... Возможно, тут регулировалось не питание, а что-то другое. Если, например, это плодовые деревья, то им могли вводить прямо в ветки такие вещества, от которых зависело плодоношение. Может быть, так люди научились регулировать урожай? Получать его столько, чтобы хватило на все, но не было и чрезмерных излишков, которые здесь девать было некуда. Не на Марс же возить! 	Азаров удивленно покачал головой. Если к невиданному в технике космонавты уже начали привыкать, то это хозяйство - иначе как сельским назвать его было нельзя - еще яснее показывало, насколько они - марсиане - впереди. Вот теперь веришь, что дерево - живое. А мы у себя одних веток ломаем без конца, вовсе и не думая... 	Конечно, теперь и речи быть не могло о том, чтобы отломить хоть веточку. Азаров развел руками перед деревом - ничего, мол, теперь тебе уже недолго ждать, а придет большая экспедиция с биологами - они разберутся, кто ты и чего тебе не хватает... 	Он двинулся дальше. Ему пришло в голову, что и в жилых каютах, и в оранжерее должен быть кислород: здесь нет машин, которым могла бы угрожать коррозия, а система деления спутника на отсеки и ярусы с блокировкой всех ходов и переходов давала возможность иметь в различных местах разную атмосферу. 	Однако он не стал проверять своего предположения. Возникшие у него мысли манили к круглой площадке наверху. 	Теперь он уже научился отыскивать ходы... Привычно изменилось направление гравитации, затем - еще раз. Это значило, что он уже на уровне следующего этажа. Он сделал еще шаг и отпрянул, увидев звездное небо. 	Сначала он решил, что внезапно очутился за пределами спутника. Испуг был сильный, бешено забилось сердце. Но нет, это другое: в зале царил полумрак, а стены и потолок обладали такой прозрачностью, что, казалось, их совсем не было. 	Что это значит? Вероятно, он поднялся уже в самую верхнюю часть шара - если только спутник действительно имеет такую форму. А для чего этот темный зал, не разделенный на отсеки? Познакомимся поближе... Некоторые аппараты напоминают что-то очень знакомое. Земные рефлекторы, вот что... Сквозь прозрачные стены видны и укрепленные снаружи спутника громадные параболические антенны. Тоже знакомо... Итак - обсерватория! 	Прямо-таки жаль, что рядом нет Раина: астроном позавидовал бы ученым, которые когда-то работали здесь... А нашел все-таки я... Хорошо, это были телескопы. А это что за приборы - легкие фермы без антенн и без зеркал? Раин наверняка не посчитался бы со временем, чтобы понять, какое отношение имеют они к астрономии. 	Азаров присел в кресло перед одним из таких приборов, чтобы оглядеться и передохнуть. Отдыхая, он задумчиво глядел сквозь прозрачную стену в черноту пространства. И вдруг вздрогнул, спокойный взгляд его стал напряженным: показалось, будто перед его глазами возникают новые звезды. Да, несомненно - вот уже несколько появилось из темноты. Яркость их стремительно возрастала. Новые звезды? Сверхновые? Сразу столько в одном участке неба?.. Его осенила смутная догадка: вероятно, странно изогнутая, похожая на восьмерку ферма все-таки была тоже телескопом, только роль линз в нем, как в электронном микроскопе, выполняли мощные поля. Инструмент, очевидно, включался автоматически, как только наблюдатель садился в кресло. 	Азаров внимательно разглядывал звездную картину. Телескоп выделял часть небосвода - похоже, созвездие Дракона, сообразил он, вспомнив занятия по астронавигации. Впрочем, он не был уверен в том, что это Дракон, но если так - то из четырех светил, которые были сейчас в поле зрения телескопа, раньше он знал лишь одну звезду четырнадцатой величины. Прочие оставались невидимы и в самые сильные телескопы Земли. 	Сидеть в кресле было удобно. Азаров почувствовал, что именно сейчас ему следует по-настоящему отдохнуть. Не сводя глаз со звезд, он положил универсальный инструмент (который на всякий случай постоянно держал наготове) на пол, рядом с сиденьем. Можно посидеть четверть часа, а заодно и посмотреть, как будет выглядеть следующий участок неба - тот, который попадет в поле зрения телескопа, когда мчащаяся по своей орбите планетка переместится на сколько-нибудь заметный угол. 	Он подождал, потом закрыл уставшие глаза, потом снова открыл их. Четыре звезды по-прежнему дрожали перед ним. Азаров взглянул на часы. Прошло десять минут. Звезды должны были хотя бы передвинуться... Разве Деймос... Ну что за нелепица: не мог же он остановиться на орбите! 	Что ж, еще загадка из категории пока нерешенных... А пока надо продолжать поиски. Азаров протянул руку за универсальным инструментом. Инструмента не было... 	Он пошарил по полу. Вскочил с кресла. Да, инструмента не было. Взят? Кем? Кто-то подходил? Кто? Почему скрылся незамеченным?... 	Мысли путались, набегая одна на другую. Азаров лихорадочно оглядывался по сторонам. И вдруг с радостным криком бросился и поднял инструмент, лежавший в двух шагах от кресла. 	Тогда он стал внимательно вглядываться в окружающее. Если бы он сделал это перед тем, как сесть, он, конечно, заметил бы сразу, что постамент с креслом и фермой медленно, миллиметр за миллиметром, скользит по блестящей металлической полоске. Она, очевидно, огибала весь круглый зал обсерватории, и какие-то автоматы равномерно передвигали астрономический прибор так, что, несмотря на движение спутника, в поле зрения наблюдателя постоянно оставались (оставались ли? Он снова уселся в кресло, взглянул - да, оставались) те самые звезды. Эти вот четыре звезды... Случайность ли это? Просто ли инструмент направлен на этот участок неба, или... Но если это не случайность - что же ученые Марса искали в созвездии Дракона? Нет, все-таки случайность... 	Встав с места, он подошел к одному из рефракторов. Взглянул - и отшатнулся, словно его ударили. В телескопе дрожало явственное изображение Земли. Ее место на каждый день он знал наизусть... Но смотреть на Землю было выше сил. 	...Нет, четыре звезды - не случайность. А если не случайность, то... И это большое число жилых кают - такому количеству жителей просто нечего было делать в автоматизированном спутнике, на них не хватило бы работы... Нет, конечно, это не может быть простой случайностью. И если подняться выше... 	Он взглянул вверх. Средняя часть огромного купола обсерватории была непрозрачна. Значит, там, выше, еще что-то помещалось. Ну-ка, где ход? 	Он огляделся в поисках хода. И в этот миг обсерватория наполнилась теплым желтым сиянием... 	- Солнце! - неистово крикнул Азаров, закрыв глаза от света. Действительно, Деймос на своем пути вокруг Марса в очередной раз вышел из теневого конуса, и далекое, родное светило затопило обсерваторию своими лучами. 	- Солнце... - повторил Азаров, прижимаясь к прозрачной стене, и черное пространство за ней сразу перестало казаться таким безнадежным. 	Пилоту хотелось петь, смотреть на Солнце без конца. С трудом заставил он себя разыскать последний ход, войти в открывшийся перед ним люк. Побежали стены трубы... И наконец Азаров оказался на самом верху, на заветной площадке. 	- Ну да, - сказал он. - Я так и думал... 	Он очутился в небольшом круглом прозрачном зале, и теперь звездное небо окружало его со всех сторон. По окружности зала стояли низкие, широкие диваны. В центре, у четырехгранного пульта, было откинутое назад кресло. Перед пультом возвышался большой постамент с экранами, шкалами приборов, блестящими точками индикаторов. На самом же пульте не было ничего: ни переключателей, ни рычагов. Только две большие, выпуклые кнопки - красная и белая - выступали над его гладкой поверхностью. 	- Так я и думал... - проговорил Азаров. - Значит, здесь - какая-то централь. Командный пост спутника. Рубка... Впрочем, зачем спутнику рубка? Постой, да уж спутник ли это? Сейчас - да, а вообще... Не может ли быть, что это... Ну да! А если это звездолет? Звездолет высокого класса?.. 	- "Почему?" - спросил он сам себя. и сам же себе ответил: 	"Хотя бы потому, что такое количество всего, какое было здесь, судя по емкости ныне пустых помещений со стеллажами - складов, - спутнику не нужно. Его лучше снабжать всем, что поновее и посвежее, не делать запасов на годы, даже на десятки лет... А вот звездолету все это нужно. А если подумать - то вообще трудно предположить, что это создание планеты Марс. Все же она выглядит уж слишком безжизненной". 	Он сел в кресло за пультом. Тотчас же на постаменте засветился экран - на нем была точная картина звездного неба, такая же, какая виднелась за прозрачным куполом этой, возможно и впрямь ходовой рубки. Азаров предположил, что это был звездный компас - по нему можно было следить за тем, насколько точно машины соблюдают курс. Азаров немного покритиковал строителей за то, что ходовая рубка была вынесена на поверхность звездолета - гораздо безопаснее было бы поместить ее где-нибудь в середине. Но тут же, став на место воображаемого оппонента, возразил: так можно судить, исходя из земных представлений о прочности... 	Приборов на пульте громадного звездолета было даже меньше, чем на их земной ракете. Вероятно, здесь гораздо в большей мере, чем пока на Земле, применялось суммирование показаний приборов вычислительными устройствами. К пилоту поступали лишь обработанные, самые важные сведения. За остальными следили сами машины. 	Азаров вздохнул, закрыл глаза. Вот так здесь сидел когда-то командир звездолета, вел его к неведомым светилам - представитель иной жизни, намного обогнавшей нашу... На диванах вокруг него располагались в свободные минуты члены экипажа, друзья и соратники командира - такие же, как он, рослые, здоровые и наверное - добрые и веселые люди. Они жили, они стремились к открытиям, от которых, быть может, зависела судьба пославшей их планеты. 	Азарову показалось, будто просторное помещение наполнилось вдруг сдержанным гулом голосов, едва слышным отзвуком работавших где-то внизу двигателей... Перед его закрытыми глазами замелькали незнакомые, причудливые рисунки созвездий, почудилось, что он сам грудью рассекает пространство, через которое стремится этот могучий шар... 	Так он сидел несколько минут, не раскрывая глаз. Но надо уходить отсюда: не здесь же, в ходовой рубке звездолета, искать останки автоматической ракеты! 	Он спустился обратно в оранжерею. И снова потянулись бесконечные вереницы помещений, заполненных машинами, механизмами - все более странными, непохожими на земные, комнат с неустойчивыми полами - полы мягко колыхались, когда Азаров проходил по ним... В одном месте он наткнулся на прозрачную перегородку, за которой клубился лиловый туман - только густые лиловые облака, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть, - и среди них то и дело посверкивали голубые молнии. Азаров долго стоял, наблюдая за причудливой игрой разрядов, пока они не начали слишком часто отскакивать в его сторону. Тогда он поспешил уйти, отметив перегородку на схеме, на которой наносил весь свой путь. 	...Через час он оказался внизу, в радиальном коридоре. Сегодняшняя программа поисков была закончена, он видел очень много интересного - а ведь была осмотрена лишь малая часть того, что скрывалось в этом громадном шаре. Над этим впоследствии не один год поломают голову ученые Земли... Но никаких следов автоматической ракеты он так и не обнаружил. 	Азаров уже хотел войти в коридор, ведущий к ангарам, но раздумал и решительными шагами подошел к другой двери - той самой, у которой Сенцов и Раин, пробираясь с поверхности, обнаружили, по их словам, усиленную радиацию. Почему ракета или ее останки не могли находиться в помещении, где уровень радиации выше? 	Он приблизился к двери вплотную. Лампочка индикатора затлела чуть ярче. Ну и что? До опасности, во всяком случае, далеко, а ракета может находиться именно здесь, и все равно ведь, если она не найдется в других помещениях, придется лезть за ней сюда. 	Азаров оглядел дверь. Запорной планки здесь не было, но слева он увидел три углубления - такие же, как и у входного люка корабля, - и вложил пальцы в эти гнезда. 	Дверь тяжело поехала в сторону, он успел удивиться ее необычной толщине... И сразу лампочка в скафандре запылала так ярко, что и в глазах пилота на миг поплыли красные круги. Радиация неудержимо возрастала, как будто он, открыв дверь, выпустил на волю миллиарды крошечных дьяволов и они, радостно кувыркаясь, стремительно неслись теперь по коридору... Азаров инстинктивно рванулся назад, но тут же остановился: надо же закрыть дверь, иначе... 	Он снова вложил в гнезда три пальца, но дверь не закрывалась. Азаров стал лихорадочно вспоминать, как же закрывался люк ракеты - и с ужасом вспомнил, что это происходило лишь после того, как кто-нибудь переступал порог - в одну или другую сторону. Наверное, был и другой способ, но его никто не знал. Значит, остается одна возможность закрыть дверь и прервать течение смертоносного потока: заставить дверь затвориться за собой, а потом уже искать, как открыть ее изнутри... 	Все это пронеслось в его мозгу в доли секунды, и он уже сделал последний шаг, отделявший его от двери. А если изнутри дверь не откроется? Товарищи долго еще не будут знать, что случилось с ним, они зря потеряют время на поиски, идя по его следам. Без него намного дольше провозятся с передатчиком... Но если уровень радиации будет все возрастать, то в этот коридор больше не войти, значит - не выйти на поверхность. А ведь даже имея рацию, только с поверхности можно установить связь с Землей. Нет, дверь надо закрыть, а если уж гибнуть, то одному, а не пятерым... 	Он закрыл глаза и рванулся вперед, нагнув голову, прощаясь со всеми. Так вот, значит, какой конец готовила ему судьба. 	Азаров успел пробежать шага два и даже увидел краешком глаза широкий коридор, и на противоположной его стороне - еще дверь, закрытую не до конца. За той дверью скорей угадывались, чем виднелись странные, тускло отблескивающие, уходящие ввысь колонны. В следующий миг Азарова мягко толкнуло в грудь, он зашатался, потерял равновесие, чуть не упал - что-то мягко подхватило его, словно он опустился на мягчайшую перину, вынесло, откинуло от двери обратно в коридор. 	Еще два раза он пытался прорваться, но оба раза невидимая преграда останавливала его, мягко опрокидывала, отбрасывала назад... Дверь так и осталась открытой, и закрыть ее было нельзя даже ценой жизни. 	Азаров перевел дух, руки и ноги его дрожали... Он в полный голос ругал неизвестных конструкторов, придумавших такую мудреную защиту и не догадавшихся применить в таких случаях простую блокировку двери. Потом взглянул на дозиметр и сразу умолк. Ах, вот что. Нет, ему не прожить еще семидесяти лет, и зря его выбрасывало из дверей. Он успел получить смертельную дозу. Он повернулся и неторопливо пошел к товарищам, боком проскользнув в дверь коридора. 	Возле двери в ангар он наткнулся на Коробова - тот спешил ему навстречу. Азаров взглянул на его, как всегда, спокойное лицо, в уверенные глаза - и, положив руку на плечо товарища, на миг прижался к нему, словно ища поддержки.

	14 	- Но ты-то не пострадал? - в третий раз спросил Сенцов. - Что показывает дозиметр? 	- Да я поскользнулся, и дозиметр - вдребезги. Я же говорю - не пострадал... 	- Что ж, - сказал Сенцов. - Это хорошо. Коридором теперь выходить действительно опасно. Лишние рентгены нам совсем ни к чему. Однако это еще не смертельный приговор задаче связи. Нужен передатчик, а выход... Не один же, в самом деле, выход на поверхность Деймоса! 	- Возможно, и один... - негромко сказал Раин. - Но это уж вина не наша. 	- Все равно... - сказал Сенцов. - Ну, в крайнем случае, взорвем где-нибудь, используем наше топливо. Да вот Калве разберется и откроет тот люк, по которому втягиваются ракеты. 	Калве молча кивнул. 	- А если уж и он не найдет, то взорвем. Но только в самую последнюю минуту... 	На этом кончился разговор. Теперь все были заняты одним: искали ракету с передатчиком. Искали, и не находили... Однако не потому, что действовали недостаточно настойчиво. Сил не жалел никто. Стоило появиться реальной надежде - и к космонавтам как будто пришло второе дыхание. 	Но Азаров работал все-таки больше остальных. Сенцов, поглядывая на него, про себя удивлялся этому забившему вдруг фонтану энергии, а иногда назидательно произносил ни к кому в частности не обращаясь, нравоучительную фразу о том, что трудности закаляют молодежь, или - что вот в такой-то обстановке и не должен опускать рук каждый, кто хочет жить. 	Азаров хотел жить. 	Только теперь он впервые почувствовал, как страшно - не иметь права мечтать о будущем, с завистью думать о том, что будет делать через год Сенцов или Калве, что они еще увидят, что узнают... И в то же время он постиг и ту простую, в общем, истину, что после человека остается только то, что он успел сделать. И он хотел успеть как можно больше, пока болезнь еще не свалила его с ног. 	К тому же, надежда еще была. Он еще мог спастись, если... Если все-таки найти передатчик. Если сообщить на Землю. Если помощь успеет в определенный срок. Если... Если... 	И поиски шли. Космонавты собирались вместе, лишь совсем выбившись из сил. Поужинав, несколько минут уделяли разговорам. О положении их никто ничего не говорил - тут все было ясно. Говорили о сделанных открытиях, о том, как им удивятся на Земле, как объяснить многие непонятные факты. Время ужина теперь было единственным (кроме сна), которое космонавты проводили вместе, и на ужин полагалось являться выбритыми, чисто вытертыми лосьоном, в вычищенных комбинезонах. 	Сейчас в одной из кают, превращенной в кают-компанию, собралось уже трое пилотов. Они были голодны, с нетерпением поглядывали на часы, но оба ученых задерживались. 	Наконец они явились - разом, как будто ходили вместе. Оба выглядели мрачно-возбужденными. Торопливо приготовились к ужину - ели молча, судорожно глотая. 	Когда ужин был окончен и на столе оказалось какао во фляжках с присосками (питались они так же, как при невесомости - привыкли, да и другой посуды не было) - Сенцов спросил: 	- Не нашли, конечно? 	Калве только вздохнул. Раин не удержался: 	- Что ж тут скрывать?.. И не найдем. И никто не найдет. 	- Почему? 	- Мы тут с Калве прикинули... По дороге забежали в кибернетический центр и там еще раз проверили. Как будто бы наши выводы правильны... 	- Какие выводы? 	- Где был найден счетчик? - спросил Раин. - В том отсеке, на который указывал переключатель на пульте. А переключатель этот, как Калве в общем установил, задает машине режим, в котором ракета из данного ангара подготавливается к полету. 	- Ну и что? 	- Ясно, что автоматическая ракета, попавшая сюда таким же образом, как мы... 	- То есть принудительно посаженная и затем втянутая в ангар, - уточнил Сенцов. 	- Ну, допустим... Эта ракета и встречена была, очевидно, так же, как наша... 	- Это справедливо, - сказал Коробов. - Они однотипны, разница лишь в деталях. 	- Правильно. Значит, роботы и ее, по своей программе, сначала вскрыли, а потом, так сказать, отремонтировали: навесили люковые крышки, кое-что там наварили - по заданному образцу. 	- Так, понятно... 	- Но поскольку она попала в тот ангар, который был переключателем подготовлен к выпуску ракеты, то ее, раз уж никакого вмешательства в программу действий машин не последовало, просто-напросто выбросили из ангара. Отправили, так сказать, в рейс... Другого объяснения мы не находим. 	- Подожди... Но на чем же она ушла в рейс? Кто включил двигатели? - спросил Коробов. 	- Никто не включал, - ответил ему Сенцов. - Ты что думаешь, ракеты у них стартовали на своих двигателях? Что бы тогда осталось от этих ангаров? Нет, они выбрасывали их таким же образом, каким и втягивали: посредством поля, магнитного или другого - мы не знаем. 	- Правильно, так и мы с Калве предполагали, - продолжал Раин. - Ну, а раз ее выбросило, то искать ее бесполезно, сами понимаете... 	- Значит, передатчика нет? - хрипло спросил Азаров. - Связи не будет?.. - Он поставил фляжку с недопитым какао, стиснул пальцы. - Значит, не будет... Ну конечно - просто не будет... 	- Ладно, не переживай так, - сказал Сенцов. - Ну, не сейчас - через месяц что-нибудь мы придумаем... 	- Да нет, я просто так, - сказал Азаров. - Конечно, через месяц... - он странно посмотрел на Сенцова, взял какао, стал пить медленно, с видимым удовольствием. 	- Я просто удивляюсь, как они могли отправить неподготовленную ракету? - проговорил Коробов. 	- Можно себе представить, - Калве словно размышлял вслух, - что этого они просто не замечали. Автоматы, снимающие показания датчиков после возвращения ракеты из рейса и передающие их в кибернетический пост, не получили сигналов о недостатке чего-то: топлива, энергии... А раз, по их понятиям, ремонт был окончен, сигналов о нехватке чего-либо не поступало, то значит, ракета была готова к вылету. 	- Может быть, конечно, это и не так, - сказал Раин. - Но что мы будем спорить и ломать голову? Давайте проверим! 	- Как именно? - спросил Сенцов. 	- Пожертвуем нашим старым кораблем. Он больше не нужен, с него мы сняли все, что могли. Переключим машину на тот ангар. Тогда будет видно, что произойдет. Автоматы уже несколько дней не прикасаются к нашей ракете. Если наши предположения подтвердятся - значит, мы узнаем, как производится отправление ракет. И, кроме того, прекратим ненужные поиски... 	Сенцов молчал. Было ясно, что все-таки жаль ему расставаться со своим, хотя бы уже ни на что не годным, кораблем: командование им было поручено Сенцову, и вот - не уберег... И все же он кивнул. В конечном итоге, главное - четко представлять задачу. Если поиски не нужны - космонавты займутся другой работой. Рано или поздно разберутся в устройствах, которые на звездолете использовали для связи, и смогут все-таки дать сигнал на Землю. Для этого стоит пожертвовать ракетой. Вот Азаров - прямо рвется установить связь. Да... 	...Три пилота медленно вошли в ангар. Взобравшись на эстакаду, постояли возле корабля. 	Металлическое веретено сейчас было вовсе непохоже на ту ракету, которую несколько дней тому назад втянули сюда автоматы. Появились два новых люка. Основная ступень была накрепко приварена ко второй - теперь не было никакой возможности отбросить ее в полете... Какие-то гребни украшали среднюю часть ракеты. Такие же гребни были и на оболочке чужого корабля, но назначение их было непонятно. 	Сенцов легко коснулся, словно погладил, шероховатой оболочки ракеты. Вручную закрыли люк, так и стоявший открытым с самого дня нападения. Потом молча слезли с эстакады и отошли в дальний угол зала. Сенцов послал Азарова передать ученым, что можно начинать. 	Прошло несколько минут. Внезапно в зале раздалось легкое гудение, на стенах загорелись, замигали в непонятной игре сотни лампочек. Их перекличка становилась все быстрее, наконец лампы стали вспыхивать и гаснуть с такой быстротой, что у людей зарябило в глазах. 	Оба ждали: вот-вот ракета сорвется с места, поползет вверх по эстакаде... Но лампочки внезапно выключились. 	Прошло еще несколько минут. Все началось с начала - и опять без видимого результата. Снова наступил перерыв и тянулся, казалось, бесконечно. Сенцов уже собрался пройти в кибернетический центр и поинтересоваться - долго ли они еще намерены развлекаться, не лучше ли сразу признать, что опыт не удался, предположения не подтвердились... 	Но вот третий раз началась перекличка огоньков, и теперь лампочки не угасали, мигание их постепенно слилось в один световой кипящий вихрь, и Сенцов и Коробов увидели, как тяжелое тело ракеты начало медленно, едва уловимо всплывать над эстакадой... Оно повисло в воздухе на расстоянии нескольких сантиметров над поверхностью вогнутого лотка, на котором до этого лежало, и это казалось странным и сверхъестественным. 	- Сейчас они ее... - одним движением губ проговорил Коробов. Сенцов замахал рукой, словно требуя полнейшей тишины. 	Глухо загудело где-то совсем рядом, за стеной. Задрожал пол. По нему чуть заметно заскользили струйки пыли, они текли в двух направлениях - к углам зала. Сенцов понял, что вступили в работу компрессоры, откачивавшие воздух из ангара. 	- Да, они правы... - медленно, самому себе сказал он. 	Внезапно обоих космонавтов оглушил могучий рев. Стихнул, повторился еще и еще... Под потолком вспыхнул большой красный глаз, его прерывистый свет внушал страх. Вой сирены все усиливался. 	- Ясно! - прокричал Коробов. - Нам придется выйти... Очевидно, по требованиям безопасности присутствие кого-либо в ангаре во время старта не разрешается... 	Они быстро подошли к двери, открыли ее и выскочили в коридор. Пока опускалась плита, Сенцов бросил последний взгляд на корабль - он все так же висел над эстакадой... Дверь опустилась, и тотчас же сильная дрожь прошла по стенам, потолку - все стихло, только гудение компрессоров гулко отдавалось в коридоре. Коробов безуспешно пробовал открыть дверь. Сверху подошли остальные трое. Не говоря ни слова, все остановились, стали ждать. 	Дверь открылась минут через пять. В ангаре все осталось по-прежнему. Только эстакада была пуста. 	- Да... - сказал Сенцов после минутного молчания. - Ну, что ж - прощай... - И было непонятно, относились ли эти слова к ушедшему навсегда кораблю, к надежде ли смонтировать передатчик или ко всему вместе... 	- Ну, вот - первый ушел... - тихо проговорил Азаров. 	- Далеко он не уйдет, двигатели-то не включаются... - возразил Раин. - Будет вращаться вокруг Марса. Когда-нибудь мы его выловим... 	- Ну, пошли, - позвал Сенцов, и все медленно вернулись в ракету. Сбросив скафандры, собрались в кают-компании. 	- Что будем делать? - спросил Сенцов. - Я думаю, что - как бы там ни было - нам надо записать все, что мы видели. Рано или поздно наши записи обнаружат... Наверху мы обязательно найдем возможность связаться с Землей. Хоть бы какой-нибудь мощный источник света! Не может же быть, что на звездолете не было такого устройства. Световые сигналы будут замечены с Земли. Пока ясно одно - руки опускать рано. Космонавты побеждают на кораблях, а придется - без кораблей! Очень просто... 	Остальные понуро слушали его, никто не говорил ни слова. После паузы Раин преувеличенно-бодро сказал: 	- Писать так писать... Что именно мы запишем? 	- Напишем, как все это нам представляется, - сказал Сенцов. - Вот как ты сам представляешь себе случившееся? 	- Как я себе представляю? - задумчиво переспросил Раин.
 	Много лет назад по направлению от созвездия Дракона к Солнечной системе шел звездолет. На борту его кроме экипажа были тысячи колонистов - они летели заселять новые планеты, колонизировать их, выдвигать форпосты Разума все дальше во Вселенную. 	Размеренно работали двигатели. Звездолет шел на скорости, близкой к скорости света, но на борту его в установленном ритме текла жизнь, велись наблюдения, исследования. Подходил решающий момент - уже близка была желтая звезда, вокруг которой, как установили астрономы, обращалось несколько планет. 	Но в вычисления астрономов вкралась неточность. Уже в фазе торможения звездолет сблизился с крупнейшей планетой Солнечной системы - Юпитером. Притяжение этого гиганта могло искривить путь корабля. Пришлось усиленно тормозить, чтобы искривление не стало гибельным для всех живых, находившихся на борту. 	Им удалось избежать гибели. Но двигатели не выдержали, режим их работы был нарушен. Пройдя орбиту Юпитера, звездолет был вынужден окончательно затормозиться в поясе астероидов, чтобы избежать столкновения, и, миновав пояс, лечь на круговую орбиту вокруг Солнца. На этой орбите звездолет впоследствии сблизился с другой планетой и стал вращаться вокруг нее. Используя находившиеся на борту ракеты, экипаж начал исследование трех планет, которые могли оказаться удобными для колонизации. В эти годы пришельцы побывали на Марсе, на Земле, на Венере. Однако эти планеты оказались непригодными для заселения. 	Тогда были сделаны попытки восстановить двигатель. Они не увенчались успехом. И вот на родную планету полетела просьба о помощи. 	Помощь должна была прийти через годы... И она пришла. Но не в виде звездолета, как они ожидали. За годы, проведенные путешественниками в пути, на планете были разработаны основы принципиально нового способа передвижения в Пространстве: не проламывание пространства (по этому принципу действуют все ракеты и звездолеты), а использование недавно открытого, так называемого туннельного эффекта пространства...
 	- Откуда ты выкопал этот туннельный эффект пространства? - насторожился Коробов. - Пока об этом что-то... 	Раин посмотрел на него, пожевал губами. Помолчав, ответил: 	- Астрономам фантазировать не возбраняется. В свободное время. Хорошо, пусть не туннельный эффект. Как-нибудь иначе. Но мы на экране видели, что люди и корабли были куда-то отправлены с Фобоса. Если бы речь шла об обычном способе передвижения в пространстве, то их бы и увез прибывший звездолет. Ушел бы или на родную планету, или - продолжать поиски... Но Фобос здесь. А что сие означает, логически рассуждая? А сие означает, что прибыл не звездолет. Прибыла энергетическая установка, являвшаяся своего рода конечной станцией при новом способе передвижения, установка, создавшая необходимый энергетический режим. 	Прибывшую установку расположили тоже на кольцевой орбите неподалеку от поверхности Марса, так как свою энергию она черпала из магнитного или гравитационного поля планеты. В краткий срок аппараты были изготовлены к действию. 	Тогда межпланетные ракеты переправили с борта аварийного спутника на межзвездную станцию людей и все наиболее ценное, что стоило взять с собой. Сам громадный звездолет, конечно, не мог быть переброшен таким способом, и ему предстояло остаться здесь. В том направлении, где находилась родная им звездная система, были выброшены громадные количества энергии, позволившие на краткий срок изменить структуру пространства, и через необозримо малый для них промежуток времени экипаж, пассажиры и ракеты оказались уже дома - на внешней межзвездной станции своего мира. 	Станция же, с которой они стартовали, так и осталась возле Марса. Хотя ни одна из трех обследованных планет не годилась для колонизации, но, самое малое, на одной из них уже возникла или, по крайней мере, возникала разумная жизнь. Используя оставленную станцию, пришельцы в любой момент могли снова посетить Солнечную систему. Пока же они занялись поисками пригодных для колонизации миров в других ближайших семьях планет... 	Прошло много-много лет - и вот поблизости от аварийного звездолета появилась ракета с Земли. Она попала в поток заряженных частиц - канал межзвездной связи, которую автоматы со станции - Фобоса - поддерживали с родным миром. Отклонившись от курса, ракета вошла в сферу действия устройств звездолета, которые посадили ее, приняв за один из своих кораблей: для машин не существует течения времени, и происшедшее было им, разумеется, совершенно непонятно...
 	- Ну, конечно, многовато фантазии, - сказал Сенцов. - Но в общем, так это, возможно, и было. 	- Интересно, почему эта ракета не ушла вместе с остальными? - подумал вслух Коробов. 	- Вряд ли такой полет, как у них, мог обойтись без жертв, - ответил Раин. - Очевидно, для этой ракеты просто не хватило экипажа. 	При слове "жертвы" Азаров, сдвинул брови, опустил голову. Заметив, что Сенцов искоса поглядывает на него, улыбнулся, что-то засвистел... 	- Впрочем, может быть и другое объяснение, - торопливо сказал Раин. - Они оставили, одну ракету на случай своего возвращения, чтобы можно было посетить планеты снова. 	- А почему они не смогли колонизировать эти планеты? 	- Можно сделать некоторые выводы, анализируя условия, существующие в звездолете. Все мы чувствуем: содержание кислорода в атмосфере этой ракеты значительно больше, чем у нас. На Марсе кислорода и того меньше, на Венере, очевидно, тоже... Свет у них гораздо слабее - значит, их планета дальше от светила, температура ниже. Возможно, были и другие причины... 	- Так, - сказал Сенцов. - Вопросы еще будут? Нет? Добро... А теперь - за работу. 	- Послушайте, - сказал Калве. - Но ведь это... Нельзя же, чтобы на Земле не узнали об этом еще годы... - Он раскраснелся, глаза его горели. - Мы обязаны использовать все возможности. Мы теперь знаем, как отправляют ракеты... И мало того... 	- То-то вы никак не могли ракету отправить... 	Калве обиженно закрыл рот, блеск в его глазах потух. 	- Мы не сразу разобрались... - ответил он после паузы. - Оказывается, поворота переключателя недостаточно. Там есть еще стартовая кнопка, ее надо нажать. Но ведь поворотом переключателя достигается... Не машите рукой! Может быть, мы все же рискнем? Оставим записи здесь, а сами пустимся на этой ракете... 	Это было предложение в духе Азарова, и Калве повернулся к молодому пилоту, ожидая поддержки. Но Азаров промолчал, даже плотно сжал губы. 	- Рисковать не будем, - необычно резко ответил Сенцов. - Голосовать - тоже. Будем делать так, как я сказал. - Помолчав, добавил: - Все равно, судьба у нас у всех одна, и зависит от того, когда сюда прилетят наши. 	Калве пожал плечами: что судьба у всех одна, это было давно ясно. 	- Наши прилетят! - сказал Коробов. - Вон какие ребята остались на Земле: Низов, Крамер, Рудик... 	- Да, это надежные ребята, - согласился Сенцов. - Добавь к ним Иванова и Вольского - вот и готовый экипаж... 	- Нельзя в такой экипаж Вольского, - возразил Раин. - Астроном он хороший, но несколько... м-м... несдержан. Его надо в такой экипаж, где будет кому его сдерживать. К Улугбекову, например. Улугбеков, Вернер, Самохин, Ильин и Вольский - вот это будет первоклассный экипаж. 	- С Низовым мог бы лететь Бочаров, - прикинул Сенцов. - Хотя он сам в скором времени может получить корабль. Страшно способный парень. Дзенис - вот кто может лететь с Низовым. Очень хороший пилот... 	Так прощались они с теми, кто остался на Земле, у кого впереди было еще много жизни, много миллионов километров и - как знать - может быть, даже световых лет пути... 	- А вы говорите - лететь... - сказал Сенцов. - Из ваших же слов следует, что все улететь не смогут: кому-то придется остаться, нажать стартовую кнопку... 	- Так то - для автоматических ракет, - сказал Калве. 	- А для неавтоматических? 	- По логике, ракеты с экипажем должны стартовать после сигнала из самой ракеты. И здесь есть стартовая кнопка. 	- Иди, проверь, - усмехнулся Сенцов. 	- Может, ты сам сходишь, проверишь? - сказал Раин. - Я устал... 	- Куда? - спросил Сенцов. - В кибернетический центр? 	- Зачем в центр? В рубку... 	- Куда?! - прошептал Сенцов. 	- Я говорю - в рубку, - сказал Раин. 	- Он говорит - в рубку! - подтвердил Калве. 	Сенцов еще минуту смотрел на них, злобно пробормотал что-то, выскочил из каюты... Раин и Калве, посмеиваясь, заторопились за ним. Вскочили с мест Коробов и Азаров. 	Приближаясь к проклятой перегородке, Сенцов невольно замедлил шаг и протянул руку. Но обогнавший его Раин, как ни в чем не бывало, прошел дальше... 	Перегородка исчезла... 	- Как? - спросил коротко Сенцов. 	- Мы повернули переключатель в киберцентрали... - ответил Раин. - Теперь ракета как бы назначена к вылету, и рубка разблокирована. 	Дверь в рубку подалась легко. Все пятеро, переступив порог, оказались в продолговатом помещении, оканчивавшемся прозрачным куполом. Затаив дыхание, долго рассматривали они все детали, наконец-то открытые их глазам. 	Как и в ходовой рубке звездолета, здесь посредине стоял пульт - такой же, только гораздо меньше. Очень мало приборов, и никаких органов управления, только круглый экран со стрелкой и две большие выпуклые кнопки - красная и белая. 	- Что за черт, - сказал Сенцов. - Что сидеть не на чем - я еще понимаю. Но чтобы ни одного рычага... 	Раин между тем осмотрел экран. 	- Да, - сказал он Калве. - Нет сомнения - они связаны. Огоньки здесь точно так же расположены, как и на экране кибернетического поста. 	- А стрелка тоже в том же положении, - кивнул Калве. 	- Тебе ясно? - спросил Раин, обращаясь к Сенцову. - Теперь остальное - ваше дело, товарищи пилоты. 	Сенцов все еще растерянно осматривался вокруг: может, это совсем не космический корабль? Как мог кто-то лететь в ракете, в которой нет ни одного органа управления? 	- Нет, - сказал он, - на таком корабле далеко не улетишь. Я, во всяком случае, не рискну. Здесь "рабочая гипотеза" уже не действует. Переключатель выключить: что-нибудь еще стрясется... 	- Но мы же проверили схемы.. - взмолился Калве. 	- Нет, - сказал Сенцов. - Нет. 	Наступило молчание. Все смотрели на командира, потом Азаров вдруг резко повернулся, стремительно отошел в дальний угол рубки, остановился, став ко всем спиной, уткнулся лбом в прозрачный пластик купола... 	- Я доверяю автоматике, - после короткой паузы продолжал Сенцов, - но не до такой степени. Раз нельзя управлять или хотя бы задать программу - значит, нельзя и лететь. Если мы даже вылетим, то неизбежно затеряемся в пространстве. Очень просто. Ну, кто мне объяснит, как тут двигатель-то включается? А рули? 	- Ну, что ж, - сказал Раин. - Выключим... Выключим, - повторил он, уже не стараясь скрыть ярость. - Мы можем искать, можем находить - ответ будет один: выключить! Да и в самом деле, что нам делать на Земле? Как будто без нас там недостаточно людей... Так? Конечно, возвращаясь на Землю, пришлось бы рискнуть. Но ведь космонавты не привыкли рисковать, разумеется не привыкли... Ведь или космонавтика - специальность для слабонервных, или мы - не космопроходцы, а космопроходимцы!.. 	Бросая обидные слова, астроном порывисто шагал по рубке, резко поворачивался, садился, где попало, поднимался снова. Сенцов молча слушал, только лицо его все больше наливалось кровью и медленно, напряженно двигались челюсти. 	- Нельзя, - почти закричал Раин, - чтобы ответственность командира перерождалась до такой степени. Ведь если командир начинает бояться рискнуть собой и экипажем - то командир ли он вообще? - Астроном наконец остановился, широко расставил ноги, заложил руку за спину, поднял подбородок. - Да вы не полетели бы даже ради спасения человека... 	- Хорошо... - медленно, ржавым голосом проговорил Сенцов. - Ну, допустим - я не полетел бы, я не командир. Допустим - устарел. Допустим даже - погиб. Меня здесь нет, это обман зрения, и вообще я - не человек, а бледная тень отца Гамлета. Командиром после меня стал Коробов. Ты! Полетишь? 	Азаров медленно повернулся лицом к остальным. Коробов почувствовал себя неуютно - в холодной тишине, под жаждущими, проверяющими, словно просвечивающими насквозь взглядами четырех пар глаз. Медленно обвел взглядом рубку, тщательно избегая смотреть на товарищей. Задумчиво посмотрел на пульт. Поднял голову и с минуту вглядывался в потолок - где-то там была Земля... Наконец тишина растаяла под горячими взглядами товарищей, и Коробов, уже дважды открывавший рот и вновь переводивший взгляд на какой-нибудь прибор, твердо сказал: 	- Нет. Пока я не вижу возможности лететь. 	Недовольно загудели два голоса, но Сенцов заглушил их: 	- Я не лечу, и Коробов не летит. О вас, при всем моем уважении, и речи нет - мы не пилоты. Остается последний. Виктор. Итак, командир Азаров? 	Азаров поднял голову. Глаза его на миг раскрылись до предела, в них что-то блеснуло. Пилот судорожно глотнул, откашлялся. 	- Нет. И я не полетел бы... - отчеканил он. - И даже... даже ради спасения человека. Он, этот человек... Он был бы один, и нельзя из-за одного жертвовать четырьмя. 	- Ты достоин быть командиром, - сказал Сенцов. - Нет, ты - достоин... - Он хрипло закашлялся, отвернувшись от всех. - Но сейчас об этом думать... рано. Мало того: пора прекратить поиски средств овладеть ракетой. На это у нас нет времени... и не в этом наше общее спасение. 	Он умолк, ожидая нового проявления недовольства. Но все молчали. 	- У нас нет времени. Помните, когда должна была уйти следующая экспедиция к Марсу? Вопрос месяцев. Ну, вы же помните: раз связи с нами нет, вступает в действие второй вариант, когда идет корабль с двумя ведомыми - автоматическими ракетами. Раз мы не вернулись, это будет означать, что на трассе действительно что-то неладно. И две автоматические ракеты будут принесены в жертву - но зато экипаж идущего далеко сзади корабля сможет заметить, что происходит, будет осведомлен об их судьбе, а значит - и о судьбе всех прочих ракет, сумеет принять меры безопасности... Так это предполагалось. Но ведь мы-то знаем, что и в таком случае корабль может разделить участь остальных... 	Космонавты хмуро кивнули. 	- Значит, нужна связь. Мы должны сообщить, что нужно избрать другой, безопасный путь, и - забрать нас... Во что бы то ни стало найти источник света, попытаться сигналить. Пока мы ничего не нашли. Но мы не исследовали и одной трети помещений... 	- Сейчас труднее, - сказал Калве. - При нашем кислородном ресурсе скафандров... Ходить приходится все дальше, времени на поиски остается все меньше... 	- Так... - сказал Сенцов. - Где выход? Кто видит выход? 	- Я, - сказал Азаров после недолгого молчания. Говорил он неохотно, словно сам у себя с трудом вырывал каждое слово. - Я вам рассказывал о каютах и оранжерее. Я все-таки установил: там кислородная атмосфера. Там можно жить. Значит, можно и переселиться туда. Оттуда до неизученных частей Деймоса гораздо ближе... 	- Ну, - спросил Сенцов, - выводы? 	- Что же, - сказал Раин. - Переселимся. Только давайте, умоляю, начнем что-нибудь делать... 	- Переносить! - сказал Сенцов, и это была уже команда. 	Принялись за работу. Все спасенное из своей земной ракеты пришлось теперь уносить далеко, в самый верх звездолета. Это было нелегкое дело, и космонавтам довелось возвращаться много раз, пока почти все не было перенесено. 	Но тут все почувствовали, что больше не в силах сделать ни шагу. Усталость валила с ног. Пятеро сидели в одной каюте, и ни у кого не хватило сил, чтобы первому подняться, взвалить на, плечи последний груз. Невыносимо тяжелым казался всякий предмет, который приходилось выносить из ракеты. С каждым баллоном кислорода, с каждым мешком воды надежды улететь оставалось все меньше, а хотелось сохранить хоть остатки ее. 	- Слушай, - сказал наконец Раин. - Ну, переночуем здесь. Завтра с утра сразу все заберем. Не решает же эта ночь... 	- Что ж, переночуем, - разрешил Сенцов. - Утро вечера мудренее, если даже это условное утро. Все устали. Приказываю всем разойтись по каютам и спать. 	- С удовольствием, - сказал Коробов. - А как насчет сна - специальные приказания будут? 	- Увидеть во сне способ спасения, - усмехнулся Раин. 	- Его только во сне и увидишь, - пробормотал Коробов и первым вышел. 	- Я бы предпочел увидеть не что-нибудь, а кого-нибудь, - задумчиво проговорил Калве. 	- Достойное желание, - оценил Сенцов. - Ну, может быть и так... 	Он задержал выходившего последним Азарова: - Ты... не устал? 	Он смотрел на Азарова так, словно хотел заглянуть в самую душу. 	- Нет, - ответил пилот. - Думаю, что еще несколько дней... не устану.

	15 	В эту ночь Сенцову не спалось. Одолевали мысли, тревожные и путаные. 	Будь эта ракета построена людьми Земли, - можно бы рискнуть. Человек всегда, в конце концов, разберется в том, что придумал другой человек. Но эту ракету строили существа неизвестные. А при изучении их техники огромное значение имело все: быстрота их реакции, физические возможности... Ведь угадать немыслимо... Предположим, у них управление кораблем на биотоках! Вот мы и бессильны... Если даже сумеем вылететь, то будем болтаться в пустоте до конца дней. Так никого не спасешь... Нет, уж лучше ждать здесь. 	Да, а ждать здесь - значит, наверняка не спасти. Пусть одного, но не спасти. Догадаться было легко, спасти трудно. Достаточно, оказалось, заметить, как из лежащей в командирской каюте аптечки исчезают лекарства - химические средства от лучевой болезни. Но ведь это - лишь отсрочка, он и сам знает, что при таком поражении эти средства не спасут... Разбил дозиметр, чудак... Ну и что? 	Разобраться оказалось проще простого: в "марсианском", непроницаемом для излучения, скафандре сходить в тот коридор, замерить интенсивность излучения и увидеть следы. Следы на полу. Они ясно рассказали: нет, Азаров не отступил, как уверял всех, а зашел еще и внутрь. Скрывал... Что же, это - достойно. И вот получается, что недостойным оказался командир?.. Итак, лететь? Да, самое лучшее. Но как лететь? Если бы лететь с ним мог он один - да! Сегодня же! Но их еще трое... - Сенцов прижал руку к вискам, так колотилась в них кровь. - Не спасти одного - низко. Так. Но пожертвовать еще тремя? Это не низко? Если бы хоть одно, хоть косвенное доказательство того, что риск оправдан. Иначе, остается только ждать помощи с Земли. Пусть везут хирурга, консервированный костный мозг... Сообщить на Землю, это гораздо вернее. И почему вся эта ответственность - на одного? Нет, правильно: на одного... 	...Все-таки он незаметно уснул, забылся. Сквозь сон Сенцову показалось, будто кто-то зовет его. С трудом он приоткрыл глаза, но, сколько ни вслушивался, ни одного шороха не повторилось в каюте. Во всей ракете царила мертвая космическая тишина. 	И однако ощущение было такое, будто зов ему не почудился. 	Сенцов поднялся и вышел из каюты, чтобы походить по коридору, успокоиться. Длинный, ровно освещенный пустынный коридор уже несколько раз помогал ему сосредоточиться, прийти в себя, овладеть мыслями. 	Правильно ли решает он, командир? Не упущена ли какая-то возможность? 	Правильно, решил он еще раз. И больше о полете думать не стоит. Связь и хирург - вот выход. В оранжерее есть кислород, может быть даже и растения удастся использовать для еды. Искать связь. Будет связь - будет хирург на том корабле, что сейчас уже готовится к старту. Будет хирург - и будет, будет еще Виктор командиром... 	Он снова вернулся в каюту, уже привычно улегся на воздух. Дремота все ближе подступала к нему, и вдруг он снова услышал чей-то голос. 	Да, это был тот же самый голос... Женский - низкий, чуть вибрирующий, полный какой-то мягкой теплоты... Он легко и мелодично произносил непонятные слова, и казалось - женщина чем-то взволнована, настойчиво просит о чем-то дорогом, очень важном... Или же она что-то объясняет ему? Голос иногда повышался, дрожал и снова ласкал слух радостными переливами... 	И тогда Сенцов сразу вспомнил, что в тот момент, когда впервые он услышал голос, ему снился сон. Женщина снилась ему, такая, каких видишь только во сне. Он не мог сейчас припомнить ее лица, но голос ее узнал, и интонацию тоже. И так же как во сне, он не понимал ее слов, но чувствовал их теплоту и нежность. 	Голос умолк, оборвавшись на полуслове, и тогда Сенцов, окончательно поняв, что слышит его вовсе не во сне, стал лихорадочно соображать - откуда же?.. Это не галлюцинация: женщина действительно говорила совсем рядом, где-то здесь, в каюте... 	Вскочив, космонавт начал тщательно обыскивать каюту. Он внимательно осмотрел все приборы, исследовал до последнего дециметра пол - и ничего не нашел. И только в самом углу, где он спал, на уровне головы лежащего человека, обнаружил маленькую дверцу, не замеченную им раньше. 	За ней оказался миниатюрный аппарат. Из него торчала пластинка, покрытая сложным, неправильной формы узором. Быть может, здесь было записано последнее пожелание женщины уходящему вдаль любимому человеку, и бывший хозяин каюты слушал его перед сном... 	Почему, уходя, он не взял письма? Таких вещей не забывают... Просто потому, что они торопились, или была и другая при чина? 	Возможно, командир корабля - каюта эта, ближайшая к рубке, принадлежала, очевидно, ему - погиб еще раньше. Не случайно ведь именно эта ракета осталась в спутнике. 	Сенцов от души пожалел женщину с удивительным голосом, которая никогда не дождется своего друга. Да и сама она, наверное, давно ушла из жизни - сколько времени прошло... Впрочем, может быть, на их планете живут долго? 	- Счастья тебе, и - спасибо, милая, - сказал он женщине и поклонился в ту сторону, где стоял аппарат. Он и сам не знал, за что благодарит, но сказал это так сердечно, словно слова могли долететь до нее. Хотя - кто знает? - может, каждое, даже самое тихое слово благодарности и любви не теряется в пространстве и всегда достигает того, кому оно послано, летя со скоростью, о каких еще ничего не знает теория относительности? 	Потом он вынул пластинку из аппарата, чтобы голос не звучал зря: только в трудные минуты следовало слушать его... Он подумал, что непременно возьмет этот голос с собой на Землю - если вообще вернется на Землю - и жена его не будет ревновать. 	О чем-то еще он хотел было подумать, обрывок мысли промелькнул в голове. Нет, не о том, что надо немедленно идти в оранжерею. О чем-то другом. Показалось - но почему вдруг показалось? - что уходить отсюда еще рано... Что он, может быть, и не так уж прав... Но откуда такое чувство? С чего вдруг? Вот сейчас он вспомнит. Сейчас... 	Но на пороге каюты вырос Коробов. 	- Все в сборе, - коротко доложил он, и Сенцов зашагал за ним, так и не додумав чего-то до конца 	Космонавты, не разговаривая, стояли в рубке. Каждый приготовил свой груз. Больше они не вернутся сюда так скоро... 	- Ну, что ж - присядем, как полагается... - сказал Сенцов, и все сели на минуту. Все уже было собрано, все готово к уходу наверх. 	Сенцов оглядел друзей. 	Они уже принадлежали истории - пять человек, сидевших в чужой рубке. 	Они принадлежали истории, как первые люди, встретившиеся с иной цивилизацией. Но даже если бы этого не было - а на Земле ведь об этом пока ничего не знали - они все равно принадлежали истории, как люди, погибшие вне Земли, при штурме Пространства. Еще живые, они были погребены под невообразимой толщей отделявших их от родной планеты просторов, которые когда-нибудь покажутся совсем не страшными. 	И все же, подумалось Сенцову, они - не капитулировавшая армия, а отдыхающие между боями солдаты. 	Отдыхали бойцы... И, как обычно бывает на привалах, сперва только какое-то гудение послышалось в тишине. Сначала непонятное, оно становилось все громче и громче, потом из него возникла мелодия - это Раин напевал себе под нос старую-престарую песню. 	Едва разобрав напев, Сенцов подхватил ее - так же негромко, потому что песня эта была из тех, какие поются не громкими и хорошо поставленными голосами, а тихо, чуть, может быть, неправильно и хрипловато, с тем трудно определимым качеством, которое по-русски называется задушевностью, и не может его заменить никакая школа и даже талант. 	Это была песня, родившаяся в далекие годы, - такие далекие и такие близкие им сейчас; песня, в которой как бы сконцентрировалась вся романтика того нелегкого времени... 	В ней пелось о двух друзьях, которые служили в одном полку - пой песню, пой... (Пой, что бы там ни было: не тебе одному пришлось нелегко!) и, несмотря на разницу характеров, они дружили настоящей дружбой (в песню вступили Коробов и Азаров: кому, как не им, летчикам, знать цену настоящей дружбе!), а потом однажды вызвал их к себе командир и приказал ехать в разные края страны (огромной страны на той далекой планете), и они ничем не выдали своей грусти при расставании ("И мы не выдадим", - подумал Калве, присоединяясь к другим и напевая мелодию, хотя и не знал слов), один из них сел в автомобиль, а другой - в самолет ("А нам вот... не на чем нам лететь..." - подумалось в этот миг каждому), и один из них вытер слезу рукавом, ладонью смахнул другой... 	Земная песня звучала в призрачно, неправдоподобно освещенной рубке. И так неистово захотелось каждому еще хоть на час увидеть Землю - родную, суровую и прекрасную, куда бы тебя ни посылали командиры. Землю, где тоже поют, собравшись в кружок, и хорошими, родными голосами подпевают женщины. 	Женщины... И эта тоже, верно, пела, провожая своего... Погоди. Погоди, погоди... Пела? Ну, конечно, она именно пела! Пела?! 	И вдруг Сенцов поднялся во весь рост, глаза его засверкали. 	Впервые с такой отчетливостью он постиг, что те, кто построил звездолет и эту ракету, были такими же, как люди. Они так же любили - а значит, так же ненавидели, так же страдали, так же радовались и так же мыслили, и поэтому никакого бессознательного зла не могло быть скрыто в их технике... 	И еще он понял, что возможность выбраться отсюда все же существует. 	- Слушайте, космопроходцы! - громко сказал он. - Мы все продумали, и иного выхода у нас нет. Только уходить... Лететь - безумие, мы даже не знаем, как включаются двигатели... Но мне почудилось... мне кажется... Вы понимаете, ведь это строили люди. Люди! Пусть они иначе себя называли, как бы они там ни выглядели... А ведь не может один человек в таком деле подвести другого! Лететь нельзя, потому что не умеем управлять ракетой. Но Земля ждет! И ведь они же летали! А может быть, и мы сможем? Может быть, здесь совсем и не надо управлять? У меня такое чувство, что разгадка - где-то рядом, стоит только ее поискать как следует... 	- Дело ведь не в наших пяти жизнях, черт их возьми совсем... - перебил Раин. - Мы-то могли погибнуть и не только здесь... Но люди ждут нас! Если мы не вернемся - есть ли гарантия, что следующая экспедиция полетит? Земля, может быть, вообще прервет исследования, будут снова перепроверяться все расчеты и конструкции, уйдет время - может быть, годы... Мы должны вернуться! 	- Должны! - сказал Сенцов. - Вы, конечно, понимаете, что в этом - уже риск. Мы отказываемся от более медленного, хотя и верного, по-моему, способа - от поисков связи. Но раз так - значит, ответственность ложится на ученых, теперь все зависит от вас. Да, я поверил, что выход такой есть. Но если у вас еще есть сомнения - говорите! 	Наступила мгновенная тишина - ив нее вошел негромкий голос Калве: 	- Что касается меня, то я стою на прежней точке зрения. Лететь можно, лететь нужно. Слишком важной была и остается наша задача, даже если... - он недоверчиво покосился на Азарова, на Сенцова, - даже если никаких новых открытий и нет - все равно. И я утверждаю, что мы уже очень близки к решению загадки. Оно буквально носится в воздухе... 	- А ну, прикинем... - сказал весело-лениво Коробов, придвигаясь к столу. - Ведь, по сути дела, дом у нас почти рядом. - Он стремительно начертил на столе пальцем два концентрических круга. - Вот Марс, а вот же - Земля... 	- А тут Венера, - дополнил Сенцов и начертил третью концентрическую окружность - поближе к Солнцу. И тут же вздрогнул - так резко схватил его за руку вскрикнувший Раин. 	- Ты что? - спросил Сенцов. 	- Ничего... - сказал Раин. - Просто, я - идиот! Марс, Земля Венера... А в центре что, я вас спрашиваю?! 	- По всем данным - Солнце, - сказал Сенцов. - Ну, и?.. 	- Так, - удовлетворенно кивнул Раин. - Прошу разрешения отлучиться на полчаса. 	- Куда? 	- Очень важно... Проверить одно соображение, - сказал Раин, роясь в груде справочных катушек, захваченных ими из погибшей ракеты, и торопливо заправляя одну из них в магнитофон. - Одно соображение... 	Он закрыл глаза, прислушиваясь к числам, которые равнодушно диктовал магнитофон, и делая быстрые расчеты на листке бумаги. 	Потом перечитал их и кивнул. 	- Мы вдвоем с Калве... Одевайся, Лаймон. - Он начал натягивать скафандр, от нетерпения не попадая в рукава. - И как только мы раньше не сообразили... Искали сложностей, а получается очень просто... 	- Да в чем дело-то? - не выдержал Сенцов. - Что за секреты? 	- Узнаешь, дорогой командир, узнаешь, - сказал Раин. - Через полчаса мы вернемся. Захвати инвертор, Калве... 	Пока трое в каюте ожидали их возвращения, не произнося ни слова и только переглядываясь заблестевшими глазами, - Раин и Калве миновали отсек с вычислителями и вышли в круглый зал. Раин торопливо подошел к экрану, склонился над ним, хрипло - только по голосу и можно было понять, как он волнуется, - сказал: 	- Дай-ка увеличение... 	Калве включил. Несколько минут Раин напряженно всматривался, водя стрелкой по экрану, что-то считал, шевелил губами. Наконец он решительно поставил кончик стрелки на самый огонек среднего кольца. 	- Замерь... - сказал он коротко. 	Калве двинулся вдоль кабеля, медленно приблизился к двери, ведущей в секцию, сказал: 	- Сигналы поступают... 	- Так. - Раин выписывал новые цифры на листке бумаги. После этого он еще раз проверил положение стрелки. Кивнул головой. Выпрямился, весело блестя глазами. 	- Пошли... 	Через десять минут они были уже в рубке ракеты. Три вопрошающих и полных надежды взгляда встретили их. Калве в ответ недоумевающе пожал плечами, помотал головой. Раин сразу направился к центральному пульту, несколько секунд глядел на него. Потом, пригладив волосы, сухо сказал: 	- Все мы - а я в самую первую очередь - заслуживаем единицы по сообразительности и логике. Я никак не мог разобраться в значении пульта на кибернетическом посту. Калве - тоже. Но это оказалось не по его части... Если бы кто-нибудь из моих ассистентов на кафедре не знал, что Земля обращается вокруг Солнца - это было бы меньшим грехом... На пульте обозначены - и мы давно могли бы об этом догадаться - орбиты трех планет: Марса, Земли, Венеры. Вот они, кольца с огоньками. А огонек в центре... 	- Солнце! - сказал Калве, улыбнувшись, как будто он уже увидел настоящее, земное солнце - не пылающий, косматый шар, каким он видел его из ракеты сквозь светофильтры, а золотистое, ласковое земное светило, сияющее на голубом небе... 	- Солнце, - повторил Раин. - Но дело не в этом - сам факт этот еще ничего не значит... Стрелка на пульте может находиться на уровне любой из трех орбит. Причем это не схема: огоньки перемещаются, они дают действительное положение планет на орбитах в данную минуту - это я специально проверил по справочникам. Просто счастье, что нам удалось их спасти... И вот, устанавливая стрелку в положение, когда острие указывает, скажем, на Землю, мы даем задание кибернетическому центру, который тут же начинает вырабатывать программу полета... 	- Стоп! - прервал Сенцов. - А вы в этом уверены? 	- О, да, вероятность ошибки невелика, - ответил уже Калве. - Я не допускаю, что мы могли ошибиться. Я исследовал очень тщательно. И убежден в том, что правильно понял общие принципы... 	- И что же? - спросил Сенцов. 	- Программа передается в киберустройство ракеты, - сказал Калве. - Импульсы уходят по кабелю. Мы проследили - он идет сюда. Машина, как можно заключить, вычисляет и задает ракете оптимальный режим полета на данную планету, применительно к сегодняшнему положению планет на орбитах. 	- Видите, - вставил Калве, - в каком положении находятся сейчас огоньки? В таком же, как и в кибернетическом посту. Это может означать только, что ракета сейчас подключена к большой машине... 	- А какой именно ракете эта программа передается, определяется переключателем. Одновременно может стартовать только одна ракета. 	- Ясно! - торопливо сказал Азаров. - Значит, своими ракетами они действительно не управляли. С начала до конца корабль ведут автоматы. 	- Это просто руководство для программирующего устройства, - сказал Калве. - Для удобства оно выполнено в виде планетной карты. 	- А почему только для трех планет? - спросил Коробов. 	- Не обязательно... Когда-то в этот пульт были заложены и другие схемы. Помните, что мы видели на экране... 	- Программа... - сказал Сенцов. - А если вылет задерживается? 	- Вычислитель ракеты должен постоянно вносить в нее поправки, - ответил Калве. - Интересно будет разобраться в его устройстве... 	- Ну, а как же все-таки стартовать? 	- Вот кнопки - такие же, как в кибернетическом посту. Там старт давался белой кнопкой. Дело человека - только дать разрешающий импульс в машину. Дальше она ведет корабль сама... 	- Что ж, - сказал Коробов. - У велосипеда есть педали, у автомобиля - нет. Но никто не отказывается ездить на автомобиле из-за того, что у него нет таких педалей... 	- Вот, значит, как получается... - сказал Сенцов. - Просто - кнопка... Нажать - и лететь... 	- Лететь! - как эхо, повторил Азаров, и голос его дрогнул. 	- Лететь, - спокойно согласился Коробов. 	- Лететь, - сказал Раин и усмехнулся. 	- Лететь так лететь, - безмятежно проговорил Калве. - Так я пойду, принесу обратно вещи... 	- Пойдемте скорее... - просительно сказал Азаров и первым рванулся из рубки. Но Сенцов поймал его за руку. 	- Вот теперь - отдыхай... - сказал он. - Отдыхай до Земли. 	Все вышли, и на миг Сенцов остался один. 	- Ну, вот... - сказал он тихо. - Ты ведь не подведешь, правда? 	Никто не мог бы услышать ответа. Но он, наверное, услышал, потому что улыбнулся взволнованно и радостно.

	16 	- Ну, что же? - сказал Сенцов. - Так где у них сидел пилот? Здесь? 	Составление программы полета было закончено. Об этом возвестил вспыхнувший полчаса назад на пульте огонек. Побывав в последний раз наверху, Калве установил, что машина выключилась. Зато за задней стеной рубки не умолкало чуть слышное гудение: кибернетическая машина ракеты продолжала работать, с каждой протекшей минутой внося в программу соответствующие изменения. 	- Ну, - сказал Сенцов, - значит, решились. Я уверен, что мы не ошибемся: разум не может подвести другой разум. Мы должны верить Разуму - хотя бы он принадлежал другим существам... 	В рубку, вытирая с лица пот, вошел Коробов. 	- Приготовления закончены... - доложил он. - Вахту в полете будем нести? 	- Поскольку Правилами предусмотрено, - ответил Сенцов. 	- Кто первый? 	Сенцов пожал плечами, давая понять, что считает вопрос лишним и даже не заслуживающим ответа. 	- Тогда ты, может, отдохнешь? - спросил Коробов. 	- А как же! - сказал Сенцов. - Обязательно... В санатории! На Земле... 	В последний раз осмотрели ангар, стоя в проеме люка. Коробов заметил внизу, почти под самой эстакадой, забытый кем-то при третьей - и последней - переноске кислородный баллон, один из служивших для питания скафандров. Коробов усмехнулся: вопреки поверью, по своему опыту он знал, что стоит забыть что-нибудь на месте - и тогда ты обязательно уедешь по-настоящему. 	Потом все собрались на середине входного отсека. Раин вошел последним. Замигали лампочки, и стальные рычаги, распрямляясь, медленно вдавили втянутый кусок обшивки на место. Все меньше становилась светлая щель. Рычаги, дойдя до места, глухо лязгнули. 	Проходя в коридор, космонавты освобождались от скафандров. Сенцов еще раз обошел все каюты, проверяя - все ли закреплено, как надо, не сдвинется ли груз во время старта. 	Все медленно вошли в рубку. Двигаясь, как во сне, расселись в воздухе. У каждого вдруг мучительно засосало под ложечкой... 	Сенцов остановился у пульта. 	- Ну, так что же? Что скажешь, второй пилот? 	- Интересно, - откликнулся Коробов, - каков все-таки этот новый способ передвижения в пространстве? 	- Доберемся и до него, - сказал Раин. - Жаль, что ты не видел того, что показывала машина. Да, немало интересного в следующий раз мы найдем на Фобосе... Не исключено, что мы сможем наладить связь с ними. А со временем - встретиться... 	- А может, завернем на Фобос сейчас? - спросил Калве. 	- Ого... - засмеялся Коробов. - Ничего себе размах... 	- Не можем, - ответил Сенцов. - Но вообще-то мы там побываем. В полном составе. Так, Виктор? 	Он опустился перед пультом. На миг крепко зажмурил глаза. Потом нажал белую кнопку... 	Низкий гул наполнил рубку. На пульте замигали разноцветные огоньки. По одному из экранов заструились светлые линии. Сначала редкие, они постепенно собирались во все более плотный пучок. 	Рядом вспыхнул второй экран. На его зеленоватом фоне возник непонятный рисунок: несколько рубиново-красных цилиндров, каждый в нескольких местах перехватывали толстые спирали кабелей. 	- Вы только посмотрите... - изумленно воскликнул Сенцов и потянулся за карандашом. Внезапно блокнот, положенный Сенцовым на пульт, всплыл, повис в воздухе. Все почувствовали странную легкость, от которой успели уже отвыкнуть... Искусственная гравитация выключилась. В то же время воздух сделался как будто плотнее, двигаться стало трудно - невидимое, но плотное одеяло накрыло их, закутало со всех сторон. Стало легче дышать, и Сенцов понял, что аппараты подают в рубку чистый кислород и что автоматы заключили их в невидимую, но плотную среду, чтобы не было неприятностей при перегрузках. Теперь по чуть заметному дрожанию воздуха стало возможным заметить, как этот не сжатый, но уплотненный кислород проникает в рубку сквозь щели между плитками пола. Газ, на котором они сидели, спали - "Тяжелый кислород". 	- Ну вот, - сказал Коробов. - Даже не верится. Летим... И ведь придут времена, когда школьники станут путать эпохи и страшно удивятся, если учитель им скажет, что звездоплавание началось в двадцатом веке, а вовсе не в десятом, как сказал ученик Петров, и что Джордано Бруно погубила инквизиция, а совсем не гравитация... 	- Не забудут! - сказал Сенцов уверенно. - Итак, быть по местам! 	Под все более нарастающий гул ракета дрогнула и медленно заскользила вверх. Это были лишь первые сантиметры из тех миллионов километров пути, пройти которые ей предстояло, но они в каком-то отношении были самыми главными и самыми трудными... 	Распахнулись, ушли в стороны стены. Ускоряя ход, ракета проскочила шлюз. Рубку обняла темнота, в прозрачном куполе мелькнули ребра эстакады - и, выброшенная мощным магнитным полем, ракета скользнула в пространство. 	- Летим! - ликующе крикнул Азаров и чуть не прикусил язык. 	Кругом загремело сильно и мелодично. Тела налились тяжестью... Это включились двигатели, разгоняя ракету. 	- По голосу - похоже на обыкновенные, химические... - сквозь зубы проговорил Коробов. 	Сенцов не ответил. Втиснутый в воздух, он напряженно смотрел на экран с красными цилиндрами, словно чего-то ждал. Ускорение возрастало, в глазах темнело. Но вот гул оборвался. Ускорение исчезло. Все одновременно подняли головы. По губам Азарова промелькнула горькая усмешка. Калве сказал Раину: 	- Страшно было... 	- Еще будет, - усмехнулся Раин. - Но, как сказал один старинный писатель, - это - совсем другая история... 	И тогда Сенцов увидел, как из одного из рубиновых цилиндров на экране вырвался ослепительный, узкий луч света. Еще один цилиндр выбросил луч. Еще... 	- Он! Фотонный! На квантовых генераторах! - крикнул Сенцов, откидываясь в кресле. 	Невыносимый, хотя и притушенный фильтрами свет бушевал теперь на экране. Снова напряглись тела, на шкалах приборов рванулись вверх красные полосы... В полной тишине главный двигатель корабля набирал ход. 	- Следующая остановка - Земля! - торжественно сказал Сенцов. - Он не станет останавливаться на круговой орбите, ему это незачем. Интересно, а где он приземлится? 	- Судя по тому, что мы знаем об их климате, - откликнулся Раин, - где-нибудь в умеренном поясе, на равнине. Возможно, и в наших краях. А вот как это произойдет? 	- Раз взлетает автоматически, то и сядет так же, - сказал Сенцов. - Теперь я ему верю... 	Глядя на один из экранов - на нем, стремительно удаляясь, уменьшался шар Марса и совсем уже неразличимым казался только что покинутый ими звездолет, - Коробов сказал: 	- Похоже - лететь будем считанные дни... Этот тебе не пойдет по орбитальной траектории. Он идет по траектории светового луча! 	- Недаром он так и выглядит! - ответил Сенцов. - Что ж, по сути дела, надо бы уже начинать готовиться к посадке... 	- Я все-таки хотел бы разобраться в этом кибернетическом устройстве, - пробормотал Калве и покосился на Сенцова. 	- Стоп! - сказал Сенцов, всем телом радостно ощущая, как плавно, все быстрее и быстрее разгоняется корабль. - Я вам разберусь! Вы не думайте, что коли корабль чужой, на нем Правила недействительны. Корабль теперь наш! 	И, усмехнувшись, добавил: 	- Нарушать работу автоматов в рейсе запрещено Правилами. Без Особой Необходимости...
 	(*) Из стихотворения Павла Когана "Ракета" (1939 г.), помещенного в посмертной книге стихов поэта "Гроза" (М., "Советский писатель", 1960). Last-modified: Sun, 23 Jul 2000 07:56:12 GMT
 Владимир Михайлов. Стебелек и два листка Владимир Михайлов. Стебелек и два листка
 	---------------------------------------------------------------------- 	Н.Новгород, "Флокс", 1993 ("Избранные произведения" т.4). 	OCR & spelcheck by HarryFan, 16 November 2000 	-----------------------------------------------------------------------
 	Он смотрел на индикатор параллельности осей. Сейчас параллельность явно переставала быть эвклидовой, оси так и подмывало пересечься. И не где-нибудь в математически искривленном пространстве. Тут, в пределах спейс-координатора. 	Потерять в сопространстве параллельность осей - это хуже, чем оказаться в открытом море без компаса. Там хоть звезды стоят на положенных местах. Можно определиться. А тут различи, где звезда, где - сопространственная проекция. И нужно же быть такому везению? Приключилась напасть именно здесь, а не в своем родном пространстве. Если вовремя не привести Координатор в чувство, заедешь туда, откуда потом за три года не выберешься. 	Что же это он так? Вроде все дышит нормально, ресурса полный мешок, и захочешь - не выработаешь, а вот машина киснет прямо на глазах. Ну, технари, ну, корифеи, ну погодите, доберусь до вас, небо вам не с овчинку покажется, а с дамский платочек кружевной, только пахнуть будет другими духами... 	Так вел себя Юниор в раз и навсегда усвоенной небрежной манере - мол, нам все нипочем; кое-что произносил вслух, другое про себя. Вслух - в основном слова выразительные, которые про себя и смысла нет произносить, потому что тогда от них никакого облегчения. Руки тем временем работали сами собой: спокойно, без суеты, врубали одну контрольную цепь за другой, проходили контур за контуром, пока корабельный диагност, поигрывая огоньками, решал ту же задачу своими методами. Тут - порядок. И тут. Порядок. Норма. Но ведь где-то беспорядок: оси-то, словно в ритуальном танце с планеты Зиндик, все трясутся, и каждая в свою сторону. Опять норма. Норма и здесь. 	Да уж скорей бы, что ли, найти, - подумал Юниор с неожиданной тоской. - Пусть что угодно, только побыстрее. Только не в самом конце. Потому что в конце - Кристалл. А если это Кристалл, то, увы, без вынужденной - никак. Мало в корабле таких деталей, с которыми нельзя справиться в сопространстве, да и в своем пространстве тоже, для которых нужна точно фиксированная и направленная гравитация. Мало. Но они есть. И Кристалл из них, пожалуй, самая зловредная. Потому что... Ну, потому что Кристалл есть Кристалл, что тут объяснять. 	Да, - сообразил он наконец минут через десять. - Так я и знал. Кристалл, конечно, а что же еще? Все другое ниже твоего достоинства. Это у других могут выходить из строя какие-нибудь синхронизаторы, магнитные линзы, может нарушаться синфазность... Это все не для Юниора. У Юниора если что и летит, то уж никак не менее, чем Кристалл. Зато разговоров - по всей Дальней разведке. А как же! Кто ас Дальней? Юниор. Кто представитель славной династии разведчиков? Юниор, конечно. Потому он и Юниор, то есть младший, есть и старший - Сениор, благополучно здравствующий отец. Кто садился на Медузе? Юниор. Кто, кто, кто?.. Юниор, Юниор, Юниор. И наконец, кому поручают теперь идти на контакт с Курьером? Ему, кому же еще. То есть ищут контакта и другие. Но все как-то привыкли думать, что найдет он. Ну и найдешь? 	Черта с два тут найдешь, - раздражался Юниор. - Что, кроме седых волос, можно приобрести, если у тебя плывет Кристалл? Тут пошли бог местечко для вынужденной. Что-нибудь такое, на что сесть можно. Планетку с твердым грунтом. С гравитацией в пределах нормы. Хотя такой же эффект можно, конечно, получить в равноускоренном полете, но лететь-то без Кристалла нельзя, в этом вся суть... Сам Кристалл невелик, но, чтобы его вырастить, нужна уйма исходного материала. Так что думай не думай, а садиться придется. 	Веселый разговор, - усмехнулся Юниор. - Еще никто и никогда не шел на вынужденную в сопространстве. Снова ты первый. Но, честное слово, не колеблясь отдал бы этот приоритет за далекую, пусть самую неуютную, никуда не годную планетку - только бы она была в своем пространстве, а не в этом молочном киселе. Но делать ре-переход без Кристалла, это... да нет, это и сравнить не с чем, нет такого сравнения. 	Значит, садимся. Гравиметры показывают, что какие-то тяготеющие массы имеются. Посоветуемся с Умником. Зададим ему задачку. Такую: меняю Кристалл с нарушенными связями на планету с напряжением поля гравитации от одного до одного и двух десятых "же", жидких и сплошь скалистых не предлагать... Оптимальную рекомендацию дадим прямо в машину. Все равно выбирать будет некогда: координатор агонизирует. Решено? Решено. И больше никаких эмоций.
 	Лиловая неравномерная полумгла лежала на равнине, и эта странная неравномерность создавала впечатление неровного рельефа. На самом же деле плато было гладким, как олимпийский каток, тонкий песок покрывал его, скрипучий и как бы причесанный; параллельные и частые линии тянулись, насколько хватало глаз - следы ветра, вероятно. Сейчас стояла тишина, темное небо было как будто безоблачным - однако ни звездочки в нем не было, не на чем задержаться взгляду. Свист посадочных антигравов словно впитался в песок, и безмолвие заполнило все вокруг. Лишь в корабле временами пощелкивало: оказавшись в новой обстановке, он приспосабливался к ней, анализировал, делал выводы и принимал меры, вырабатывал режим, в каком теперь предстояло действовать. Созданный для движения, корабль, обретя неподвижность, с каждой минутой все больше врастал в окружающее, становился органичной его частью. Без корабля здесь казалось бы пусто; он стал центром, естественной точкой отсчета в этой части планеты, маяком, на который можно было держать курс. Только вот некому было. 	Глуховатое местечко, - подумал Юниор. - И, судя по тому, что было видно во время облета, - такая благодать на всей планете. Теннисный мячик Господа Бога, далеко выбитый неверным ударом, затерявшийся и навсегда выбывший из игры. О жизни здесь и не слыхивали. Не мертвая планета, нет, не родившаяся, так вернее. 	Он сидел на корточках, разгребая затянутыми в перчатки ладонями податливый песок, не влажневший с глубиной. Сушь. В воздухе ни следа водяных паров. Идеальный климат для легочников - если только они не дышат кислородом. Под этим песочком - каменная плита. Корабль уже взял пробы. Можно не волноваться: мы не провалимся. Надежный грунт. И что ни говори, приятно побродить по чему-то такому, что не есть палуба. 	Итак, что у нас для полного счастья? Гравитация. Покой. Песок. Воды, правда, нет. Ничего, мы ее наделаем сколько понадобится, кислорода полно под ногами, водород есть в атмосфере - показали анализы. Тепло, триста по-Кельвину. Жаль, без скафандра не выйти. Хотя - еще посмотрим. Вот без дыхательного аппарата, это уж точно, здесь и шага не сделаешь. Ладно. Не привыкать. 	Странный свет какой-то. Ни день, ни ночь. Где светило? Не видно. Но быть-то оно должно, на это температура указывает. Правда, подлетая, мы не видели ничего такого, что можно было бы назвать солнцем. Может, это периферийная планета, с которой солнце видится маковым зернышком, как наше светило с Плутона? Но откуда тогда тепло? Для вулканических процессов планета вроде старовата, тогда поверхность ее не была бы столь гладкой; Ядерный разогрев? Но уровень радиации в норме. Ладно, пока планета будет поворачиваться, гравиметры что-нибудь да нащупают. Кстати, с какой скоростью она вращается? Пока не известно. Уравнение, в котором одни только неизвестные. 	А, собственно, зачем тебе все это? Сели хорошо. Мешать никто не станет. Работай, сколько душе угодно. И спи спокойно. Ноль опасностей. Ни тебе тигров, ни микрофлоры. Стерильно. 	Юниор усмехнулся уголком рта. Сна-то ведь лишаешься чаще не от опасностей. Да... 	Он отошел подальше, сделал круг, охватывая корабль взглядом. Тот вроде бы колебался в неверном лиловом свете. Мрачноватые места, прямо скажем. Давят. Настроение тоже становится каким-то лиловым. Некие оси разлаживаются в психике, как в координаторе. Этого нельзя позволять себе. Не за этим летели. 	Ничего, мы все это в два счета наладим. "Мы" - он имел в виду себя и корабль. В два счета. Каждый счет - по семь нормальных суток. Столько растет Кристалл: две недели. Так что не будем терять времени. 	Неприятный все же полумрак. Сейчас установим выносные, устроим иллюминацию. Дальше программа такова. Наладить получение сырья. Посадить семечко. Демонтировать старый Кристалл - вернее, ту манную кашу, в которую он превратился, - хватит времени, пока будет расти новый. Сделать положенную проверку и обслуживание механизмов и устройств. Рекогносцировку местности можно и не предпринимать, но Юниор проведет ее, он не привык отступать от законов Дальней разведки. Но это - позже, когда главная работа уже пойдет. 	Хорошо бы, конечно, сообщить что-нибудь на базу. Жаль, что отсюда это немыслимо. 	Даже всепроницающее параполе, на котором только и возможна эффективная связь в пространстве, на границе сопространства отражается, не проходит. Зафиксировав, что он не вынырнул в своем мире в назначенное время, на базе забеспокоятся. И будут беспокоиться две недели. 	Тут он ничем помочь не сумеет. Люди никак не привыкнут к тому, что, какие бы ужасы им ни мерещились, с Юниором ничего не случается, кроме мелких неприятностей. Не на тех он дрожжах замешан. Он - на батиных дрожжах.
 	Батя, великий Сениор, откуда только не вылезал. И так воспитал сына: выбираться отовсюду, независимо от того, можно вообще оттуда выбраться или нельзя. Другие нет, а ты сможешь - так учил батя. И показывал на личном примере. Когда Дальняя разведка была еще младенцем, Сениор одним из первых стоял у ее колыбели. 	Вопреки всем прогнозам, батя благополучно долетал до весьма и весьма зрелого, мягко выражаясь, возраста. И когда он вернулся из последнего своего полета, его вовсе не сводили по трапу под руки, как патриарха; он, как всегда, прогрохотал по ступенькам сам, едва касаясь их каблуками, маленький, нахально задиравший голову, острый на язык. Никто в тот миг не подумал, что Сениор пришел из своего последнего рейда: казалось, его хватит еще надолго. Но больше он не полетел. Почему - точно никто не знал, Хотя легенды, конечно, ходили. Вплоть до того, что явилась, мол, к нему во сне покойная мать и строго сказала: "Витя, пора и честь знать". 	Ближе всего к истине был, пожалуй, такой рассказ: будто пришел он к шефу Дальней и за традиционной чашечкой кофе как бы между прочим сказал: "Слушай, Пират, где сейчас мой хулиган - далеко?" Шеф показал где. Сениор сказал: "Вызови его, будь добр". - "А что?" - поинтересовался шеф, слегка тревожась. "Хочу передать ему мою машину. Если у тебя нет возражений против такой кандидатуры". Шеф прищурился, Сениор тоже. Минуту они смотрели друг на друга, потом Сениор сказал: "Ну. Я свое отлетал". Шеф якобы не стал спрашивать, что да почему: у этих людей не принято было требовать мотивировки, как не требуют ее у человека, идущего на смертельный риск. Сениор только добавил: "Надо кой о чем поразмыслить на покое". Тогда Пират сказал: "Тут у нас есть местечко старшего советника..." - "Спасибо, - ответил Сениор, - но мне сейчас не советы давать, мне сперва самому бы разобраться". - "Это ты психуешь оттого, что упустил Курьера? - поинтересовался шеф. - Все равно ведь надо его искать". Сениор пожал плечами: "А кто говорит, что не надо? Но я полагаю, что мой хулиган не подведет". И дело с концом. Вот такие ходили легенды, да. Юниор, может быть, знал об этом чуть больше. Но народному творчеству не мешал: как людям нравится, так и будут рассказывать, да и в конце концов разговор не записывался. На самом деле он был, конечно, намного серьезнее, и после него программа поисков контакта с Курьером была пересмотрена и кое в чем основательно изменена. 	После этого собеседования патриархов Юниора вызвали с той самой планеты Зиндик, где умные люди вот уж несколько лет пытались установить взаимопонимание с местным населением - и все никак не могли, потому что туземцы вели себя так, словно никаких людей и на свете не было, в упор не замечали. Что уж тут было думать о контакте. Юниор едва успел познакомиться с обстановкой и только-только начал что-то соображать, когда его отозвали, и он так до конца ничего и не додумал. 	Батя долго и тщательно вводил сына в курс дела. Знакомил с машиной. Право свободного поиска Юниор имел и раньше, но корабль высшего класса получил впервые, так что пришлось снова походить в учениках. А потом Сениор уже вчистую вышел в отставку. Но вместо того, чтобы с достоинством диктовать мемуары знакомому литератору, который сделал бы из этого материала что-то пригодное для чтения, Сениор поселился в глухом уголке и стал выращивать цветочки и прочую зелень. Юниору, откровенно говоря, этот последний этап отцовской биографии не очень понравился. Может быть, потому, что был в этом некий стандарт, а батя всю жизнь поступал нестандартно; а возможно, временами чудился парню и какой-то признак старческой немощи, чуть ли не сенильного слабоумия. Хотя сын наверняка знал, что Сениор остался прежним и не сдал ни на миллиметр. Обидно было, что кое-кто из знавших Сениора более по легендам, чем по личному знакомству, усмешливо пожимал плечами, когда имя ветерана всплывало в разговорах. А ведь во время тренировочных полетов Юниор не раз ловил себя на том, что завидует отцу, его опыту, уверенности и точности. Он пытался серьезно поговорить с батей на эту тему: они как-никак династия, род, громкая фамилия. Сениор только ухмылялся и продолжал копаться в земле. 	- Да ведь что с них взять, - сказал он сыну, когда Юниор пришел повидаться ("попрощаться" - они принципиально не говорили) перед первым серьезным вылетом по заданию - вот этим самым. - Что с них взять, сын. Они мыслят в иной плоскости. 	- Значит, я тоже мыслю не в той плоскости, - заявил Юниор, не желавший улетать без полной ясности во всем, что касалось отца. 	- Это совершенно естественно. И плохо. Потому что мыслить надо не в плоскости, а в объеме. 	- Привет, папа! 	- Привет. 	- Ну, так дай мне объем - чтобы я хотя бы понимал, почему ты поступаешь так, а не иначе. 	Сениор разогнулся - дело было в саду - и оперся на мотыгу. 	- Не возьму в толк, что тебя так волнует. Я, как видишь, в полной безопасности, веду здоровый и нравственный образ жизни. 	- Гм, - сказал Юниор. 	- Именно, - повторил отец. - Нравственный, но здоровый образ жизни. Тебе понять это не легко: в юности нравственность, к сожалению, не котируется. Однако ты можешь лететь в полной уверенности, что по возвращении найдешь меня на этом же месте. 	Но на сей раз Юниор твердо решил не отступать. 	- Послушай, - начал он, - попробуй отнестись ко мне серьезно. Район предполагаемой встречи с Курьером определен довольно точно, и у меня есть шансы первым вылететь на поиски. 	- Только не задирай носа, - предупредил отец. - И, как писал один почитаемый мною старинный писатель, лучше говорить не "я сделаю", а "я сделал". 	Нравоучение Юниор пропустил, конечно, мимо ушей. 	- Значит, - продолжал сын, - я должен быть готов ко всякого рода неожиданностям. Никто ведь не знает, как будет протекать контакт с Курьером, если он состоится. И важна любая мелочь. 	- Иногда, - заметил отец, - ты мыслишь вполне приемлемо. 	- Но у меня есть подозрение, не обижайся, что все твои последние действия: и то, что ты ушел из Дальней, и твои ботанические увлечения связаны именно с Курьером. 	- Думать никому не возбраняется, - невозмутимо ответил отец. - Я не скрываю ничего, что могло бы тебе пригодиться. Ты идешь в поиск снаряженным куда лучше, чем в свое время шел я. Будь у меня в тот раз Комбинатор в трюме, может быть, тебе не пришлось бы сейчас искать то, что я тогда потерял. 	- Значит, все-таки тут замешан Курьер! 	- А я и не отрицаю. 	- Тебе обидно, что он тогда не пожелал с тобой разговаривать? 	- Может быть, я и обиделся, но ненадолго. А потом стал думать. И пришел к некоторым выводам. То, что могло пригодиться, я доложил. То, что оставил при себе, касается только меня. 	- И один из твоих выводов воплотился в Комбинаторе? 	- Комбинатор - это не я, а Георг. Он начал работать в этом направлении задолго до того, как мы узнали о Курьере. А мне пришло в голову, что мы можем использовать его работы при установлении контакта. Главное - не просто найти Курьера; они мелькают не так уж редко, ты сам знаешь. Главное - чтобы он захотел с тобой разговаривать. Стой! Ты что! 	Юниор в недоумении огляделся. Он всего-то и сделал, что отступил на шаг. 	- Ты что, не видишь? Ведь растет! А ты чуть каблуком не влез. 	- Папа, - ответил Юниор как можно спокойней, - стоит ли так волноваться из-за какого-то пучка травы... 	- Это не трава, а щитовник. А ты попробуй вырастить на этих камнях хоть былинку. 	- Неужели ты не мог найти землю получше? 	- Получше? - переспросил Сениор. - Получше-то и всякий дурак... Нет, а ты вот на камне, на голом камне... Так что осторожнее, сынок. Пусть даже отец у тебя с придурью - стариковские придури надо уважать. Да, о чем мы? 	- О выводах, которые ты оставил при себе. Я понимаю, они, так сказать, твоя личная собственность. Но я все же сын тебе. 	- И наследник, - усмехнулся Сениор. - И претендуешь... Да мне ведь не жалко. Только, прости, боюсь, что не в коня корм. Ладно... Ты пытался когда-нибудь задуматься: а почему мы с такой жадностью ухватились за померещившуюся возможность контакта, почему с такой настойчивостью ищем? 	- Это ведь ясно... - сказал Юниор несколько растерянно. 	- И что же тебе ясно? 	Юниор немного подумал. 	- Прогресс, - сообразил он. - Движение вперед. 	- До сих пор мы вроде бы не вспять двигались! Разве есть у нас сейчас какие-то острые научно-технические проблемы, которые мы, человечество, не в силах сами разрешить? 	- Нет, - ответил Юниор, подумав. 	- Какие-нибудь проекты космического переустройства, которые мы не можем осуществить в одиночку, без компаньонов? 	- Откуда им взяться? - сказал Юниор. - Мы проектируем, исходя из своих сил и возможностей. 	- Тогда зачем же нам контакт? Вижу, ты об этом не задумывался. Да и я тоже. Потому что для нас, разведчиков, задача сама по себе интересна, в ней даже немалый азарт: искать и находить. Это увлекает настолько, что уже не думаешь: а чего ради искать? 	- И к каким же выводам ты пришел? 	- К разным. С одной стороны, мы благополучны. Я бы сказал даже - предельно благополучны. Проблемы прошлого решены, в настоящем - частные вопросы, которые мы успешно решаем. И все же... 	Он помолчал, поднял комочек земли, растер в пальцах. 	- И все же нам не очень хорошо. Нам немного не по себе. Ты никогда не чувствовал этого? Мы создали сложнейшую по уровню техники цивилизацию. Зачем? Мы об, этом не очень-то задумывались, главное было - создать, остальное, считали мы, придет само собой. Оно не пришло. Умножая и усложняя, мы что-то потеряли. И не знаем что. Мы живем в необычайно сложной модели мира, которую сами и породили. В необычайно, неоправданно сложной. Мир должен быть проще, чтобы суть его мог постичь каждый. Только такой мир может быть единым. Но, как ни странно, в этой нашей - ну, беде не беде, но неувязке нам самим очень трудно разобраться. Основа ее ведь не в конституции этой модели мира, а в нас! Каждый из нас является маленьким слепком этого мира и не может просто взять и понять, что - так, а что не так. Это гораздо легче сделать со стороны. На свежий взгляд. Но пока мы одни, смотреть на нас некому. И мы ищем того, кто мог бы... 	- Думаешь, это так важно? 	- А ты считаешь, представление о боге возникло у человека на пустом месте? Не чувствовать себя одиноким - вот что ему нужно было. С кем-то советоваться время от времени: так ли я делаю, так ли понимаю? Ну ладно, боги - дело прошлое. Но потребность осталась. И в ней нет ничего унизительного или ненормального. Ты ведь не считаешь для себя унизительным искать чьей-то дружбы или любви? И для человечества в целом это чувство столь же естественно... 	- Погоди, - остановил отца Юниор. - Может быть, все это и справедливо. Но какое отношение эти мысли имеют к твоему уходу из Дальней? 	- Курьера я упустил. И не по своей оплошности. Причина серьезнее. Тут сыграло свою роль нечто во мне, такое, что есть в каждом из нас. Поскольку на этот раз возможный друг ничего определенного мне не сказал, я стал думать сам. И дело показалось мне настолько важным, что его нельзя было делать в рейде. Думать надо дома, на Земле. 	- Не знаю, - сказал Юниор. - Наверное, все это разумно и важно. Но не для меня. Мое дело - найти. И разве так важно - зачем? Зачем люди придумали Комбинатор? Чтобы убедиться: то, что мы создаем, дает нам громадные возможности. То, что мы создаем - прекрасно. Мы творим другую Вселенную, иногда буквально из ничего. Ты, может быть, скажешь, что я чересчур любуюсь этим? А почему бы и нет, что в этом постыдного? Мы это сделали, мы умеем этим пользоваться и демонстрируем это сами себе, а если встретим других - покажем им тоже. С тобой тогда потому не стали говорить, что не признали в тебе равного: слишком уж непрезентабельно ты был снаряжен. Мы способны наибольшее. 	- Вы с Георгом - два сапога пара... - проворчал Сениор. Он сомневался, казалось, стоит ли продолжать разговор. Все же проговорил в конце концов: - Не знаю, так ли это было, как тебе представляется. Сдается мне, весь ход событий заставляет думать иначе. Началось с того, что меня окликнули по параполю, очень четко и недвусмысленно. Тебе ведь знакомо состояние, когда вызывают таким способом: необычайное внутреннее напряжение - и полная расслабленность тела. Это ни с чем не спутаешь. 	Юниор кивнул. Это состояние он знал прекрасно. 	- Он сказал мне: готов со мной разговаривать, если я могу выступить в качестве представителя цивилизации. Я сказал, что не являюсь одним из наиболее авторитетных. Он ответил, что понимает это, но говорить с находящимися на Земле трудно: слишком много помех связи и что разговор со мной будет носить предварительный характер... Я, понятно, согласился. Он дал мне координаты Анторы. Приблизившись, я убедился: сигнал действительно идет оттуда, хотя сверху никаких признаков пребывания там какой-то экспедиции не заметил. Но сигнал шел из определенной точки. Значит, Курьер был там. И он пригласил меня сесть на Антору. - Сениор помолчал. - Ты ведь бывал там. Потом. 	- Да. Видел "Просеку Сениора". 	Старик насупился. 	- О просеке не надо. Дойдет черед и до нее... Одним словом, раз ты бывал там, то соображаешь: на Анторе нельзя было найти хотя бы пятачок, на котором чего-нибудь да не росло. 	- Говорят, все ботаники мечтают, если не удастся при жизни, то хоть после смерти попасть именно туда. При жизни это удается немногим избранным. 	- Да, ботанический рай... Но садиться там плохо. Я все же сел. Сошел с трапа - и уткнулся в стену. Стену стволов, переплетенных лианами, лиан, пронизанных кактусами, кактусов, щетинящихся шипами. А шипы со слоновий бивень и острые, как осиное жало; увешаны длинными, находящимися в безостановочном движении диковинными ветвями... Представь, что на Земле в свое время динозавры не погибли, а остались, съедая и топча все, что могло дать начало более совершенным родам и видам. На Анторе, мне кажется, именно это произошло с растениями. Они захватили все, и для других не осталось места. Короче, я сел и понял: с моим снаряжением тут делать нечего; опустись я даже в двухстах метрах от искомой точки, я не одолел бы эти джунгли и за полгода. Он все это время был на связи со мной. Я откровенно ему признался, что не вижу способов до него добраться. Он ответил в таком духе, что если мы, мол, настоящая цивилизация, то это не должно составлять для нас проблемы. Тогда я стартовал, нырнул в сопространство и вынырнул у базы. Там мне дали все, что я просил. 	- Трюм-три. 	- Комплекс номер три для освоения тяжелых планет. 	- Я и сейчас вожу его с собой. 	- Не совсем то. Потом уже я позаботился, чтобы набор несколько изменили. Короче, набил механизмами весь трюм. И думал, что решаю этим сразу две задачи. Первая - пробиться туда, к ним. И вторая, попутная: показать им, что мы достойны всяческого уважения, ибо отнюдь не являемся слабенькими. Сила, прежде всего сила - наш девиз с давних времен... Я вернулся на Антору. Курьер был там. Я постарался сесть поблизости. Но не вплотную: следовало думать и об их престиже, чувстве безопасности и так далее. А кроме того, надо было показать, что для нас не существует проблем такого рода. 	- Наверное, ты был прав. 	- Тогда мне тоже так показалось. На этот раз я мог расчистить площадку для себя в любом месте. С этого я и начал. Ну, ты представляешь, как это выглядело...
 	Юниор представлял. Он словно наяву увидел, как снижавшийся корабль завис, уравновесившись антигравами, над апокалиптическим хаосом джунглей; как подал положенную серию предупреждающих сигналов лучом и звуком, помедлил - и тут из опоясывавшего нижний корпус кольца один за другим устремились вниз свернутые тугими бубликами разряды, ослепительно яркие даже при дневном свете, красноватом на Анторе. Операция ноль, расчистка места для посадки. Импульсы шли частой чередой, взвивалось пламя, языки его поднимались выше самых высоких деревьев, внизу оглушительно шипело и фыркало, взрывалось, трещало, грохотало, извивалось, корчась в огне, сплеталось еще туже, закипали соки, затем все обугливалось, распадалось, оседало на грунт мелким порошком пепла, сквозь который со свистом прорывались гейзеры раскаленного пара, временами закрывавшего все происходящее черно-белой пеленой. Так продолжалось, должно быть, около получаса. Потом импульсы прекратились, пелена понемногу разошлась, стала видна оплавленная, отблескивавшая под солнцем, изборожденная трещинами почва - твердое покрытие, на которое можно было садиться без малейшей опаски. Корабль плавно скользнул вниз и мягко сел. Вершина его поднималась над уцелевшим лесом, словно бы почтительно отступившим в сторону. 	Затем со звоном отскочили крышки люков, площадки грузовых подъемников медленно выползли, неся на себе то, что следовало пустить в дело сразу же. Не было никаких перерывов, расчетов, каждый механизм, обладавший своим кристаллическим мозгом, действовавший по единой программе, немедленно включался в работу. Направление было определено заранее, вспыхнули длинные лучи, рассекавшие у основания стволы любой толщины вместе с опутывавшими их лианами; тесно сплетенные деревья еще не падали, опираясь на всю массу стоявших рядом, но лучи четко очерчивали периметр будущей просеки, покачиваясь в вертикальной плоскости, отсекая все лишнее в намеченном пространстве, и в конце концов то, что было обречено на разрушение, начинало рушиться. Но не успевало коснуться почвы: громадные челюсти впивались в толстенные кряжи, вырывали их, швыряли в жадные глотки утилизаторов. Там ритмично, по мере заполнения бункера, вспыхивало бурлящее пламя, и в несколько секунд содержимое превращалось в золу, которая засасывалась в трубу и попадала в чрева машин следующего звена; те, в свою очередь, выбрасывали вперед, под гусеницы передних, черную, почти мгновенно застывавшую массу, образованную в реакторах, где и пепел, и не сожженная часть древесины, переработанная параллельным рядом машин, разложенная на элементы и вновь синтезированная в других, нужных комбинациях - перемешивались и становились готовым дорожным покрытием. 	Ничего принципиально нового во всей этой технике не было, она поражала воображение скорее слаженностью действий всего множества машин и размахом работы. Вся система, весь комплекс-три, катя перед собой волну грохота и пламени, двигался со скоростью нескольких метров в минуту по готовой, возникавшей под ним дороге; последними в колонне ползли бочкообразные криогены, понижавшие температуру уложенного пути до такого уровня, что по нему можно было пройти босиком. Никто, однако, не собирался пользоваться здесь таким способом передвижения; когда машины комплекса углубились в дебри метров на сто, грузовая площадка корабля, снова опустившись, позволила скатиться на новую дорогу верткому вездеходу, и это была единственная во всем комплексе машина, которой непосредственно управлял человек. Единственный на всем корабле: сам Сениор.
 	- Немного часов мне понадобилось, чтобы добраться до нужной точки таким способом, - сказал Сениор сыну. - И за все это время не возникло ни малейшего препятствия, какое можно было бы отнести за счет вмешательства разумной противоборствующей силы. Я мог делать с лесом, со всей планетой все, что хочу. Лишь когда я был у цели, Курьер снова заговорил. Очень спокойно он произнес нечто вроде: "Сожалею, но разговор наш оказался бы преждевременным. Придется отложить его". Я, откровенно говоря, растерялся. Подумал, что напугал его. Стал заверять, что для них наше могущество никакой опасности не представляет, что мы - гуманная, цивилизованная раса... На это он ответил: "Еще нет. Но мы обождем". Я успел только спросить: "Когда, где?.." И в ответ услышал: "Когда убедимся, что вы владеете и второй стороной процесса". И все. 	- Помню, ты об этом докладывал Дальней. 	- Разумеется. Но у вас большинство склоняется к мысли, что они испугались и что слова его надо истолковать так: умели напугать - умейте и успокоить. С тех пор мы стараемся повсюду вести себя крайне осмотрительно. С планеты Зиндик миссию вообще отозвали. Я же думаю, что Курьер имел в виду иное. Вы показали, что умеете уничтожать, сказал он мне, покажите, что умеете и выращивать. 	- И ты этим занялся, - не удержался от усмешки Юниор. - Ты прелесть, папа. 	- Не совсем так. Тогда я решил было заняться чем-то другим. Подвернулся проект "Анакол". Я разрешил оборудовать корабль для его выполнения. Возник Георг со своим Комбинатором. Я сразу понял, какие это сулит перспективы, и поддержал его. Но тут же решил, что это - не для меня. Надо начинать с черновой работы, с испытаний, а мне уже немало лет. Эта задача - для следующего поколения. И тогда я попросил, чтобы вызвали тебя. Правда, я не думал, что Георг реализует свой проект так быстро: у него ведь только одна половина была на бумаге, а вторая - в голове. Но он не просто фанатик - он упорный фанатик. Многие от него уходят: не могут с ним работать. Но на каждое освободившееся место сразу же претендуют двое или трое других, еще лучше прежних. 	- Да, справился он очень быстро. Уже вовсю ведет монтаж. 	- Тогда, сын, почему же ты тут, а не на корабле? 	- Если оставить в стороне самолюбие, то он меня просто выгнал. Сказал, что за пределы трюма - один он выходить не собирается, но там няньки ему не нужны. Все равно, по его словам, мне в этот трюм дорожка заказана: он будет опечатан. Моим делом останется - лишь повозить Комбинатор в пространстве, сделать несколько переходов и ре-переходов, чтобы проверить, как это его кухня переносит тяготы путешествия и способна ли она после этого варить суп. Вот почему у меня нашлось время выбраться к тебе. 	- Выходит, у тебя нет никакого представления?.. 	- Нет, почему же. Я присутствовал на полигонных испытаниях, когда отрабатывались отдельные команды, простые программы. Каких-то верхов нахватался. Иначе нельзя было: Комбинатор ведь подключен к Умнику, это сэкономило массу времени, им не пришлось ставить управляющий компьютер. А Умник - это уже мое хозяйство, тут без меня они ничего не имели права тронуть. 	- Значит, ты еще увидишься с ним перед стартом. Обожди, я срежу цветы. Не столько ему, сколько его жене. Ты видел ее? 	- Да, - сказал Юниор сдержанно. - Красивая женщина. 	- Только-то? Ну, знаешь ли... 	- У нас, возможно, разные вкусы... 	- Возможно... Кстати, - сказал Сениор, - о женщинах. 	- Не надо, - хмуро произнес Юниор. 	- Потерпи. Ты знаешь, я в твои дела не вмешиваюсь. Хотя, когда я был в твоем возрасте, у меня давно уже был ты. Но нет никого, кому ты мог бы со временем сказать то же самое. Однако это - дело твое. Меня подобные вопросы интересуют только с профессиональной точки зрения. 	- Расшифруй, пожалуйста. 	- Неужели непонятно? Вот ты улетаешь. Что ты при этом оставляешь? Что везешь с собой? Что хочешь найти и привезти нового? Не зная этого, трудно выпустить человека в пространство и оставаться спокойным за него. Поэтому я съездил к Леде. 	- Ты?.. 	- Взял и съездил, вот именно. Ничем не могу тебя порадовать. 	- Это я знал и так. Не виноват, но и не жалею. 	- Значит, что ты увозишь с собой? Свою свободу? Но что ты станешь там с нею делать? Послушай меня... 	- Не надо, папа. Ты, наверное, будешь говорить самые разумные вещи - разумные для тебя. Но есть и такие дела, в которых чужой опыт роли не играет, которые надо постигать самому. Так что предоставь это мне. 	- Нелепый ты человек. 	- Ну и ладно. 	Они помолчали, потом отец срезал цветы. 	- Держи. Не забудь передать. 	- Георгу. Ее я вряд ли увижу. 	Сениор кивнул. Помолчали еще. Вроде бы все было сказано, что хотелось. А что не сказано - того и не надо, стало быть... 	- Ну, - сказал Юниор, осторожно шагнув вперед. Обнялись. 	- Лети, - сказал Сениор. 	И он улетел.
 	Улетел. А потом у него скис Кристалл, и теперь он сидел на вынужденной. В чужом пространстве, на неизвестной планете. Сидел с полными трюмами машин и всякой тонкой техники, показывать которую здесь было некому. Пустая планета. Однообразная. Однотонная до тоскливости. Какое-нибудь пятно бы, что ли, чтобы глазу было на чем задержаться. Хоть ведро краски вылить... 	Чудишь, - убеждал себя Юниор. - Приустал, поволновался. Давай-ка займемся делом. Чтобы хандру - как рукой. Вечер воспоминаний окончен. Работа ждет. Начали.
 	Он принялся действовать быстро и целеустремленно, как привык. Горсть здешнего песка высыпал из прозрачного мешочка в приемник анализатора. Включил. Негромко загудело, и сразу же на дисплее стали возникать символы и цифры. 	- Так-так-так-так-так, - бормотал Юниор, соображая. - Песочек небогатый, даже просто бедный, но это значит лишь, что понадобится его побольше. Ну, далеко ходить за ним, ко всеобщему удовольствию, не придется. Потребуются кое-какие изменения в режиме инкубации, сейчас попросим подсчитать, какие именно... 	Юниор негромко окликнул Умника и, когда тот отозвался, задал ему задачу. Он представил себе, как тот скривил бы пренебрежительно губы - будь они у него и будь он вообще человеком, а не вот таким подобием мыслящего гриба, вывезенным с одной далекой планеты; грибы эти давали современным компьютерам сто очков форы как в смысле малого объема, так и многогранности, но стоили страшных денег; ставили их лишь на поисковые корабли высшего класса. Жил Умник в специальном отсеке, где воспроизводились особенности его родной пещеры и куда Юниор при всем желании не мог бы даже заглянуть; с кораблем Умник был связан при помощи датчиков, усилителей, преобразователей, экранов и прочего, переводившего слабые импульсы в действия, но разговаривать с ним можно было непосредственно: Умник обладал способностью генерировать сильнейшее параполе. В отвлеченные разговоры гриб никогда не вступал - может быть, не мог, кто его знает, а может быть, человек как собеседник казался ему слишком уж примитивным, - но такая жизнь его, видимо, устраивала, работал он четко и скорее всего был не разумным существом, - об этом продолжали спорить еще и сейчас, - а просто биологическим мыслительным устройством, только неодушевленным, что ли. В такие тонкости Юниор не пытался вдаваться, некогда было, да и ни к чему. Он знал твердо, что Умник - не человек; и этого вполне достаточно. 	Скомандовав Умнику, Юниор поставил инкубатор на прогрев. Один верблюд прошел, - удовлетворенно отметил он, ведя свой внутренний монолог все в той же скаутской манере, словно и на самом деле был еще мальчишкой. Привык, и это ему не мешало, а посторонних здесь не было... Теперь дальше. Детальный анализ атмосферы. Снова символы и цифры. Так-так-так-так... Водорода тут хватит на целый Мировой океан. Значит, без воды сидеть не будем. Кислород - из песочка, из натурального окисла кремния, водород из воздуха, а кремний и углерод (из того же воздуха) весьма потребны для образования Кристалла. Редкоземельных маловато, из-за них, видимо; придется несколько задержаться. Германия нет совсем, но германий пойдет из старого Кристалла, так что и тут полный порядок. Следовательно, и второй верблюд прошел. Большой караван, хороший караван... 	Болтая так для собственного удовольствия, Юниор принялся заготавливать песок. Внятно продиктовал Умнику задачу. Замигали табло: третий трюм разгерметизирован; механизм семнадцать готов на выход; семнадцатый на подъемнике; семнадцатый на грунте; стоп. Прелестно - удовлетворенно отметил Юниор. Снова пошли плясать огоньки: двадцать первый на грунте... Восьмой на подъемнике... Тринадцатый... Воды, которую мог за несколько часов произвести механизм номер тринадцать, хватило бы на средней величины озеро, для Кристалла достало бы и вдесятеро меньше, однако опыт подсказывал воду делать с запасом, а потом осторожно качать ее с самой поверхности - это упрощало очистку. Ну, значит, будет озеро. Впервые, надо полагать, в истории этой планеты. Жаль, некому будет полюбоваться. Вот если б здесь было какое-нибудь население... Юниору стало весело, заиграла фантазия. Насадить бы вокруг озера всякой всячины. Пальмы, допустим. Кокосовые и прочие, какие они там еще бывают. Березы, сосны, эвкалипты; а также орешник, грибы... Ну нет, грибы - это уж никак не деревья. Наплевать, а у меня были бы деревья. Древовидные грибы. Шляпка, предположим, метров десять в диаметре. Умнику, наверное, было бы приятно встретить родственника. Какова идея! Планета задумана и исполнена исправным воином Дальней разведки Юниором, сыном Сениора. Юниор-ленд. Детям вход бесплатный. 	Обязательно, чтобы вокруг росла травка. И высокая, и низкая, в озере неплохо бы развести рыбу. А также раков. На деревьях пусть поют птицы. А на пальмах, кроме того, резвятся мартышки. Вот было бы весело... И непременно, говорящие попугаи, черт, чуть не забыл: как же без попугаев? Никак нельзя... 	Да, - все больше увлекался Юниор. - И не так сложно. Машины нароют ямок. Сколько нужно, и даже больше. Семян у меня навалом. Только жаль - не те семена. Посажу я их - и пойдут расти линзы, кольца, насадки, муфты, микросхемы, реле; пружины, штанги, шестерни... Вот будет садик так садик, такого, верно, нигде в мире нет. 	Но можно и иначе. Дать команду Умнику... Хотя озеро все равно нужно, без него не обойтись, - отогнал он некую, робко постучавшуюся мысль. И отдал команду тринадцатому - приступить. Семнадцатый тем временем уже насосал полный бункер песка. Песок был чистым, сухим. Но, конечно, его еще очищать и очищать. Кристалл капризен неимоверно... Умник за это время успел рассчитать режим в соответствии с параметрами исходных материалов. Ну-ка? Ничего особенного. Правда, по сравнению с классическим лабораторным вариантом, процесс замедлялся, как Юниор и предполагал. Намного ли? На пятьдесят процентов. Значит, вместо двух недель просидим здесь три, только и всего. Каким бы ни был разведчик, но терпеливым он обязан быть. Иначе просуществует недолго. А я-то существую несомненно, аз есмь объективная реальность, данная самому себе в ощущениях... А также и другим. Да, кой-кому эта реальность тоже давалась в ощущениях. Когда-то Леда... 	Стоп! - оборвал себя Юниор. - Не существует никакой Леды. Она плод воображения. Давай-ка работай, не лови ворон. Все лишние мысли возникают от безделья. 	Инкубатор тем временем вошел в режим. Первая порция сырьевой композиции, обогащенной всеми нужными присадками из корабельных запасов, уже вскипала. Самое время начинать процесс. 	Юниор отомкнул сейф. Большой и сверхпрочный. В нем хранилось главное: семена. Семена всего на свете. Второй корабль. Целая эскадра в семенах. Тысячи разных видов семян. Из них Юниору сейчас требовалось одно-единственное семечко Кристалла. Сам он и за неделю не разобрался бы в таком множестве узеньких пеналов. Но этого не требовалось: всего дел - набрать нужный индекс на клавиатуре, а прежде найти этот индекс по спецификации. Он так и поступил. Пенал выехал сам. Юниор осторожно открыл его, нажав на кнопку. Крохотные, переливающиеся огоньками, словно бриллиантики, семена лежали, каждое в своем гнездышке. Двадцать штук. Двадцать Кристаллов можно вырастить, был бы инкубатор, исходные материалы да еще нужное поле гравитации. Без него Кристалл не растет так, как надо. Все другое растет, а этот, привереда, не желает. Ну, пожалуйста, гравитации здесь у нас - хоть в мешках уноси... 	Юниор вынул из зажима на стенке сейфа маленький пинцет. Никаких других механизмов для этого не было: что-то человек ведь и руками может сделать... Захватил присосочками пинцета одно семечко. Распахнул дверцу приемной камеры. Осторожно ввел в нее руку с пинцетом, ощущая тугое сопротивление поля. Над дверцей вспыхнул огонек: семечко оказалось в зоне. Тогда Юниор медленно разжал щипчики, вытянул руку, затворил дверцу, повернул маховичок до упора. Прильнул к окуляру, наблюдая. Внутренняя поверхность инкубатора медленно меняла цвет. Сегменты внутреннего входа разошлись, семечко, посверкивая, вплыло в рабочую камеру. Повисло, едва заметно смещаясь в поисках идеального центра сферической камеры. Нашло. Замерло. Тогда тончайший луч инициатора пронзил семечко насквозь. Это был миг начала процесса, и в подтверждение этого над дверцей приемной камеры, а также на переборке вспыхнули матовые табло: "Внимание! Идет процесс!" Одновременно послышалось едва уловимое шипенье: пары кипящей внизу, в реакторе, композиции строго отмеренными дозами стали поступать в рабочую камеру. 	Юниор оторвался от линз. Ну вот. Все в порядке. Но есть еще одно дело. Ты - хозяин корабля и всего, что на борту. А быть хозяином - значит владеть. Владеть во всех смыслах, и прежде всего - уметь пользоваться... Что, если подумать о Комбинаторе?.. 	Да, безусловно, в программе этого полета - лишь испытания системы на выносливость, на прочность монтажа. Ты просто должен доставить Комбинатор на выбранную планету, где его будет ждать комиссия и где состоятся испытания по всей форме. Все это так. 	Но, с другой стороны, Комбинатор сращен в единое целое с кораблем, и применяться он будет не на Земле. 	Так кто же должен управлять Комбинатором при этом? Ты, потому что корабль - это ты и больше никто. 	До этого тебе предстоит пройти долгое обучение, теоретическое и практическое. Однако так ли уж это нужно? Можно подумать, что я назубок знаю все, что написано об этом корабле. Ничуть не бывало. Не знаю. Тем не менее летаю, и, как говорят, неплохо. Я не теоретик и даже не настоящий ремонтник; я пилот и навигатор, не более того. Так же и с Комбинатором; я не конструктор и не инженер. Я - рука на кнопке, вот и все. И никаких особых знаний тут не надо. 	Так что же - постучаться, что ли, в трюм-один? В тот трюм, который не ты загружал на Земле, не ты все там устанавливал и даже не давал ни советов, ни указаний. В трюм, где стоят не какие-нибудь землекопы и водолеи, а машины куда более тонкие. Стоит мне решиться - и я создам здесь с их помощью просто рай земной. 	Хотелось мне пальм - в этом раю будут пальмы. Настоящие, в общем. Ими можно будет любоваться со всех сторон. Можно будет подойти и потрогать руками. Даже забраться на пальму, если хватит ловкости. И если, допустим, в воде будут плавать рыбы, то они будут самыми настоящими рыбами. Их можно будет кормить, ловить. Даже жарить - только есть их нельзя, но в этом и нужды не возникает: харчей на борту предостаточно, хватит на всю оставшуюся жизнь. Есть их нельзя. Не потому, что в химическом составе что-то не соответствует: нет, все, как настоящее. И даже не "как". Просто настоящее. Есть их нельзя по другой причине... Однако что это тебя законтачило на пальмах да рыбах? При помощи Комбинатора ты можешь создать все на свете. Вернее, все то, ка что у Комбинатора есть программа. А программа есть на очень многое. Целый том названий! К возможной встрече с Курьером, которую мы теперь хотим ему в какой-то степени навязать, мы готовились по-настоящему, чтобы показать, что не только ломать умеем, но и создавать масштабно, дерзко, с выдумкой. Спасибо Георгу. Придуманная и овеществленная им техника, что упрятана в трюме-один, делает нас почти богами. Почти - потому что все сотворенное нами будет не совсем... Не совсем настоящим? Да, наверное, так. И не только потому, что рыб нельзя будет есть. А потому, что стоит мне потом отдать команду - и все исчезнет, перейдет в первоначальное состояние, станет песком, газом, ничтожными примесями микроэлементов... Но до тех пор, пока машины по моему приказу не уберут поле, все будет существовать, все плоды тончайшей, хитроумной комбинации полей, заставляющей частицы располагаться в строго определенном, запрограммированном порядке и - жить, другого слова не подберешь: жить. 	Ну, так что же - займемся сотворением мира? Проведем его с опережением сроков: не в неделю, а, скажем, за два-три дня. Юниор усмехнулся, почесал в затылке. 	- Ну-ну, - проговорил он вслух. 	Он не раз видал на полигоне, как это происходит. Вот - ничего, пустое пространство, чистая площадка. Гудят последние предупреждающие сигналы. Звучит команда. И вдруг из ничего возникает кусок мира. Не видимость, не голография, не мертвые макеты. Кусок живого мира. И ты входишь в него, трогаешь руками, видишь, слышишь, обоняешь, живешь в этих реальных условиях. И уже во время вторых испытаний ты перестал ощущать искусственность этого мира. Потому что все, что в нем существовало, не выполняло какие-то наперед заданные действия, а просто жило, и ты воспринимал на твоих глазах созданный мир единственно возможным образом: как мир столь же реальный, как и ты сам. 	За одним исключением: на полигоне проходило какое-то время, следовала команда - и все исчезало. А ты оставался. И становилось почему-то невыразимо грустно... 	Вот в этом-то и дело, - убеждал он себя. - Допустим, ты это сделаешь. Но через три недели, когда созреет Кристалл и ты его установишь, когда корабль окажется готовым к полету, тебе придется все выключить, свернуть, уничтожить. И будет жалко. Потому что успеешь привыкнуть к новому миру, созданному по твоей воле Комбинатором из трюма-один. И оставить этот мир тут нельзя: как только прозвучит твоя команда на выключение образующего поля, весь созданный тобою рай исчезнет, в мгновение ока перестанет существовать - и ты почувствуешь себя убийцей, уничтожившим целый, пусть и маленький, но завершенный мир со всем, что в нем жило, понимаешь: жило! - с деревьями, рыбами и жуками, со всем, что предусмотрено программой. Не слишком ли жестоко?.. 	Постой, постой, - остановил себя Юниор. - Что значит - жестоко? Это всего лишь продукты техники. 	Но живыми-то они будут? Где кончается иллюзия и начинается жизнь? 	Знаешь что, - успокаивался Юниор, - не ломай голову. Ты начинаешь психовать. Держи себя в руках. Берегись. Одиночество - это такая вещь, которая хороша в определенных дозах, лечебных. Как яд. Если больше - это отрава. 	А пойдем-ка погуляем, - сам себе предложил Юниор. - Напялим скафандр. Выйдем, полюбуемся - что там наковыряли наши бронтозавры из трюма-три. А то и в самом деле запсихуешь от безделья.
 	Он вышел из ремонтного. Трап прогудел под каблуками. Костюм. Шлем. Связь с Умником. На всякий случай, чисто рефлекторно, Юниор ее проверил. 	Ну, пошли гулять. Сперва на смотровую. Здесь, в корабле, я сейчас не нужен. Прекрасное свойство нашей цивилизации: в ней ты порой оказываешься ненужным. И спасибо за то, что даже сегодня еще встречаются положения, в которых без тебя не обойтись. Но это - не положения цивилизации. Это твои собственные положения. А цивилизации до них дела нет. Автоматам нет дела. Ты сам, в числе многих прочих специалистов, создал такой мир. И, откровенно говоря, он тебя вполне устраивает. Только благодаря такому устройству мира ты находишься сейчас тут, на острие Дальней разведки, а не копаешься в грядках и клумбах, подобно отцу, и не ахаешь над каким-нибудь хилым стебельком. Да что толку в таком стебельке, если, отдав нужную команду, в считанные часы я создам тут мирок с миллионами травинок, с десятками деревьев! А что касается нашей цивилизации, то она, кроме всего прочего, а может быть, и прежде всего - это я сам. И вот я ращу Кристалл на никому не ведомой планете в соседнем пространстве. Такова моя сущность. И что еще мне нужно? 	Он ступил на смотровую площадку и стал обозревать окружающий мир. 	Край бесконечных сумерек - снова отметил он безрадостно. - И тишины, монументальной тишины. Странно: почему? Ну, нет жизни - это понятно. Но ведь атмосфера есть, должны быть воздушные течения, ветры. Однако тут и воздух - как камень, такой же монолитный и неподвижный. Вообще-то тут даже красиво. И все же насколько лучше стало, когда возникло вот это, пока очень маленькое, зеркальце воды. И фиолетовые комки света отражаются в нем очень забавно... 	Озерцо такое, что его, поднатужившись, можно перепрыгнуть, - и правда уже возникло: механизм номер тринадцать. Водолей, не теряя времени зря, работал вовсю, как бы радуясь тому, что дорвался до дела. Если выключить его, вода исчезнет буквально за несколько минут, а то и секунд: песок ее всосет, да и сухая атмосфера не прочь насытиться парами. Эх, не догадался вырыть сперва хорошую яму и оплавить дно и стенки, - упрекнул себя Юниор, - было бы уже - море не море, но хоть на яхте выходи... 	Ему страшно захотелось вдруг выкупаться, поплавать, и не в стерильном бассейне корабля. 	Желание оказалось неожиданно сильным. И, наверное, именно оно сработало вдруг, а не вполне разумные соображения относительно того, что нет никаких причин отказаться от развернутого испытания Комбинатора здесь, в тихой, спокойной обстановке. А на официальное испытание с комиссией и банкетом идти с проверенными данными, убедившись, что Комбинатор хорошо переносит полет и развертывание в нестандартных условиях, а ты умеешь им оперировать. А то сразу показывать авторитетам то, в чем ты сам не больно опытен, - опасно.
 	Итак, будем действовать твердо, спокойно и последовательно. Как если бы ученая комиссия сидела тут, поглядывая на тебя не без некоторого сомнения. 	Прежде всего дадим Умнику команду на постановку защитного поля. Выхватим кусок среды, изолируем от внешнего влияния и начнем наводить в нем свои порядки. Куполообразное поле накроет не только корабль, но и некоторую часть территории. Какой радиус возьмем? Высоту корабля, то есть минимальный, чтобы возникла правильная полусфера. Пятьсот метров, стало быть. 	По связи Юниор дал Умнику команду. Прошло несколько секунд, пока гриб-усваивал ее и преобразовывал в надлежащие импульсы. Потом - забавно было наблюдать за этим - в полукилометре песок зашевелился, словно какое-то залегшее под ним живое существо ожило, не выбираясь на поверхность. Поползло стремительно, так что за считанные секунды, окружив корабль кольцом километрового диаметра, вернулось к исходной точке и замерло. Только после этого Умник доложил: поле выставлено, стоит надежно, никаких противодействий не встречает. Да и откуда ему браться, противодействию? 	Сразу стало уютнее. Словно до сих пор Юниор находился на дворе, а тут вдруг оказался в помещении, пусть обширном, но все же закрытом, изолированном. Как ни странно, он, разведчик, в глубине души не любил открытых пространств, предпочитал стены. Что поделаешь - полного счастья, как говорится, не бывает... 	Теперь второй этап. Он снова вызвал Умника. Только через него можно было передавать команды на механизмы. И это не случайно: человек - устройство не всегда надежное, может порой дать и неверную команду; Умник ее заблокировал бы сразу. На сей раз Юниор приказал: восьмому - перейти на нормализацию атмосферы, после достижения нормы - стабилизировать ее, поддерживая должный состав. Двадцать первому: приступить к рытью котлована, затем оплавить его дно и стенки, чтобы предотвратить потери воды. После окончания двадцать первым работы - тринадцатому перейти на заполнение чаши. 	Юниор задал размеры и некоторое время постоял, наблюдая за тем, как разворачивались механизмы, выходили на свои позиции. Прежде остальных вступил в работу двадцать первый - грузный, внешне неповоротливый, но на деле не совершающий ни одного лишнего движения, как и всякий исправный механизм; это лишь человек может суетиться. Двадцать первый - ветеран экспедиции: он из комплекса, что работал еще с Сениором на той небритой планете. Старик уже, можно сказать. Ничего, он в полном порядке, еще поработает. А когда вернемся из рейда, создадим специальный музей и поставим машину на постаменте со всеми когтистыми лапами, сокрушающими челюстями, чешуйчатыми трубами, по которым скоро пойдет расплавленная масса, чтобы лечь под косыми ножами укладчиков и застыть навсегда; потом заливай хоть воду, хоть азотную кислоту - материал выдержит, не уступит. Монументальное сооружение этот двадцать первый. Чем-то похож на всю цивилизацию: с виду сложное и громоздкое устройство, но сложность эта продуманная, в ней четкий здравый смысл, и движения, которые порой кажутся стихийными, неконтролируемыми, ужасными, на самом деле рассчитаны до сантиметра. Если говорить о машине, во всяком случае. Ладно, двадцать первый, давай, делай свое дело... 	Точно так же Юниор полюбовался и тринадцатым, и восьмым; тот уже вовсю гнал кислород в атмосферу замкнутого мирка, кислород из песка, а кремний в чистом виде взлетал в воздух петушиным хвостом, но не успевал упасть: траектория была точно рассчитана, поток кристалликов всасывался в один из приемников двадцать первого, в большую четырехугольную воронку, и ветеран пускал сырье на расплав. Тринадцатый изготовился, насосал полные бункеры того же песка, больше здесь и ничего не было, и ожидал, пока возникнет сосуд для воды, которую он был научен делать... Ладно, порядок. Первый этап работы проходит нормально. 	Пора начинать главное. 	Юниор помедлил немного, откашлялся зачем-то (хотя Умнику это было все равно, он Юниора и так бы понял) и произнес, стараясь, чтобы в голосе не было волнения: 	- Трюм номер один разгерметизировать. Комбинатор изготовить к работе. 	И все. Вот как немного слов понадобилось, чтобы приступить к сотворению мира. Как это, оказывается, просто! 	Теперь Юниор наконец позволил себе спуститься со смотровой. Песок поскрипывал под башмаками. Юниор подошел к тринадцатому, оперся локтем о гусеницу. Хотелось - не понаблюдать даже, а просто полюбоваться тем, как Комбинатор будет готовиться к своей сложнейшей работе. 	А это и на самом деле красиво. Трюмный корпус - средний в корабле, располагается он над моторным, а еще выше, над трюмным, - обитаемый корпус, там живет Юниор, там же обитает гриб Умник, оттуда управляется вся махина. Обитаемый корпус - самый маленький, моторный - шире остальных, зато трюмный - объемистей. Он делится на три яруса трюмов, соответственно сверху вниз: трюм-один, два и три. Кое-что из третьего трюма уже работает: там - тяжелая техника. Второй трюм, самый низкий, занят нужными в обиходе вещами, запасами провианта и еще кое-какими продуктами земной цивилизации - такими, какие могут пригодиться при встрече с кем-то, дружески настроенным (пока еще таких встреч не происходило, но отрицать их возможность после появления Курьера никто не решался), и такими, какие могли понадобиться при встрече с созданиями, настроенными весьма враждебно; таких встреч, правда, пока тоже не бывало. А трюм-один - это вот та самая хитрейшая система - язык даже не поворачивается назвать ее техникой, - но все же: техника создания настоящего, реального мира - ну, может быть, с какими-то вовсе уж минимальными "почти". 	И вот этот трюм-один, верхняя часть цилиндрического трюмного корпуса, вдруг преобразился. Превратился в небывалый цветок. Распахнулись лепестками борта, только смотрели лепестки не на верх, а вниз: цветок, чей венчик клонится к земле. Внутри борта были выкрашены в ярко-красный цвет, чтобы бросалось в глаза: не приведи господь начать маневры с негерметизированным трюмом-один; очень уж нервные и нежные механизмы живут в нем. Из проема, образовавшегося под каждым лепестком, выдвинулись выпуклые, блестящие антенны излучения, даже в здешнем мрачноватом освещении выглядели они весело. Антенны немного подвигались туда-сюда, словно живые, устанавливая точный угол в горизонтальной и вертикальной плоскостях, чтобы каждая из них действовала в своем точно ограниченном пространстве. Откуда-то изнутри к антеннам шли толстые бронированные провода. Когда антенны излучения успокоились, выдвинулись и раскрылись кружевными зонтиками антенны контроля и обратной связи отсюда, снизу. Юниор не различал, но и так знал, что каждый такой зонтик состоял из десятков, а может, сотен тысяч крохотных ячеек, каждая из которых имела с центральными устройствами собственную связь. 	- Приведение Комбинатора в готовность закончено, - доложил Умник. 	- Начать настройку на параметры рабочего объема. 	То есть Комбинатору - приноровиться к подкупольному пространству, в котором ему предстоит действовать. Или лучше подпольному, - Юниор любил игру слов, - под полем - значит подпольное, вот как. 	- Настройка начата. 	Внешне ничто не изменилось: шла тончайшая подстройка микротронных схем там, наверху. Это потребует определенного времени. Даже на Земле, на том же самом полигоне. Комбинатор каждый раз настраивался заново: для него в пространстве что-то менялось, хотя людям казалось, что все по-прежнему. 	Конечно, все это сложно и дорого. Куда проще было бы привезти и продемонстрировать Курьеру, если он соблаговолит явиться, какие-нибудь фильмы - цветные, голографические - они дали бы не худшее представление о том, на что мы способны, когда не разрушаем, а созидаем. Мы так и сделали бы - будь Курьер одним из нас. Но ведь только нам, землянам, фильмы дали бы такое же представление, что и реальность. А какой он, этот Курьер, какие они все - как знать? Может быть, они воспринимают мир совершенно не так, как мы. И наши проекции им ничего не дадут. Они просто не увидят ни одного изображения. Не почувствуют. А реально существующий предмет увидят - именно потому, что это не иллюзия, а реальность. Так что сложность эта оправдана и затраты тоже: что в наше время стоит дешево? Разве что сны. 	- Настройка на объект закончена. 	Исторический момент, - отметил Юниор. - Тут бы оркестр и торжественную увертюру. Интересно: Господь Бог, когда он приступал к делу, испытывал подобное ощущение? Хотя он, наверное, чувствовал себя куда хуже: не было в его распоряжении такой вот микротронной техники. Надо полагать, не было, - задумался на секунду "и скомандовал: 	- Начать реализацию программы! 	Юниор помнил, что вслед за этой командой что-то должно произойти, нечто такое, по чему он заметит: началось. Так бывало на полигоне, только командовал там Георг. Сейчас, однако, ничего не случилось. 	Это что за новости? 	- Почему не начата реализация программы? 	Умник отозвался мгновенно: 	- Не было распоряжения вести программу. 	Тоже мне Умник называется! Не мог подсказать! Показалось - или на самом деле ответил гриб не без ехидства? Хотя - чепуха, разумеется: гриб говорить не умеет. Или он передал этот оттеночек по параполю? Ладно. Скажи спасибо, что комиссии здесь нет. А то пришлось бы тебе покраснеть. 	- Ввести программу! 	И опять ничего. 	- Подтвердить введение программы! 	- Программа не введена. Неясен номер. Программы пронумерованы от ноль ноль один до девять девять девять. 	Пришлось задуматься. Комбинатор терпеливо ждал, ему спешить было некуда. Номер программы. Надо подниматься в обитаемый корпус, брать томик программ, искать, выбирать. Потом вводить. Нет, сотворение мира - дело не трудное, но занудливое. 	Однако есть и другой выход. Помимо сотен частных программ, имеются общие. Три программы. Юниор отлично помнит. И называются они... называются они вот как: первая степень обитания, вторая и третья. Там разом дается все, что полагается, а частные программы идут в ход лишь тогда, когда возникают специальные требования. Например, создать одно конкретное дерево или одну-единственную конкретную муху - и больше ничего. 	Итак, что мы закажем? Станем настаивать на пальмах и мартышках? Нет, - решил пилот, - ну их, это как-нибудь в другой раз. Сейчас мне хочется чего-то такого... домашнего, раз уж я могу выбирать. Не надо пальм. Пусть будут сосны. Березы. Липы. Дубы. Осины. И прочее, соответственно. 	- Ввести программу первой степени обитания, подпрограмма "Умеренный пояс"! 	Снова пауза. И наконец-то Юниор услышал: 	- Программа введена и принята. 	Он ждал: вот сейчас... 	Снова - ничего. 	- Почему не начата реализация программы? 	В ответ - после едва уловимой заминки: 	- В рабочем объеме помеха. 	Интересно! Какая вообще тут может быть помеха? 	Он медленно огляделся. И вдруг понял и засмеялся. 	Помеха - он сам. Ничто живое, если оно хочет выжить, не должно находиться в зоне действия Комбинатора, когда он творит. Потом - сколько угодно. Но не сейчас. 	- Помеха устраняется! 	Самоустранимся, - подумал он легко. - Мы и тут не нужны. Тут прекрасно обходятся без нас. Мы мешаем. Мы уйдем. И даже не обидимся. Но уйдем недалеко и ненадолго. Хоть это делается и без нас, но - для нас! По моему желанию создается мир, и в данном случае - для одного меня. А что мне при этом не приходится потеть - так для чего-то были нужны тысячелетия развития человечества, для чего-то возникали в нем великие умы и не менее великие умельцы! Ум - уметь, и слова-то стоят рядом... Именно для того они и существовали, каждый в свое время и на своем месте, чтобы я тут, сейчас, мог создать новый мир - и при этом пальцем не пошевелил, только отдавал бы команды. 	И все же устал я, - признался он неожиданно для себя. Да и что удивительного? Волнений было много, а распорядок остается распорядком, к тому же я всего лишь человек, а людям положено время от времени спать. 	Он неторопливо, как-то вдруг отяжелев, подошел к площадке подъемника. Поднялся на самый верх, на смотровую площадку обитаемого корпуса. Перед тем, как раскрылся люк, окинул взглядом место сотворения мира. 	В подкупольном пространстве вроде бы посветлело. Значит, часть здешней атмосферы уже выброшена за пределы купола и ее место занял земной, прозрачный, вкусный воздух. Завтра, проснувшись, Юниор спустится без скафандра и станет дышать со смаком и удовольствием. 	А за пределами купола фиолетовая дымка по-прежнему скрывала горизонт. Освещение не изменилось, хотя после посадки прошло немало времени. Видимо, планета и в самом деле вращается вокруг своей оси без особой торопливости. Один оборот в год - не такой уж редкий вариант. Год здесь может продолжаться неизвестно как долго. Ну, а нам-то не все ли равно? 	А вот в той стороне появилось нечто, чего раньше, кажется, не было. Нет, определенно не было. Юниор заметил бы, иначе какой из него разведчик. 	Что-то вроде поднимающейся гряды туч? То ли да, то ли нет. Напоминает тучи, но может оказаться и чем-то совсем другим. Движется оно? Незаметно. Может быть, это какая-то округлая, куполообразная вершина, возвышение, и раньше просто нельзя было его разглядеть, а сейчас видимость в том направлении улучшилась. Может быть. Не исключено даже, что это не возвышение, а напротив - впадина. Никуда не годная атмосфера на этой планете, прямо суп с клецками. 	Так или иначе, это нас не пугает. И не помешает воспользоваться заслуженным отдыхом. 	Защитное поле стоит? Стоит, родимое. Значит, по всем законам, команде разрешен отдых. Что-то очень уж спать захотелось. А свои желания надо удовлетворять - когда это не идет во вред делу. 	Он шагнул в тамбур. Снова, не в первый раз уже за сегодняшний день, повторилась скучная процедура. Два шага. Пластины внешнего люка смыкаются за спиной. Усиливающийся свист: стерилизация. Тут она вроде бы ни к чему, но так положено. Снова свист: воздух. Табло: разрешено раздеться. Благодарствуйте... Внутренний люк. Вот мы и дома. В тепле и уюте. Красота! Поужинать, что ли? Неохота. Но положено. Значит, будем ужинать. 	Поужинал без удовольствия. Лег спать, дав предварительную команду, чтобы разбудил своевременно. Хотя знал, что и так проснется минута в минуту, как сам себе закажет. Но никогда не следует пренебрегать подстраховкой. 	Приснилось бы что-нибудь такое, - загадал он желание, засыпая. - Спокойное. Развлекательное. 	Впрочем, он заранее знал, что спать будет без сновидений. Или, вернее - проснувшись, ничего не вспомнит. Хорошая нервная система. И к чему сны? Хватает с нас и реальной жизни. Вот проснемся завтра, а овеществление программы к тому времени уже закончится - и то, что мы увидим, будет похлеще всяких снов...
 	Случилось, однако, такое, чего раньше не бывало, да и быть не должно: он проснулся среди ночи. Среди того, что было для него ночью: временем, когда следует спать, когда свет в его каюте погашен, а снаружи через броню не пробьется ни один лучик. 	И проснулся именно из-за сна, который привиделся ему вопреки традиции. Вскочил в поту, сердце сумасшедше колотилось. Хватил рукой в сторону, наткнулся на переборку, ничего другого там и быть не могло. Ушиб руку. И разозлился окончательно. Не зажигая света, нашарил курево. Курил он редко, давно уже отвык. Но порой позволял себе этакий мелкий разврат. Закурил. Посидел, втягивая и выдыхая дым, стараясь поскорее успокоиться. И понять, какой смысл был в том, что ему приснилось. Если вообще есть в снах какой-то смысл. Может, и нет. А тогда зачем видеть такое - хотя бы и во сне? Темное существо - человек... 	Приснилась ему Леда. Стояла, тесно прижавшись к нему, и он целовал ее. Потом она вырвалась и побежала, то и дело оглядываясь. Кинулся за ней, кричал и звал, но догнать не мог. Лишь далеко впереди Леда остановилась, подняв руки над головой. Пока он подбегал, она изменялась, становилась другой. Подбежав, увидел, что не Леда это, а дерево. Оно все росло. "Папа!" - закричал Юниор. Отец подошел. "Это Леда, - сказал ему Юниор, - отдай!" - "Это не Леда", - ответил отец спокойно. "Да ты смотри!" - крикнул Юниор. Он обнял ствол, но Леда вырвалась и снова побежала. "Возьми", - сказал отец, протягивая садовую лейку. Но Юниор оттолкнул лейку, кинулся за убегающей, хотел схватить - и, уже просыпаясь, ударился рукой о переборку каюты, где была ночь и где ему полагалось спокойно спать. 	Такая вот несуразица привиделась. Юниор сидел в темноте, курил и качал головой. Ладно, об отце он сегодня думал, да и о Леде, наверное, тоже: вряд ли проходил день без того, чтобы Юниор о ней не подумал. Но лейка, дерево... Ерунда какая-то, наплевать и забыть. 	Чтобы забыть, надо было на чем-то сосредоточиться, на первом же, что придет в голову. Сыграть в слова хотя бы. Вот хорошее слово: комбинатор. Что мы можем из него сделать?.. 	Вместе с этим словом на память пришел Георг, и Юниор задумался о конструкторе. 	Он знал его мало, но похоже было, что никто не знал Георга хорошо - не по работе, разумеется, но как человека просто. Да это вряд ли кого интересовало. Был он не очень общителен, в людных местах его жену встречали куда чаще, чем его самого, и ее всегда кто-нибудь сопровождал. Говорили, что у Георга одна страсть в жизни: работа. Он и в самом деле был великим конструктором в микротронике, идеи его всегда бывали небанальны и масштабны. Но когда Юниор единственный раз увидел его с женой, то понял, что страстей у Георга было самое малое две: второй была Зоя, это сразу бросалось в глаза. Только что снова расставшись с Ледой, Юниор пристрастно всматривался в каждую пару - счастливую или несчастливую. Какой была эта, он не мог определить. Зоя, казалось, принимала любовь мужа, - какую-то безоглядную и надрывную, после какой уже не бывает ничего, - принимала как должное и не очень ею дорожила; кокетничала, болтала с другими, танцевала, даже уединялась - и лишь однажды Юниор перехватил брошенный ею на Георга взгляд и понял, что все куда сложнее, и что оба этих человека находятся в состоянии какой-то глубокой, внутренней, хорошо скрываемой тревоги - такой тревоги, отдавшись которой человек легко теряет контроль над собой. Зоя почувствовала взгляд Юниора, обернулась, встретилась с ним глазами, засмеялась, подошла и потащила его танцевать - было это на банкете по случаю завершения институтом работы. Во время танца Зоя как бы шутя, но на деле серьезно сказала: "Георг в последнее время много говорит о вас. Вы ему понравились". - "Мы недавно знакомы", - ответил он, несколько смешавшись. "Вот и попросите его, как новый друг, хоть иногда слушаться жены". - "Не верю, чтобы он вам противоречил". - "Ни в чем, кроме работы. Он переутомлен. Он... это может плохо кончиться. Иногда мне кажется, что он теряет главное: уверенность в себе. Без нее он погибнет. Я отвлекаю его, как могу. Но в этом он со мною не считается... Скажете?" - "Если представится случай. "Но ведь он вот-вот закончит - если уже не закончил?" - "Дай бог..." - вздохнула она. 	Юниор, пожалуй, и сказал бы об этом Георгу, если бы не слышал его речи на том же банкете. То был, по сути дела, тост. "То, что мы делаем, - сказал тогда Георг, - во всех отношениях выше и значительнее нас, оно относится совершенно к иной категории - потому что если мы плод слепой эволюции, то наши создания - продукт целеустремленного разума, иными словами, они уже по своему происхождению выше, ибо ведут родословную от идей, а мы - от протоплазмы. Вы считаете, может быть, что созданное природой прекраснее сделанного нами? Утверждаю: нет, мы делаем не хуже, а порой и лучше естества. Уже сегодня делаем. А это значит, что мы можем и должны приносить в жертву своему делу самих себя и все, что нам принадлежит, но не имеем права в жертву себе и тому, что нам принадлежит, приносить дело!" Все зашумели, большинство зааплодировало, кто-то попытался затеять дискуссию, но все хотели веселиться, колоссальное напряжение наконец отпустило людей, и не до высоких материй было... 	Да, тогда Юниор усомнился в том, что Георга нужно и можно отрывать от работы - хотя бы ради его же блага. Окончательно разведчика убедил в этом разговор, состоявшийся в трюме-один его корабля, представляющем собою круглое в плане шестиэтажное сооружение. Трюм был почти пуст, техники и роботы заканчивали демонтаж прежнего оборудования, которому так и не пришлось поработать, потому что от колонизации планеты Зиндик отказались и потому, что на свет родился Комбинатор Георга. Прежняя программа называлась "Анакол". Смысл ее заключался в том, что для перевозки тысячи людей ради освоения планеты нужно было бы множество рейсов - это не окупалось. Но корабль мог взять на борт лишь ограниченное число пассажиров, очень небольшое. Лететь предстояло месяцы, и пассажиры не могли коротать время в полной неподвижности: им была нужна нормальная площадь для жизни, театр, спортивный зал, бассейн, места для прогулок, и если бы все это соорудить в трюме-один, корабль взял бы на борт лишь несколько десятков человек. Конструктор "Анакола" предлагал везти людей как бы в анабиозе - на деле то был не анабиоз, а нечто вроде регулируемой летаргии, в которой, как показали испытания, человек мог провести до полугода без всякого ущерба для себя, не двигаясь, минимально потребляя и занимая мало места. Проект был принят, заканчивалось оборудование трюма множеством тесных, на одного, кабинок с подведенными "коммуникациями и датчиками. 	И тут появился Комбинатор. Преимущества нового проекта были очевидны: к чему везти людей, в какой-то мере рискуя ими, если не в полете, то потом, на планете, когда можно было доставить в нужную точку лишь несколько устройств, пусть очень сложных - и они создали бы там все, включая рабочую силу, - все, пригодное и потребное для осуществления первого, тяжелейшего цикла колонизации. После чего настоящие люди могли бы уже приезжать туда, как в соседний город, не обязательно тысячами сразу, а хоть единицами. 	И вот Юниор, Георг и конструктор "Анакола" стояли в трюме. Георг был здесь впервые, он внимательно осматривал помещение. "Это мне подойдет, - повторял он, - прекрасно, прекрасно". Творец "Анакола" подавленно молчал. Георг положил ему руку на плечо. "Мысль ваша была остроумной, - сказал он, - но она несколько запоздала. Наше время требует оперировать послезавтрашними категориями". - "Больше я в эти игры не играю, - ответил конструктор. - Хватит с меня разочарований". Георг хотел что-то ответить, но его отвлек один из оставшейся у люка свиты; насколько можно было уловить, речь шла о том, что некоторое задание не было выполнено или не будет выполнено в срок. "Скажите ему сейчас же, - ответил Георг, не повышая голоса, - что именно он давал обещание и именно я ему поверил. Лишнего времени у нас нет. Две тысячи проектировщиков, тысяча программистов и весь компьютерный парк не могут ждать, пока он закончит. Передайте от меня: если схемы не будут готовы минута в минуту, я вышвырну его с таким грохотом, что в обитаемой вселенной и самый наивный человек не наймет его даже подстригать газоны". После этого Георг снова повернулся к конструктору "Анакола". "Я вас не понимаю. Вы же ставили перед собой цель. Человек, наметивший цель и не способный достичь ее, недостоин жить. Цели существуют, чтобы их достигать". - "Но в цели можно разочароваться". - "Человек может разочароваться, поняв, что цель мала; тогда он заменит ее другой, большей, стоящей за первой. Вот я: сначала хотел добиться возможности быстрого создания поселений в колониях. Дальше - больше. Уверен, что и вы найдете. Кстати, пару ваших кабин вы можете оставить, они мне чем-то понравились". Конструктор кивнул: "Берите хоть все. Теперь это - лом. Но послушайте, Георг, человек ведь может разочароваться и по другим причинам. Хотя бы морального характера". - "У меня одна этика, - сказал Георг. - Хорошо все, что хорошо для человечества". - "А если это плохо для человека? Пусть даже одного?" - "Человечество выше каждого человека. Вот вы думали об удобстве человека, а я о человечестве в целом; результат однозначен". - "Но если сам человек не согласен с этим?" - "Его надо смести. Каждого, кто мешает". - "Каждого?" - прищурился "Анакол". После паузы Георг ответил: "Каждого. Как бы трудно это ни было. Надо уметь перешагивать через себя!" Юниор молчал и слушал. И только сейчас ему пришло в голову: жена Георга могла решить, что он струсил, не осмелился сказать то, о чем она просила. 	- Ну и черт с ней! - сказал Юниор сердито и стукнул кулаком по тумбочке так, что все на ней подпрыгнуло. 	Вот этого делать не следовало. Потому что это было аномальным поведением. А он был на корабле один. И поэтому все время находился под строжайшим контролем. В том числе медицинским. Гриб Умник, если бы его когда-нибудь списали с корабля, мог найти место в любой, даже высокого класса, клинике и работать там мастером на все руки, начиная с диагностики и кончая выхаживанием. И тут гриб, конечно, своею не упустил. Объявил громко: 	- Тестируется нервная система. Вопрос... 	- Не надо. Дай что-нибудь, чтобы уснуть покрепче. 	Умник колебался. Но согласился, исходя, надо полагать, из того, что сон у людей - лучшее из лекарств. 	- Включаю гипнорад... 	Во сне, как известно, - уютно укладываясь, философствовал он, - время течет в обратном направлении, что же это значит? Если все спать и спать, то мы с Ледой... 	Он не выдержал. Крикнул громко: 	- Дай посильнее! Что же ты?! 	И тут как раз гипнорад подействовал. И он уснул. Не ожидая ничего плохого от того, что во сне время течет в обратном направлении. А следовательно, не исключено, что какая-то часть того, что тебе привиделось, на самом деле тебе еще только предстоит.
 	Проснувшись, Юниор пришел в себя не сразу. После ненормальной ночи остался в голове какой-то легкий туман, позволяющий видеть предметы, но искажающий их очертания. Что-то снилось, кажется... Он вспомнил и усмехнулся. Хорошо еще, что не приснился Кристалл, танцующий в обнимку с Умником. Ладно, это все неважно. Предстоит хороший день. За бортом, наверное, уже расцвел сад. В инкубаторе зреет Кристалл. Днем меньше осталось до старта. 	Он привел себя в порядок, действуя не медленно и не быстро, а так, как привык, в нормальном темпе. Надо бы позавтракать. Но нетерпение грызло. Отсюда, изнутри, увидеть то, что находилось сейчас - должно было находиться - в огороженном пространстве вокруг корабля, можно было только при помощи видеоэкранов. Способ вполне пригодный; однако хотелось иного: самому, своими глазами взглянуть, проверить, убедиться. При всей научной и технической обоснованности то, что он ожидал увидеть, должно было походить на чудо. А чудо нельзя разглядывать в объектив; только лицом к лицу. 	Юниор поинтересовался, что там за бортом, какая погода. Умник ответил незамедлительно и без тени удивления: чистый воздух, тепло, легкий ветер... Это почему-то особенно умилило разведчика: ветер, а? Легкий ветер, ничего себе! Но человек осторожный и опытный, он повторил вопрос в более конкретной форме: разрешается ли выход без скафандра и дыхательного аппарата. Разрешение было дано немедленно, без малейшей заминки. 	Тогда он направился к люку. И усмехнулся, заметив, что не было на этот раз обычной откачки воздуха из тамбура, как не бывало ее во время стоянок на Земле: окружающая среда была вполне нормальной, пригодной для обитания человека... Внешние пластины люка тронулись, раздвигаясь, и в узкую щель ворвался запах, земной весенний запах, и порыв ветерка шевельнул волосы. Юниор переминался с ноги на ногу, с трудом удерживаясь от желания помочь медлительным пластинам, нажать плечом, подтолкнуть. И - кинулся вперед. 	Он остановился на смотровой. И смотрел. Сколько-то времени просто смотрел. Не думая, ни в чем не отдавая себе отчета. Смотрел, и все. Никогда не поверил бы раньше, если бы ему сказали, что такую сладкую боль можно ощущать от одного только взгляда на самые, казалось бы, простые вещи. 	Да, - он растроганно впитывал окружающее, - вот оно то, что нужно человеку. Как немного, оказывается... Покой снисходительных сосен. Легкое шевеление длинных березовых кос. Мерцание листвы на серых осинах. Густая трава с частыми крапинами цветов, простых полевых цветов. Вот что нужно, остальное - муть и выдумка. И наплевать, что они не выросли сами, что все создано по матрицам на атомном уровне, за несколько часов воплощено хитроумнейшей, придуманной и выполненной человеком техникой; неважно, что они уже - продукт второй степени или, как говорил об этом Георг - продукт продукта; все равно. Это метафизика. Но вот же - стоят они, и покачиваются, и бросают тень; пусть светило тоже искусственное, но тень-то настоящая, и тепло - тоже, и тонкий шелест, и посвист ветерка, это уж никак не искусственное. 	И почему только когда видишь такое же дома, на Земле, то проходишь мимо, не обращая особого внимания, принимая как должное? Чистая психология, ответил он сам себе. Даже возвращаясь из рейда, когда давным-давно не видал ничего подобного и заранее радуешься мысли о встрече со всем этим, возвращение и встреча происходят не сразу: растет на экранах Солнце, возникает и увеличивается капелька Земли, минуешь внешние пояса, Луну, внутренние пояса. Большой Космостарт, где чаще всего и останавливаешься; там многое от Земли, а оттуда уже не один, а в окружении людей, которые тоже входят в понятие "Земля", отправляешься наконец на планету - как постепенно привыкаешь к тому, что открывается тебе на каждом следующем этапе. Так много души отдаешь встретившим тебя людям, что на прочее остается мало; и это прочее - и березки в том числе, - оно ведь должно на Земле быть, ты заранее знаешь, что оно есть, было и никуда не могло исчезнуть, и ты обязательно все это увидишь; а должное всегда принимаешь не так, как подарок, купленное - иначе, чем найденное. А тут - подарок мне, находка, никак не то, чему следует быть на этой планете, где неподвижны и воздух, и, наверное, само время... Спасибо, Георг, ты меня порадовал. Да и сам контраст, конечно, тоже действует - контраст с тем, что осталось по ту сторону купола: с фиолетовым полумраком, темным песком, мрачным однообразием, от которого недолго и в петлю. Все это можно в любой миг увидеть, стоит только всмотреться, чтобы не мешал наш яркий свет. Но не хочется смотреть туда, и не надо, так много здесь, внутри, такого, что радует глаз. Где вы там, все Курьеры на свете, куда скрылись, почему не видите? Смотрите: вот как мы, люди, представители великой цивилизации, умеем в мгновение ока преобразовывать мертвые планеты, оживлять их, делать зелеными, цветущими, радостными. Пусть пока лишь малая часть преображена - мы ведь только начали, это первый опыт, первая, еще не завершенная конструкция - то ли еще будет! Нет, Курьер, мне не стыдно было бы встретиться с тобой хоть сию же секунду! 	Вот что, не стану завтракать в своих корабельных апартаментах. Позавтракаю здесь. Под деревом, в тени, на ветерке... И каждый день из предстоящих трех недель буду завтракать тут. А может быть, и обедать, и ужинать. Захочу - и ночевать буду под деревом, оборудовать времянку мне ничего не стоит, да у Георга она наверняка запрограммирована, какое-нибудь простенькое бунгало. Раз уж выпал мне такой не предусмотренный никакими планами отпуск, то я и проведу его, как полагается: на лоне природы, на пляже... 	Тут он вспомнил и повернул голову, но округлость борта мешала видеть, и Юниор сделал несколько шагов по площадке. И зажмурился: так ударил в глаза свет, отраженный от зеркала большого пруда, успевшего сформироваться за ночь - тринадцатый, стоя на противоположном берегу, еще подливал воды: то ли не была достигнута нужная отметка, то ли какая-то часть все же фильтровалась сквозь оплавленный слой. Нет, вряд ли: машины свое дело знают... Вода и вода. Даже прудом не назовешь: маленькое озеро. И не такое уж маленькое, бывают куда меньше. Три недели отпуска в такой обстановке - это небывалое везение. В полном смысле - сочетание приятного с полезным. 	Юниор повернулся, вошел в люк. И тут же приказал Умнику люка не затворять, пока не возникнет очевидной необходимости. Не хотелось каждый раз топтаться, пока нерасторопные механизмы делали свое дело. Пусть и в обитаемом корпусе погуляет ветерок. Единственное, что там следует предохранять от всяких посторонних воздействий - это инкубатор с растущим в нем Кристаллом. Но в тот отсек не только ветерок - туда и тропический ураган не пробьется. 	Юниор отправил вниз легкий столик из своей каюты, два стула; хватило бы и одного, но ему захотелось, чтобы было два. Что он, не мог себе позволить? Быстро приготовил завтрак, спустился вниз. Невольно задержался перед тем, как ступить на траву: кто знает, как она поведет себя, эта сверхнаучная, сверхтехническая, синтезированная по атому, поддерживаемая мощнейшими, хотя и неощутимыми полями трава, пусть и самая обыкновенная на вид? Трава повела себя, как трава: покорно легла под ногой человека. Второй шаг сделал смело. Надежная трава. Добротная. Ничем не хуже той, что на Земле. Может, даже лучше: густая, ровная, точь-в-точь как та, которую надо, однажды посеяв, потом триста лет подкармливать и подстригать... 	Он быстро расставил мебель, водрузил все, что принес, на стол. Сел, откинулся на спинку стула, вздохнул, зажмурился, подставляя лицо ветерку. А люди еще зачем-то спорят, что такое счастье! 	Юниор ел и пил медленно, с наслаждением, какого давно не испытывал. Завтрак вдруг перестал быть неизменным элементом распорядка, он стал событием, целым праздником. Это, наверное, и значит - брать от жизни все, что она способна дать. Она дает, да мы не берем: пока делаем одно, живем уже в другом, нацеливаясь на третье; это глупо, жить надо в текущем моменте, а не в последующем. Только и всего. Но как хорошо становится сразу! 	Настолько это было хорошо, что он даже не поленился подняться за второй чашкой кофе. 	Завтра возьму сюда весь кофейник, - решил он, смакуя каждый глоточек. - Чудесно, просто удивительно, как все чудесно... А дальше что? Дальше? - он задумался. - Навестим Кристалл. Радости радостями, но дело прежде всего, и отпуск тебе дан не на всю жизнь. Потом? А потом получим моральное право прогуляться по своей даче, своей латифундии, своему миру, называйте как хотите, и посмотреть, что же мы везли с собой в трюме-один в виде программы "Умеренный пояс". 	Он еще посидел, словно чего-то ожидая. Спохватился: чего? И понял: все время бессознательно ждал, что зачирикают, запоют какие-нибудь птички, промелькнет бабочка, прогудит жук. Тут же одернул себя: слишком многого хочешь. Ты заказал первую степень обитания. Первая степень - это флора. Растительность. Вот она и появилась. В полном объеме. А птиц тебе на данном этапе не полагается. 	Столик и стулья Юниор оставил на месте, свез наверх только посуду и препоручил ее соответствующим устройствам. Потом пошел к инкубатору. Там он сразу забыл обо всем, кроме Кристалла. Долго не отрывался от бинокуляра, придирчиво проверил работу обеспечивающих механизмов, посмотрел ленты самописцев, словно любой ценой ему надо было к чему-то придраться. Но при всем желании никаких претензий выдвинуть не смог. Так оно и должно было быть. Кристалл формировался - медленно, но верно. Пока незаметно на взгляд, зато в последние два-три дня он будет прямо-таки расти на глазах. Что еще у нас по кораблю? Ровным счетом ничего. Всю текучку делает Умник. Если понадобится вмешательство человека - предупреждает. Хотя цивилизация отлично может обойтись и сама. Даже с тем же Кристаллом. Действительно: планету для посадки нашел Умник. Сажал машину, естественно, тоже он. Человек только и сделал, что извлек семечко из пенала и перенес в камеру инкубатора. Подумать только, какую сложную работу выполнил! Уж с подобной задачей автомату, конечно, никак не справиться!.. 	Так посмеиваясь над самим собой, вышел из ремонтного, затворил за собой толстую дверь, повернул маховик. Это он тоже позволял себе делать вручную. Конечно, достаточно было скомандовать - и маленький моторчик сделал бы то же самое. Но должен же человек хоть что-нибудь делать собственноручно! Хотя - он тут существует, если разобраться, на случай экстремальных ситуаций. Как, например, встреча с Курьером. Пройдет еще немного времени - и человека станут возить в анабиозе и пробуждать только при небывалом стечении обстоятельств. А если такого стечения не возникнет, он так и проспит всю дорогу. Проснется уже на Земле, ему скажут: "Поздравляем, вы совершили неслыханный полет, побывали в звездной системе "У-черта-на-куличках", - а он, зевнув и потянувшись, ответит: "В самом деле? Возможно... И могу вам сказать, что спится там ничуть не хуже, чем в любой другой точке пространства..." 	Пока струились такие мысли. Юниор успел снова спуститься и сейчас стоял на травке, жмурясь и неосознанно улыбаясь. Пойдем погуляем, как это и было запланировано. Гуляние - это не просто гуляние, это работа, если угодно: проверка поведения комплекса "Комбинатор" в полевых условиях. Внеочередная проверка - тем более интересная. 	Юниор двинулся в путь, поглядывая по сторонам. Пошел куда глаза глядят, повернувшись к кораблю спиной, иными словами - направился к границе населенного пространства, которая как-никак располагалась в полукилометре от корабля, так что можно было размять ноги. 	Он шел и делал открытия, и каждое заставляло его радоваться, добавляло что-то новое к тому ощущению счастья, какое в нем жило сегодня с самых первых минут. Господи, это же яблоньки стоят! Одна, другая... шесть! А это груша. И еще одна. Слива. Ну и сад запрограммирован тут у Георга! Действительно, не стыдно показать любому Курьеру. Машинально было протянул руку, чтобы сорвать яблоко. Белый налив, этот сорт он знал и жаловал. Рука замерла в последний момент. 	Не увлекайся, - остановил он себя. - Тебя предупреждал Георг: они настоящие, все настоящие, однако есть их нельзя. Георг даже объяснил почему. Юниор сосредоточился и вспомнил. Потому, говорил ему Георг, что ты сам являешься достаточно мощным экраном от того поля, которое все эти конструкции поддерживает и без которого они тотчас исчезнут. Так и кусок яблока, попав тебе в рот, исчезнет. А поскольку на самом деле он есть лишь множество атомов, связь между которыми поддерживается искусственно, при помощи постоянного расхода немалой энергии, - тут ведь не химический синтез, а временные комбинации, - то это яблочко в тебе сработает как весьма мощный заряд, человеку вовсе и не нужно так много, чтобы самому разделиться на молекулы. Так что употреблять в пищу здесь ничего нельзя. Остальное - пожалуйста: трогай, рви, ломай... 	Все же он хотел сорвать яблоко - была просто потребность в таком действии, - но пожалел: раз съесть нельзя, то зачем же? Подумал о том, что самое позднее через три недели вся эта роскошь, и яблоко в том числе, исчезнет, мир перестанет существовать, этот прелестный мир, и он будет тем, кто его уничтожит. Как только Кристалл встанет на место, придется все выключать, приводить в походное положение и отправляться дальше - туда, где произойдет официальное испытание и где Комбинатору наверняка поручат создавать кусочки каких-то других миров, а скромные сосенки вряд ли заинтересуют кого-то... Конечно, строго говоря, этот мир не уничтожится. Он снова перейдет в портативное, или, как говорят, транспортабельное состояние, только и всего. И до момента, когда новая команда вызовет его к жизни, будет существовать в форме программ и запаса энергии. Пусть слабое, но все же утешение. Как для тебя самого: что ты сам - потом - останешься в чьих-то воспоминаниях. Конечно, хорошо, но остаться самому, а не посредством воспоминаний, все же приятнее... 	Но это ведь когда, утешил себя Юниор: еще целых три недели! Уйма времени! И все это время мир будет стоять, зеленеть, шуметь... И можно будет прогуливаться по нему, как сейчас. Подобно древнему мыслителю в каких-то там садах. Подобно средневековому феодалу. А в самом деле: корабль не хуже любого замка, а в смысле неприступности даст всякой крепости немалую фору. А вокруг - поместье. Моя земля. Мои райские сады, мои Елисейские поля. И пусть кто-нибудь попробует отнять, - кулаки сжались сами по себе, - пусть попробует... 	Не сразу сообразил он, что тут бороться за свои права, за Свою землю не придется - тут он единственный, как говорится - первый после Бога... Кулаки медленно разжались, Юниор даже улыбнулся, слегка растерянно, но сердце еще стучало сильней и чаще обычного, и он показал головой не то удивленно, не то осуждающе: глубоко, оказывается, сидит это чувство даже в современном человеке, человеке без корней, человеке на воздушной подушке... 	Он лег на траву, подпер голову кулаками, глядел перед собой. Около самого лица колыхались травинки, их было много, разных. Юниор не знал даже, как они называются, он не был силен в ботанике, но помнил, что и на Земле встречались ему все эти растеньица - флора средней полосы, первая степень обитаемости, была дана здесь без прикрас и без надувательства, все как надо. Юниор подумал, какого неимоверного труда стоила подготовка этих программ, что реализовались сейчас в непредставимо сложных схемах Комбинатора, и невольное уважение к людям и гордость за них, за всю цивилизацию возникла в нем, а жаль было лишь, что не с кем ею поделиться. 	Нет, - убеждал он себя. - Надо найти Курьера. Любой ценой! Найти и показать: вот мы. Смотри! Найти его, сколько бы это ни потребовало времени. Если даже найду его, когда стану стариком, то запрограммированные эти миры и тогда останутся молодыми, зелеными, шумящими. А если не успею... 	Тут он запнулся. Закрыл глаза. Если не успеешь. Твой отец не успел найти. И поручил тебе. Сыну. Когда-то по наследству передавали имущество. Сейчас - цели и обеты. А ты кому передашь? Ведь некому. 	Вот если бы с Ледой... 	Юниор снова оборвал себя - грубо, резко. Стоп! Заткнись! Не было никакой Леды. Никогда не было! Думай так! 	Но думать так не получалось: если бы не существовало Леды, то - можно полагать - был бы кто-нибудь другой. Он, Юниор, нормальный человек, и ему вовсе не свойственно стремление провести всю жизнь в одиночестве. Нет, быть-то она была. И если бы... 	Тяжелым, тупым усилием он заставил себя отвлечься от того, о чем вспоминать не следовало, чтобы не нарушить внутреннего равновесия. Все же оно успело покачнуться, и, когда Юниор поднялся с примятой травы, все вокруг уже не казалось ему столь безмятежно счастливым, как несколькими минутами раньше. 	- Ладно, - буркнул он вслух. - Но птицы пусть поют! На птиц я имею право, в конце концов? 	Имел, конечно. И на птиц; трава была какой-то не до конца достоверной: не ползали, не пробирались, не прыгали и не перелетали в ней никакие жучки, паучки, муравьи, гусеницы - вся та привычная для нас суетливая мелочь, которая не позволяет человеку испытывать абсолютное одиночество, когда рядом с ним нет других людей. Да, такой вот парк - прекрасно, но это лишь первая степень обитаемости. Как на Анторе. А тут другой мир, тут не Антора, а кусочек моей среды обитания, и в нем должны летать стрекозы, порхать бабочки, тяжелые шмели должны зависать над чашечками цветов... 	Он двинулся обратно к кораблю. По дороге сорвал цветок, другой. Тщательно осмотрел; капля сока выступила на месте обрыва. Живое. Это не муляж, не имитация. Живое... Он нарвал целый букет. Поставит в каюте. Вечером, засыпая, будет смотреть на цветы и улыбаться. Давно уже он не рвал цветов. А для себя самого - и вообще, наверное, никогда. На Земле рвать их не полагалось: обеднение среды. На Земле приходилось все учитывать, до мелочей. Но здесь он может себе это позволить. Великий смысл есть в цветах, - рассуждал он, приближаясь к кораблю. И только теперь он, кажется, начинает проясняться... 	Разведчик поднялся на смотровую, бережно неся цветы. Вошел в люк. Пронзительно зашипело. Сверкнуло. Острая боль хлестнула по руке. Только привычка владеть собой, умение справляться с болью позволили Юниору не заорать во все гордо. За спиной быстро, как в аварийной ситуации, захлопнулись пластины люка. Он взглянул на руку. Цветов в ней не было, ладонь, багровея от ожога, на глазах вспухала, вздувалась пузырем. Разведчик! - Рассердился Юниор, гримасничая, от боли и бегом направляясь в медкаюту. Ведь только что помнил, что нельзя есть яблоки. А корабль экранирует комбинирующие поля куда лучше, чем ты сам. Нельзя вносить в корабль ничего из этой квазиприроды! Зазевался - и получил по заслугам. 	Чертыхаясь, он отдал пострадавшую руку в распоряжение Умника: пусть проявляет свои врачебные таланты, Гиппократ на постном масле... Умник не преминул доказать, что в медицине разбирается, в оказании первой помощи при ожогах - тоже. Хорошо, - ободрял Юниор себя, морщась, пока с его рукой делалось все, что следовало, - хорошо еще, что мне не надо работать руками. Кристалл растет и без моего вмешательства. Иначе красиво бы я сейчас выглядел... И все - по собственной глупости. Век живи, век учись... 	Руку, которую он безропотно держал, засунув в непрозрачный, вроде бы металлический цилиндр, ему обработали: чем-то там поливали, чем-то мазали; Умник иногда командовал - повернуть ее так или этак. Потом залили каким-то синтетиком, который мгновенно застыл, образовав прозрачную пленку. Болеть все равно болело, хотя и не так, как вначале. Настроение испортилось. Даже в парк не хотелось, он перестал казаться милым, дружественным, надежным. К счастью, тут Умник изрек свой приговор с апломбом профессора, полагающего, что на пятерку в медицине разбирается Господь Бог, на четверку - он сам, а все остальные - хорошо, если натянут на двойку с плюсом: 	- Для быстрейшего заживления и восстановления тканей предписывается постельный режим не менее чем на сутки. 	Собака гриб, - беззлобно ругался Юниор, кое-как, одной рукой, стаскивая брюки: рука с цветами была в момент взрыва опущена, и хотя основное досталось ладони, но кое-что перепало и бедру, и сейчас оно стало заявлять о себе. Надо же, уложил на сутки в койку. Однако с ним даже не поспоришь: от попыток спора он всегда уходит, умолкает - и все, не желает мыслящий гриб дискутировать с мыслящим тростником... Да и что спорить, собственно? Мне и на самом деле полежать не помешает... 	Чувствовал Юниор себя не лучшим образом: ожоги давали себя знать. Он улегся, откинув одеяло. В постели тоже бывает неплохо. Можно думать, читать, мечтать. Сутки-то мы вытерпим запросто, и кормить нас будут здесь, на месте; в высшей степени трогательно. Можно болеть спокойно: никто не вторгнется, не помнет траву, не оборвет яблоки. Никто. А завтра... 	Да, кстати, завтра. 	Он окликнул Умника. И приказал: 	- Задать Комбинатору программу второй степени обитаемости. Подпрограмма: средний пояс. 	Вот так, - подумал он удовлетворенно. Завтра мы проснемся здоровенькими. Выйдем в парк. И с веток нас будут хором приветствовать разные чижики. И будет это очень-очень приятно. Известно ведь: как бы ни было хорошо сегодня (а ведь было хорошо, а что руку повредил - сам виноват), нужно, чтобы завтра стало еще хоть самую малость, хоть чуть-чуть лучше. Иначе жить скучно. Завтра встанем с птицами... 	Так начал он и последний из проведенных им на Земле перед стартом дней: еще не успев как следует проснуться, на ходу протирая глаза, выскочил из комнаты, сбежал с невысокого крыльца - и, сделав несколько быстрых шагов, кинулся в воду; его словно ударило несильным разрядом тока, и сразу отшелушились, будто их течением унесло, и сонливость, и все в душе, что могло помешать Юниору стать хоть на какое-то время совершенно счастливым, и каждое движение стало вдруг источником радости, когда телесное, низкое неотделимо от духовного, высокого. Неожиданно утро получилось тогда таким, какие остаются в памяти надолго, если не на всю жизнь. Еще и потому, может быть, что из воды, издалека, он увидел, как женщина в белом костюме поднималась на крыльцо, и хотя он не мог разглядеть лица, но уверен был, что она прекрасна: не могла быть иной в такое утро. Когда он узнал, что женщина эта была Зоя, приехавшая к мужу, заночевавшему там же, на предстартовой базе, чтобы проводить Юниора - это не смазало впечатления, хотя Зое он и не симпатизировал. Узнал он, что то была она, позже, когда впечатление от прекрасного утра уже выкристаллизовалось и прочно заняло место в душе. 	И сейчас, здесь, еще не успев как следует проснуться, Юниор, не думая, не решая заранее, сделал так же: метнулся к люку, заблаговременно открытому (Умник умел при случае быть предупредительным), быстро спустился, пробежался босиком по траве, размахивая полотенцем, все еще ошалело моргая, к озерцу и - не позволяя себе задержаться, подумать - бросился в воду. Брызнуло в стороны. Вода оказалась теплой. Но главное - была она настоящей, ее бояться не следовало, ее пить можно было, если бы вдруг захотелось; Юниор невольно проглотил толику, не вынырнув вовремя, и убедился: вода нормальная, только безвкусная, как дождевая - каких-то солей в ней не хватало, мельчайших примесей. Но плавать можно было прекрасно, и он насладился этим древним, простым, но далеко не всегда доступным ему благом в полной мере; еще и еще раз нырял и, вынырнув, с некоторым удивлением видел нерушимо возвышающуюся рядом полукилометровую стрелу корабля: никогда еще ему не случалось купаться в нескольких метрах от одного из этих мощных, разлапистых амортизаторов. Да, это утро тоже обещало запомниться надолго. 	Потом он лежал и лежал, грелся на травке, то на животе распластываясь, то на спине, то подставляя бока светилу, хотя и искусственному, крохотному, находившемуся на внутренней поверхности незримого купола, но по спектру своему неотличимому от Солнца. Вдруг что-то кольнуло в ногу - больно и, наверное, еще больнее потому, что - неожиданно. Юниор не успел обдумать действие; рука среагировала сама, звучно хлопнув распахнутой ладонью. Красное пятнышко было на ноге, и в нем расплющенный комар разбросал ножки. 	- Вот так, - удовлетворенно почесал укушенное место Юниор, - всякая агрессия да будет наказана! - И лишь потом спохватился и подумал о другом: - Комар, это как же? Выходит - и комары здесь возникли? 	А прочее? - хотел он спросить самого себя, но проглотил вопрос, поняв, что задавать его излишне. Потому что сейчас не до слуха его, а до сознания долетел не сильный, но явственный птичий гам. Сразу ведь и не обратил на него внимания, ибо забыл, что вчера такого не было; а теперь вспомнил и стал всматриваться и вслушиваться. И увидел многое. Вспорхнула бабочка воспарившим венчиком цветка; прошелестела стрекоза - большая, элегантная; комары звенели неподалеку, а поодаль - почудилось: кто-то, относившийся уже явно к четвероногим, прошмыгнул от куста к кусту. Тут только и вспомнил о своей команде на вторую степень обитания, но вспомнил как-то мельком, словно команда была несущественным обстоятельством и все движущееся и звучащее, что наполняло сегодня маленький мирок, возникло само по себе, как подарок неизвестно от кого. Он блаженно улыбнулся. Нет, хорошо все-таки, ах, как хорошо. Глаза закрылись от наслаждения. 	Снова кольнуло - там же, где и раньше. На этот раз прежде, чем ударить. Юниор приоткрыл глаза: точно, комар сидел. Решительно хлопнул. Два агрессора, стало быть, и оба в одном месте. Он поглядел - один. Того, первого. Юниор, видимо, смахнул повторным ударом. Наверное, так... Он сидел, не двигаясь, глядя на жертву врожденной кровожадности. Сокрушенный комар еще двигал одной длинной ножкой, потом и она замерла. И крохотное тельце стало таять - быстро-быстро, как крошка сухого льда на горячей плите. Раз, два - и исчезло совсем; еще через миг - на этот раз явственно услышал - едва уловимо щелкнуло, и комар откуда-то взялся снова, на том же месте. Вот собаки, - удивился Юниор и на этот раз не стал комара казнить, а лишь помахал ладонью, и тот сорвался и улетел. Ладно, живи, раз так... 	Он встал, бросив полотенце на берегу. Осмотрелся. Не только птицы и комары появились, изменилась и география его мира, Земли Блаженства, как Юниор только что окрестил этот уголок. Вчера здесь не было ручья; но машины трюма-три постарались, - видно, зачем-то это потребовалось Комбинатору, - и теперь ручеек был, неглубокое русло его красиво извивалось, исток скрывался за деревьями, но там, конечно, стоял все тот же механизм номер тринадцать, единственный источник воды на планете. Усмехнувшись, - еще сюрприз! - Юниор медленно, от каждого шага получая удовольствие, побрел вдоль ручья. Птицы ничуть не смутились от его появления и продолжали свой весенний галдеж, ежик просеменил, словно борода с проседью, сбежавшая от хозяина; от ручья стремглав кинулся прочь кто-то не выше собаки, но иных статей, тонконогий, большеглазый, в веселых солнышках пятен - никем не рожденный, он обладал все же инстинктом, повелевавшим ему бежать, а потом уж разбираться. Юниор усмехнулся, покачал головой, то ли удивляясь, то ли осуждая - нет, вряд ли осуждая, не за что было. Еще кто-то пробегал, проползал; оттуда, где деревья стояли гуще, доносились настоящие лесные звуки; не должен был в этом мире агнец ужиться с волком, напротив, тут все отличалось первозданной естественностью, такой, какой, верно, и не встретишь больше в настоящем мире Земли. Все казалось извечным, раньше нас возникшим, и не хотелось думать, что накануне всего этого не было, а были одни лишь зашифрованные в кристаллах программы, песок на планете да еще малость чистых элементов в автономных хранилищах Комбинатора. Как бедно выглядят порой причины по сравнению с их следствиями, как не соответствуют друг другу, но лавина начинается с камушка, и пресловутая соломинка ломает спину верблюда. Однако же к чему думать об этом, портить себе настроение? 	Чтобы отвлечься от подобных мыслей. Юниор сперва остановился, а потом сел на траву под деревом. На Земле он стал бы глядеть в небо, но здесь неба настоящего не было, и он стал разглядывать то деревья, то травинки, то всякого, кто вдруг появлялся в поле зрения, а когда тот исчезал - старался угадать, кто покажется следующим, и ни разу не угадал. Прекрасно было это: открывать открытое, узнавать известное - и в то же время таинственное, никем никогда не виданное, новое. 	Так чудесно было, что и мысль зародилась: а не остаться ли тут подольше? Такого уж никогда нигде не переживешь. Неужели я столько не выслужил у матери Земли? Бог с ним, с Курьером, не доросли мы до них - значит, и без них проживем, все равно, не мы их найдем, а они нас - придут, когда сочтут нужным: не индейцы ведь открыли Старый Свет, и не гавайцы приплыли к берегам Альбиона, все должно совершаться по логике. Остаться здесь. Не на всю жизнь, конечно: надоест, но если не надоест, то и на всю. Одному? Ну и что же, что одному; от женщин - вся неустроенность и неуравновешенность жизни, вся дисгармония. Даже от лучших. Другими словами, даже от Леды произошла в жизни разлаженность и сомнения родились. А ведь лучше Леды никого, наверное, нет. Для меня - нет, думал Юниор здесь, в сверхмыслимом удалении от Леды и от всего, что он знал и мог когда-либо узнать. Здесь-и сейчас можно было сказать себе нет, все равно не шарахнешься к ней, нет ее, во всем этом пространстве нет, а оно бесконечно, как и любое другое пространство. Но и при всем том, что она - лучшая, я не смог... Каждый раз все начиналось сначала, и было не просто хорошо, но даже немыслимо хорошо, но потом, в самый момент, в самый... Слезы, слезы... Нет, нельзя было жить с этим. Не хочу и не буду. 	Юниор прервал сам себя и снова начал думать о том, как прекрасно было бы остаться здесь - даже навсегда. Умом он понимал, что не сможет, но душой - хотел и верил, что это ему нужно, и сейчас, и всегда будет нужно. И мысли такие были приятны определенностью и покоем. 	Айв самом деле. Что нужно для существования Земли Блаженства? Только энергия. Микротронные схемы - они переживут Юниора наверняка. Как и вся прочая аппаратура. На Земле, после долгого перерыва, снова научились делать надежные вещи. Все, что сейчас окружает его, обладает гарантированной долговечностью. Это, правда, не может ни обеспечить, ни поддержать существование самого Юниора: здесь он не охотник и не рыбак, не пахарь и даже не собиратель. Но припасов на корабле хватит на долгие годы дюжине таких, как он, едоков, а с годами что-нибудь придумается. Вода - вот она. Нет, здесь можно жить. Полная безопасность. Планета небывало спокойна - кажется, здесь даже за пределами ненарушимого защитного купола никогда ничего не происходит. Нехватка общения? Господи, в трюме-два хранится - записана на кристаллах - в словах и изображениях едва ли не вся мировая культура, ста жизней не хватит, чтобы всем этим воспользоваться. Тем более для книжника. А Юниор, несмотря на профессию - а может быть, как раз благодаря ей, - был книжником и нередко не без иронии думал, что среди его друзей, приятелей и просто добрых знакомых много больше литературных героев, чем реально живущих людей, и что этих книжных он и знает больше, и понимает лучше, и научиться у них может большему, чем у живых. Так что на недостаток общения или на плохую компанию он пожаловаться никак не может. 	О таких вещах Юниор размышлял долго, трудно сказать, сколько именно; несколько часов, может быть. Опять ужалил комар, все же разыскавший его. Юниор машинально прихлопнул беспокойное насекомое, и комар возник вновь. Тут мысли пошли в другом направлении. 	Что это значит? Я убиваю комара, а он возникает снова. Почему? Ответ напрашивается сам собой. Программой предусмотрено определенное, конечное количество комаров; их не будет ни одним меньше и ни одним больше, ровно столько, сколько, по этой программе, положено для данного объема. И не только комаров, но и деревьев, и ежей, и стрекоз, и травинок, и яблок на яблоне. Здесь не вероятностный мир, мир случайностей, но точно расчисленный край определенности и стабильности. Волки могут пожирать агнцев сколько угодно: овец от этого меньше не станет. И это почему-то неприятно. Потому что следует вывод: ты в этом мире не хозяин, ты не можешь - Никогда не сможешь ничего изменить в нем, только жить; но мир этот существует помимо твоих желаний. Это при всем том, что ты, своей волей, создал его, позволил, даже приказал ему реализоваться и в любой момент с такой же легкостью можешь его уничтожить. Интересный ты вседержитель, - усмехнулся Юниор, - сотворить и уничтожить - да, а вот изменить не в силах даже на одного-единственного комара, на плюгавую травинку. Мир этот, пока он живет, надежно защищен от меня... 	Может, впрочем, все и не так? Мало что - комар! 	Юниор встал, дотянулся до ветки, решительно обломил ее и тут же, словно боясь обжечься, бросил на траву. Ветка лежала как ни в чем не бывало. Он переводил взгляд с нее на место излома и обратно. Все оставалось таким же. Юниор приободрился: видишь, не так все и страшно. Комар - ладно, а вот дерево так и осталось с обломанной веткой, и ветка лежит под ним. Значит, что-то ты и тут можешь. Конечно, если бы ты знал столько же, сколько ведомо всему громадному институту, создавшему Комбинатор, не было бы и вопросов, но вот ты не знаешь - и слава богу, что не знаешь. 	Однако сидеть под деревом Юниору расхотелось. К тому же он спохватился, что не ел целый день. Он пошел к кораблю напрямик, не по ручью. Так же летало вокруг, пело, шевелилось, зеленело. Вроде бы все было в порядке, но откуда-то подкралась грусть. Юниор поднялся на смотровую площадку, хотел войти в люк, но задержался, коснулся ладонью обшивки корабля. Вот тут все верно, надежно. И если что-то нарушится, может понадобиться и мое вмешательство. Как в случае с Кристаллом. Интересно, как это? Если я в живом мире создаю машину, то я над ней хозяин. А если я при помощи этой машины создаю другой мир - то в нем я бессилен? 	Вдруг он разозлился сам на себя. Чего ты, в конце концов, хочешь? Не было бы этого созданного тобой мира, сидел бы ты, пригорюнившись, а вокруг простирался один черноватый песок в лиловой дымке, и все, что ты мог бы - это поиграться в песочке, как дитя. Лучше тебе было бы? Скажи спасибо пославшей тебя цивилизации и будь доволен. До чего же неладное существо человек: все ему дай - и все равно будет мало! 	После такого рассуждения Юниор вошел наконец в люк, на ходу заказал Умнику обед, решил, что вниз его не потащит, съест тут, а если потом придет охота ужинать, то можно будет и посумерничать внизу, на свежем воздухе. Потом Юниор направился в ремонтный отсек и вновь долго и тщательно проверял, как идет рост Кристалла, и сверял полученные величины с графиком. Увидеть Кристалл уже нельзя было, в камере стоял туман, и Юниор знал, что рассеется он только к самому концу процесса; но приборы показывали, что все в порядке. Как и должно быть. Это вам не какая-нибудь волшебная сказка, тут дело простое: посадили семечко - и растет из него Кристалл, в положенное время вырастет и станет куда положено, при нашей активной помощи, и будет держать оси так параллельно, как никакой Эвклид не удержал бы. 	Юниор пообедал и, не выдержав, снова спустился в парк: сидеть, отдыхая, внизу куда лучше, чем в каюте, иначе получалось, что птицы пели зря, это ведь он их потребовал, и вот они поют, а их никто не слушает, - это как если бы актерам приказали играть перед пустым залом: нелепо и жестоко. Он посидел и послушал птиц; может быть, к ночи и соловей запоет? Света убавилось: Комбинатор, кроме всего прочего, неусыпно следил за нормальной длительностью дня, и светило хотя и не двигалось, но прибавляло и уменьшало яркость строго по часам. По земным, конечно. 	Все было как настоящее. Только солнечными часами нельзя было бы пользоваться здесь - да кому они нужны на нынешнем этапе развития цивилизации? И вообще, неспешно размышлял Юниор, разницы по сути дела никакой, вырос ли мир сам или человек его сделал и в нем поселился. Сама собой возникла только пещера, дом без человека не строился, и человек живет в домах, а не в пещерах, и от этого чувствует себя только лучше. Нет, нелепо устроен человек вообще, и сам Юниор в частности. Ему, видите ли, сознание нужно, что мир этот ограничен и естествен. Но живут-то не в сознании, а в мире! 	Кстати, о птичках. За пределами купола существует, несомненно, естественный, хотя и не очень-то гостеприимный мир. Правила Дальней разведки неукоснительно требуют постоянного наблюдения и за тем, что происходит вокруг тебя. И слишком уж расслабляться нельзя. Купол куполом и Комбинатор Комбинатором, но попозже, когда придет пора докладывать, никто не поймет, как разведчик ухитрился три недели просидеть на неизвестной планете и, будучи живым-здоровым, не нашел времени поинтересоваться, что же на ней происходит. Нет, на него просто пальцем показывать будут! Так что давай поинтересуемся. 	Прежде всего Юниор снял показания приборов, которые следили за ситуацией вне пределов купола. Температура, давление и состав атмосферы, изменения в составе... Однажды, очень далеко отсюда, Юниору удалось именно по изменению состава атмосферы, вовсе и непригодной для дыхания, предугадать извержение, - тут же, буквально под ногами, от него никакое поле не спасло бы, - хотя внешне все было в совершенном порядке и даже маленького холмика нигде в окрестности не просматривалось. Но тут, сейчас, природа словно задалась целью продемонстрировать недоверчивому человеку свое миролюбие и стабильность: хотя бы на сотую долю что-нибудь изменилось! Как будто не природа, а термостат. Ну хорошо, спасибо, природа. 	Наступила очередь непосредственных наблюдений. Однако что тут было наблюдать? И каким способом? Здесь, под куполом, было значительно светлее, чем вовне, хотя внутренний свет и померк. Локаторы на самом носу корабля, на мачте, находившиеся за пределами купола, работали непрестанно, но тоже никаких изменений не отмечали. А оптика или тем более непосредственное наблюдение невооруженным глазом вряд ли что дадут. Тем не менее Юниор честно всматривался в лиловый полумрак, отсюда казавшийся уже и вовсе мраком, глядел, пока глаза не заболели, и так и не смог прийти к окончательному выводу: существует ли в действительности то темное образование, что он вроде бы заметил, когда наблюдал в первый раз; а если оно не мерещится, то изменилось ли каким-то образом или является, как и все остальные, неизменной, постоянной частью этого мира. Слетать туда, что ли, разглядеть как следует, чтобы потом уж был покой? Или не стоит? В конце концов он решил, что подумает над этим несколько позже. Время тут, надо полагать, большой роли не играло, поскольку никакой угрозы, ни близкой, ни отдаленной, темная гряда, судя по всему, не представляла. 	Закончив так называемые наблюдения со смотровой площадки, Юниор снова спустился. На прогулку, уточнил он без насмешки. Веду полезный для здоровья, высоконравственный образ жизни, словно адмирал в отставке. Сейчас погуляю, потом поужинаю, снова пройдусь, выкупаюсь перед сном и усну, легко и безмятежно. Эх, жизнь - другой не надо!.. Он, почти того не сознавая, шел, однако не куда попало, а по определенному маршруту и вскоре вышел туда, где отдыхал днем и где валялась - должна была валяться - на траве обломанная ветка ольхи. Ветки не оказалось. Юниор осмотрел все тщательно. Словно провалилась. Утащил какой-нибудь зверь? Но Юниор понимал: не провалилась и не утащил никто. Он перевел взгляд туда, где должен был белеть свежий излом. Не было никакого излома, ни одной поврежденной, искалеченной ветки. Юниор медленно ощупывал взглядом дерево и вскоре без труда отличил от прочих ту самую обломанную ветку - по форме она напоминала бегущего человечка. Она росла себе как ни в чем не бывало. Все тот же комариный эффект, понял Юниор. Созданный тобою мир терпит тебя, но тебе не подчиняется, без тебя обходится, хотя и зависит от твоей воли. И умри ты сейчас - он о тебе не пожалеет: ты не нужен ему как источник и проводник изменений, как элемент его прогресса, совершенствования, потому что этот мир не подвержен ни прогрессу, ни совершенствованию, это мир постоянства, а ты, человек, появившись где бы то ни было, приносишь с собой жажду изменений и потребность в них. И сколько бы ты ни ломал себе ног на этом пути, ты будешь идти, бежать, ковылять, ползти именно по этой дороге - даже не зная, та ли это дорога, те ли изменения и сюда ли надо тебе ползти или как раз в противоположном направлении. Поэтому сей мир тебя отвергает и все, что ты пытаешься в нем нарушить, восстанавливает, едва лишь в нарушенном угаснут последние проблески жизни - восстанавливает, словно бы издеваясь над тобой. Мало того: если с тобой тут что-нибудь случится, мир этот будет еще долго-долго существовать, не допуская в свои пределы ни одного человека, даже если люди появятся здесь. Они будут изнемогать на черном песке, а этот мир - зеленеть и благоухать рядом; он не впустит никого, а пробиться сквозь защитное поле такой мощности - задача практически безнадежная. Так что ты, Юниор, определенное исключение. Смирись, перестань ворчать и удовлетворись сущим. Вас тут двое: ты и мир. Вы независимы друг от друга, пока существуете; неважно, что он в основе зависим от тебя: ведь и ты зависишь от него, на тебя может упасть дерево или броситься хищник не потому, что это запрограммировано, но потому, что тут возникли всякие деревья - и молодые, и на склоне своего века, как и должно быть в природе, и ни одна программа не знает, под каким из них ты будешь стоять в каждый данный момент. Так что живи и пользуйся! 	Нет, для начала - продемонстрируем этому миру, что мы его не боимся. Сейчас мы поужинаем: здесь, на лоне природы. Но этого мало. Мы и ночевать сегодня будем здесь. На берегу. В корабле есть походный комплект: какая разведка обходится без него? Возьмем спальный мешок... Нет, не мир пользуется человеком, но он - миром... Это раз. И второе. Пока реализованы только две степени обитания. Их же, как известно, три. И в высшей, третьей степени должно быть запрограммировано что-то и для человека. Третья степень не испытывалась на полигонах: Георг доделывал какие-то программы. Вот мы и испытаем. И посмотрим, что дает этот мир человеку, когда присутствие человека становится не случайным, а закономерным, запрограммированным фактом. Потому что лишь с появлением человека достигается полная обитаемость. Да, потребуется третья степень. И окажется, что этот мир не только ему прислуживать будет, он еще и хвостиком будет вилять, как комнатная собачка...
 	Юниор проснулся среди ночи. Странный, голубой свет заполнял мир. Что такое? - встрепенулся он, потом понял: луна! Даже луну предусмотрели программисты. Молодцы! 	Он приподнялся на локте. Лунный свет отчего-то тревожил, сильнее забилось сердце. Кто-то промелькнул - высоко, бесшумно: летучая мышь? Сова? Жизнь не спит... В отдалении что-то приглушенно прозвенело и стихло. Возник и улегся шорох. Что-то происходит. Реализуется третья степень? А человек им не мешает, кстати? Нет, тогда Комбинатор предупредил бы о помехах. В третьей степени вряд ли есть что-то опасное для человека: в ней ведь все - именно для человека. Для меня. Других-то людей здесь нет, засыпая, подытожил Юниор вечерний спор с самим собой.
 	Еще не проснувшись, он ощутил на себе взгляд. Пристальный. Оценивающий. Рефлекс разведчика сработал мгновенно: Юниор откатился метра на три в сторону, на ходу высвобождаясь из спального мешка, одновременно нашаривая на себе оружие, которого не было. Приникнув к траве, напряженный, готовый к очередному прыжку - на врага ли, от него, - глянул. 	Женщина смеялась. 	Женщина. 	Горячие мурашки вдруг промчались по телу. Дыхание остановилось. Сердце с места набрало бешеные обороты. На лице... Юниор не знал, что у него сейчас было на лице. И хорошо, что не знал. 	Женщина перестала было смеяться, даже испугалась немного, судя по глазам. Но тут же не выдержала, захохотала снова. А Юниор, растерянный, все еще лежал, прильнув к траве, не двигаясь. Женщина поднялась с корточек, выпрямилась - высокая, стройная, в легком белом платье, в точном соответствии с погодой, в босоножках. Не Леда. Нет. Другая. Знакомая. Кто? 	Она подошла к Юниору, нагнулась, протянула руку. 	- Как вы испугались! Это было смешно. Да вставайте же! Или вы так и решили кончить жизнь у моих ног? 	Юниор неловко поднялся. Был он в одних плавках. Прекрасно, что хоть их не снял, запоздало порадовался он, кто мог предположить такое?.. Встал и стоял перед нею, не отрывая взгляда, медленно узнавая. Однако она узнала его прежде. 	- Юниор!.. Вы что, не узнаете меня? Я Зоя! Проснитесь же наконец! С добрым утром! 	- Ну да, - медленно, словно сомневаясь, сказал Юниор. - Вы Зоя. Конечно. 	Он внутренне сжался, ожидая целой серии вопросов, какие на ее месте задал бы любой: где они находятся и почему, что все это вообще значит, да мало ли о чем можно спросить в такой ситуации. А в ответ - что скажет он в ответ? Что это - непредвиденная, сверхпрограммная проверка Комбинатора, и все происходящее - результат действий Комбинатора? Или заверит, что и сам ничего не понимает и совершенно не ожидал встретить ее здесь (что было бы чистой правдой), так что объяснить ничего не в состоянии? Или сымпровизирует еще что-то? Мысли эти промелькнули в голове за секунду; затем вопрос и в самом деле прозвучал, однако такой, какого Юниор и предусмотреть не мог: 	- Как вы здесь оказались. Юниор? Я страшно удивилась, увидев вас спящим в саду. И это... - Она плавно повела рукой в сторону корабля, возвышавшегося на его законном месте, корабля - центра и источника всего этого мира. - Почему вы решили спуститься в такой близости от дома? Что-то очень срочное? По-моему, такое приземление разрешают лишь в крайних случаях. Вам так неотложно понадобился Георг? Он, наверное, еще спит, бедняга, думаю, что он лег под утро, у него было столько возни со всей его аппаратурой... Да что же мы стоим? Вы можете упрекнуть меня в отсутствии гостеприимства, но это не так, честное слово. Идемте, Юниор. Я проголодалась, завтракать пора. Рада, что вы заглянули к нам, да еще таким необычайным образом. А то до сих пор мы ведь по-настоящему и не познакомились, правда? 	Не умолкая, она свободно взяла его под руку и на его почти умоляющий взгляд (черт дернул оставить вчера одежду наверху, в каюте) тряхнула головой: 	- Ну что вы, Юниор, перестаньте. Мы все здесь ходим так. Лето есть лето, с температурой меняется и уровень приличий, не так ли? 	Прикосновение ее руки, мягкой, теплой, было как удар хлыста. Юниор только не понял, что было источником такой его реакции: то, что впервые за долгое время женщина оказалась рядом и коснулась его? Или - совсем другое: если подумать, то женщина ли это или... 	Они шли по тропинке, хорошо утоптанной - по ней ходили явно не первый день. Несколько часов назад тут не было никаких тропинок: сам Юниор не успел их проложить, а больше и некому было. Только женщины и не хватало в нашем мире. Евы. Ничего себе сюрпризы преподносит Земля Блаженства... Дрянное название придумал ты. Юниор, лучше не станем употреблять его. 	Да не женщина это. Фикция. Такая же, как и все остальное. И удивляться тут нечему. Если бы ты вчера подумал как следует, то понял бы сразу: третья степень обитания - это не только условия для человека. Но и сам человек. Никто ведь не предупреждал тебя, что ты должен будешь изображать обитателя этого мира, если придется демонстрировать его Курьеру или кому угодно. Следовательно, должны быть другие: фигуранты. Такие же условно-реальные, как и все здесь. А раз люди, то и женщины, понятно. Не обязательно, конечно, Зоя. Но это уже касается одного лишь Георга: захотел тиражировать свою супругу - пожалуйста, а Юниору не все ли равно? Новый этап испытания, только и всего... 	Так-то оно так; но когда это здравый смысл одерживал верх в присутствии женщины? Да и если бы во всех подобных случаях повиноваться здравому смыслу - давно исчезла бы и сама память о человеческом роде... И Юниор продолжал упорно смотреть на Зою и не мог отвести глаз, хотя и понимал, что это просто неприлично. 	Поэтому он не сразу заметил дом, к которому вела тропа: широкое, легкое строение, современное - если говорить о том времени, какое стояло сейчас на Земле. Очень славное строение. Если программисты хотели дать Курьеру точное представление о среднеземном уровне жизни, то они, конечно, перестарались немного: большинство землян жило не в таких домах - просторных, вольно раскинувшихся, окруженных шумящей тенью дерев. Но такие преувеличения во все времена были свойственны устроителям подобных демонстраций. Ладно, понадобится - покажем Курьеру этот дом, в конце концов голой выдумкой назвать его тоже нельзя. 	Только тут до сознания Юниора дошло, что его о чем-то спросили. 	- Вы глубоко задумались. Юниор. О серьезных делах, я понимаю. Не то пришлось бы заподозрить вас в невнимательности. 	- Простите, Зоя. 	- Я спросила: почему вы, вместо того чтобы постучать в дверь и получить нормальный ночлег, устроились таким дикарским образом? Неужели в ваши профессиональные обязанности входит - спать в мешке, даже когда есть возможность избежать этого? Боялись побеспокоить? Стеснить? 	- Да, - сказал Юниор. - Стеснить. Вот именно. 	- Напрасно. И обидно. Неужели вы думаете, что в этом доме для вас не нашлось бы места? 	Дом был уже совсем близко, и Юниору пришлось признать, что место для него там действительно нашлось бы. 	- Честное слово, я готова обидеться. В конце концов, что это значит? Всего несколько минут назад я вас встретила - и вы уже успели так нагрешить передо мной. Невнимательность, небрежение моим гостеприимством - о, вам долго придется замаливать ваши грехи. 	- Готов, - Юниор покорно наклонил голову. Увидел ее ноги в босоножках и поспешно отвел взгляд. 	- Тишина какая, - сказала Зоя протяжно. - Правда, Юниор, у нас чудесно? 	- Да, - согласился он. - Вы даже не знаете как. 	- О нет. - Зоя тихо рассмеялась. - Я-то знаю... 	Они поднялись на крылечко, взошли на широкую, открытую веранду. Низкий овальный стол, соответствующие по высоте кресла, еще какая-то мебель; Юниору очень хотелось внимательно рассмотреть каждую вещь, каждый предмет обстановки, но неудобно было пялить глаза. Ладно, решил он, успею еще, это никуда не денется... Фикция, да; легкий шарф, повисший на спинке одного из кресел, отодвинутого дальше других, раскрытая - обложкой вверх - книжка на столе, рядом - глиняная ваза с цветами. Фикция? 	- Присядьте, Юниор: Вы не обижаетесь, что я вас все так - по прозвищу? Но я, честное слово, не знаю, как вас зовут. 	- Я и сам забыл, - серьезно сказал Юниор. - И потом, мне нравится всегда быть младшим. По-моему, это должно обещать вечную молодость. 	- Ах, если бы в жизни сбывалось все, что обещано. - Зоя искоса взглянула на него. - А вы сами - выполняете обещания? 	- Стараюсь. - Невольно Юниор переходил на ее тон - непринужденный, чуть несерьезный, ни к чему не обязывающий, и все же... Он не хотел такого разговора, но переломить настроение был не в силах, с самого начала уровень и характер общения определяла Зоя. 	- Сохраню это в памяти. Садитесь же. Рада была бы предложить вам газеты или какое-нибудь зрелище, но мы здесь принципиально изолируемся от всего подобного. Отдых так отдых. Хотя от вас мы и тут не укрылись... Вы ведь сегодня стартуете? 	- Сегодня? 	- Разве что-нибудь изменилось? 	- Нет, - ответил Юниор. - Все осталось по-прежнему. 	- Чему же вы удивляетесь? Думаю, что я не ошиблась. Георг собирался ехать проститься с вами, помахать рукой... 	Ну-да, Георг присутствовал на старте. Значит, буквально в последний день он снял со своей жены матрицу. Да еще ухитрился сделать это так, что у нее ничего не сохранилось в памяти, иначе она непременно упомянула бы. Впрочем, может быть, еще скажет... 	- Всю жизнь буду гордиться тем, что последний раз перед стартом вы позавтракали у меня. И более того: последнюю на нашей планете ночь проспали в моем саду... - Она улыбнулась. - Хотя нет. Не бойтесь. Я не стану рассказывать об этом. Напротив. Буду молчать. Иначе ведь могут не поверить, что это получилось, ну, просто так. А Георгу достаточно будет услышать от кого-то даже самое глупое предположение, чтобы... - Она резко переменила тему. - Ну, я шучу, вы уже поняли. Бегу, бегу. Воображаю, какой голод испытываете вы, а я все болтаю. Не обижайтесь. Юниор, милый. Значит, так: кофе, тартинки... Но прежде - салат. 	Юниор только кивал. 	- А против рыбы вы станете возражать? У нас прекрасная рыба. 	- Рыба? 	- Решено. Одним словом, вы капитулируете. Сдаетесь на милость победителя. 	Юниор поднял руки. 	- Охотно. 	- Вы поступаете правильно. Все равно вам пришлось бы признать поражение, но после напрасных жертв. В награду вам я сразу же после завтрака разбужу Георга, раз уж он вам так нужен. И вы совершенно не потеряете времени. За едой Георг все равно никогда не говорит о делах... 	Она одарила Юниора еще одной улыбкой и исчезла в доме. Красивая женщина, - подумал Юниор. - Помню, как она поднималась тогда на крыльцо. Почти как сейчас. Забавно. Встретить знакомого человека там, где никого встретить не ожидаешь - кроме разве Курьера, но и того тоже не ожидаешь: это - потом. Не человека же, какой она человек! - снова всплыло у него в голове и снова кануло куда-то, потому что Зоя вошла, катя столик, на котором уже было приготовлено все для завтрака. Всякая посуда, пустая и полная, а посреди - фарфоровый кофейничек, распространявший вкусный запах. Зоя быстро расставила все, как полагалось, села, улыбнулась: 	- Вы у меня в гостях, так что я поухаживаю за вами. 	Юниор только кивнул, улыбаясь широко и неосознанно, не зная, что принято в таких случаях отвечать: забыл, забыл все на свете, дикарь... Зоя положила что-то на его тарелочку, еще и еще, налила кофе - пряный запах ударил в ноздри. Юниор, не размышляя, потянулся за чашкой, поднес к губам. Розовая полоса на тыльной стороне недавно обожженной кисти руки оказалась перед глазами. Рука дрогнула. Медленно распрямилась, ставя чашку на место. 	- Спасибо, Зоя... 	Она обиженно подняла брови. 	- Претензии к рецепту? Или вы вообще не пьете кофе? Можно чай, соки... 	- Нет, Зоенька. Ваше очарование чуть было не заставило меня забыть... (о чем же забыть, черт возьми?) о моей диете. Она неизбежна при таком старте, какой предстоит мне. 	- Неужели в день старта вы обязаны поститься? 	- Вот именно! Разве Георг не говорил вам? 	- Ни слова. Но я спрошу у него! Как нелепо... Но хоть что-нибудь! Чтобы мне не казалось, что вы обижены. 	- Ну что вы, Зоя. На что я мог бы обидеться? 	- Не знаю. Бывает... Может быть, вас смущает, что я принимаю вас в отсутствие Георга? Но он же дома, он просто спит. 	Как же, спит он, хотелось ответить. Хотя как знать - Георг мог задать Комбинатору и свою собственную матрицу, от него можно всего ожидать, теперь я это понял... 	- И что же? - ответил он вслух. - Почему его отсутствие должно смущать меня? - Он постарался улыбнуться как можно очаровательнее. - Может быть, наоборот, оно придает мне смелости! Но вы ешьте, Зоя, пусть мой отказ вас не смущает: необходимость! Честное слово, я с громадным удовольствием присоединился бы к вам. 	- Я и правда проголодалась... - Она положила себе на тарелку чего-то - зеленого с белым. 	- Разрешите мне поухаживать за вами. 	- С удовольствием... Да, пожалуйста... Нет, это - потом... 	Юниор налил ей кофе. Рука не дрожала. А в груди бешено колотилось сердце. Ну и мир! Такие провокации! Еще секунда - и я выпил бы! И конец всему. Нет, не всему - мне конец. Сожгло бы. Пусть вода здесь и натуральная, но кофе наверняка такой, как и все вокруг. Разорвало бы на кусочки. И Зое пришлось бы вместо завтрака наводить здесь чистоту... 	- Чему вы улыбаетесь, Юниор? 	- Так... может быть, тому, что вы подозреваете меня в обидчивости. Или в-пристрастии к этикету. 	- Не знаю... У вас могли быть какие-то... личные отношения с Георгом. Он, знаете, не из легких людей. Подчас с ним бывает трудно даже мне. И на работе иногда... 	- На работе бывает все что угодно. 	- И все же он не из легких... У вас не возникало с ним никаких осложнений? 	- Из-за чего? 	- Помните - на банкете мы танцевали с вами, потом еще немного поболтали... 	- И что же? По-вашему, это могло ему не понравиться? Он говорил вам что-нибудь по этому поводу? 	Зоя ответила не сразу: 	- Сейчас как раз такой период, когда мы не очень много разговариваем. Когда он занят серьезной работой, дома он почти немеет. Нет, мне он не сказал ни слова. О нас с вами - я это имею в виду. 	- Простите. 	- За что же? 	- Предложить вам еще что-нибудь? 	- Благодарю, но я сыта. Не позволяю себе много есть. Пресловутая линия... 	- У вас она, я бы сказал, идеальна. 	- Спасибо за комплимент, но к такой я стремлюсь. 	- Это так важно? 	- Мужчине никогда не понять таких вещей. Не примите за упрек: у нас от природы разное мышление. 	Милая девочка, сожалел Юниор, какая же ты природа? Ты - продукт даже не вторичный, а третьего порядка, а природа тут - то, что за куполом. Но насколько же ты приятнее той природы! 	- Да, - сказал он со вздохом, - в этом смысле мы глубоко ущербны. И все же - разве мы не умеем ценить красоту? 	Интересно, отметил он для себя, как-нибудь потом надо будет потолковать со специалистами. Точно зная, что она - всего лишь фикция, я веду себя с нею так, как если бы она была самой настоящей женщиной. Что это - влияние красоты? Но ведь в самом деле - настоящая, только происхождение ее не то и условия существования крайне ограничены: до поры, пока не снято поле. А во всем остальном - женщина. И с ней можно... 	Эта простая мысль ударила его, как боксер, прямо в одну из самых уязвимых точек - и он поплыл в "грогги" и перестал дышать. 	- Умеете, хотя и не все. И часто - не так, как следует. Слишком утилитарно. Венеру ведь вы не примеряли к себе в постели? 	- Нет, - улыбнулся он. 	- А просто женщину, если она красива? 	- Но она ведь живая! 	- Да. И поэтому ей поклонение еще нужнее. 	- Вы правы, - сказал Юниор. - Но этому надо учить. Как и восхищению Венерой, кстати. - Он поднялся, отодвинув кресло. - Позвольте поблагодарить вас... 	Зоя протянула руку. Юниор поцеловал ее и в очередной раз удивился точности работы программистов. Все, буквально все - даже запах духов, какими пользуются много лет подряд, так что он как бы въедается в кожу... А ведь еще несколько часов назад этой женщины не существовало в природе. 	- И все же меня терзает совесть, - сказала Зоя. - Вы так и вышли из-за стола голодным. 	- Не ваша вина. Я рад тому, что и не моя: я не простил бы себе, если бы обидел вас как хозяйку дома. 	- Посидите еще. Я попытаюсь разбудить Георга, он ведь вам нужен... 	Зоя снова ушла в дом. Юниор глядел ей вслед, размышляя. Не так-то просто было понять, что побудило Георга снять матрицу именно со своей жены. Желание, чтобы и в других мирах увидели ее, поняли, что такое красота в земном понимании (в понимании Георга, точнее; но в этом случае никто, пожалуй, не стал бы с ним спорить). Может быть. Или... процесс матрицирования вовсе не так безвреден, как уверяли специалисты, и Георг не хотел подвергать риску постороннего? Кажется, времена трагической медицины давно миновали. И потом, Георг при всех приписываемых ему подлинных и вымышленных недостатках человек порядочный: нет никаких доказательств иного. Он прежде снял бы матрицу с самого себя. Может быть, он так и сделал? В таком случае Георг вскоре покажется в дверях, заспанный и немного злой. Странная была бы ситуация: фикция Георга приняла бы участие в испытании и, наверное, у нее возникли бы какие-то идеи по улучшению аппаратуры, создавшей его самого... Ну, а если ни то и ни другое? Какие-то причины более личного порядка? Ходят слухи, что он смертельно ревнив. Остроумно было бы: создать фикцию собственной жены - для поклонения всех желающих, подлинник же держать поближе к дому. Да (фантазия обрадованно разыгрывалась, как жеребенок, выпущенный на никем не тронутый лужок), но можно представить, что фикция возвращается домой. А она неизбежно вернется домой, больше ей идти некуда, и потом - она его жена, и ее не убедишь в другом, их просто стало две абсолютно одинаковых женщины; она вернулась - и сможет ли Георг сам различить их. Нет, наверное: близнецы, по сути дела. И пришлось бы Георгу срочно выключать поле, чтобы разобраться: та, что останется, и будет настоящей. М-да, вот какие коллизии могли бы возникнуть. Нет, никакие личные интересы тут, конечно, не замешаны. Тут... 	Зоя вышла из комнаты; она казалась слегка удивленной. 	- Странно: в спальне его нет... 	Юниор пожал плечами: 	- Наверное, встал уже. Принимает ванну. 	- Нет. Я посмотрела. 	- А когда вы вставали - он еще спал? 	- Н-не знаю... - Зоя чуть замялась. - Мы пользуемся отдельными спальнями. Но вечером он приехал, поужинал, ушел к себе и сразу лег, по-моему. Ушел... купаться? Мы бы его встретили. Может, отправился пройтись по парку? 	- Вероятно. 	- Я схожу посмотрю... 	Зоя сбежала с крыльца. Юниор кивнул собственным мыслям. Никакой трагической медицины. Себя копировать Георг не стал. Он пребывает сейчас на Земле с Зоей - настоящей, но теперь не единственной в мироздании. 	Какая великолепная работа, просто не устаешь удивляться! Не только структура тела, организма, - в конце концов, об этом мог бы судить разве что сам Георг, - но и сознание воспроизведено до невероятного правдоподобия, до едва уловимых мелочей. Значит, учтены все потенциалы мозга, все рассчитано, а еще вернее - гениально угадано. Однако... не очень мне это нравится, Георг. Ведь обнаружив, что тебя нет, Зоя неизбежно будет потрясена, будет тяжко переносить все, что ей предстоит узнать о себе - фикции. Не кажется ли тебе: фикцией или как угодно - пока поле не убрано - она живет: чувствует, переживает... Или это месть? Месть той Зое, которая осталась там, с тобой? Месть через копию, изображающую того, с кем человек опасался испортить отношения и предпочел, так сказать, лупить палкой куклу? Был, говорят, такой способ снятия стрессовых ситуаций... Это жестоко, Георг, как ни верти. Бедной молодой женщине будет нелегко. Да и мне с ней - тоже. 	Однако Юниор пытался развязать этот узелок. Георга здесь нет, ладно. А кто же есть? Я. Почему? Еще одна проблема. Если фикция человека, как и все прочее, предназначена для демонстрации Курьеру, то, по логике вещей, должны быть запрограммированы два человека. Мужчина и женщина. Двойка, на которой зиждется все. А существует пока только женщина. Должен быть еще кто-то. Но не я. Я - за скобками. Я не экспонат. Но, может быть, кто-то другой и существует? В таком же домике, в километре отсюда, в противоположном конце парка? Интересно, кто? Кто-то из знакомых? Фу, черт, если бы вовремя подумал обо всех этих сложностях - пожалуй, и не стал бы реализовывать третью степень, обошелся бы без бунгало... 	Послышались быстрые шаги. Зоя поспешно взошла по ступенькам. Она была взволнована. 	- Юниор, его нигде нет. 	- Вы хорошо посмотрели? 	- Он же не булавка! Обошла весь парк, звала - никаких следов. 	- И никого другого? 	- Мы здесь как бы на отлете, к нам редко забредают случайные люди. Нет, никого не было. 	- Вот как, - пробормотал Юниор. 	- А что? - Зоя с тревогой глядела на него. - Вы думаете, кто-то мог забраться, и... Но это невозможно. Юниор, мы живем не в каменном веке! - Она поднесла ладони к вискам. - Как вдруг голова разболелась... Обождите, я приму что-нибудь. Только не уходите, пожалуйста... 	Но еще не дойдя до двери, Зоя вдруг остановилась, повернулась, глаза ее расширились, в них промелькнул ужас. 	- Юниор, я, кажется, поняла... 	- Говорите, Зоя. 	- Это нечто ужасное... Неужели вы могли?.. 	- Не понимаю. 	- Георг иногда, если не спалось, любил ночью выйти в парк, прогуляться, подумать... 	- И что же? Думаете, он упал в пруд и утонул? 	- Как вы можете шутить в такой момент! 	- Я не шучу. 	- Утонуть он не мог: он прекрасно плавает... Не в этом дело. Вы садились ночью. Юниор! Вы, конечно, могли не заметить его сверху - такая махина и маленький человек... 	Теперь он наконец понял. 	- Зоя, Зоя! Вы что, в самом деле подумали... 	- Разве не бывает несчастных случаев? Георг, бедный мой... 	Сейчас она расплачется, предположил Юниор. Этого я терпеть не могу, с плачущими я теряюсь. Мало было Леды?.. 	- Зоя! - Он почти выкрикнул ее имя строгим "командным" голосом. - Вы были рядом с кораблем! Вы хоть потрудились разглядеть его? 	- Он так велик, что я решила сделать это потом. 	- Вы предполагаете, что я, садясь, раздавил Георга? Сходите туда и убедитесь - это невозможно. Корабль опирается на три амортизирующие фермы, сам он - высоко над грунтом. Амортизаторы раздвигаются лишь тогда, когда машина зависает над землей и приборы убеждаются, что внизу нет никаких помех. Я не только человека, я и мыши не мог раздавить, даже если бы хотел! А опускается машина на антигравах, это не ракетные двигатели, у них нет никакого выхлопа, нет пламени. Да и кроме того... 	Он чуть не сказал: "Да и кроме того, когда я садился, тут вообще ничего не было, кроме черного песка!" Но вовремя сдержался. Сказав это, пришлось бы говорить и обо всем остальном. 	- Я не палач, - заключил он мрачно. - Ну, Георг, это уж прямо садизм какой-то с твоей стороны. Погоди, встретимся... 	Зоя смотрела на Юниора, ужас в ее глазах постепенно исчезал. Она даже попыталась улыбнуться. 	- Вы думаете, Юниор, с ним ничего не случилось? 	- Более чем уверен, - ответил он искренне. 	- Тогда... тогда где же он? 	- Мало ли где... В институте, например. 	- Да. Знаете, я не подумала. Действительно, он мог даже среди ночи, даже во сне вспомнить о чем-то, что обязательно надо доделать... Сейчас же позвоню в институт! 	Она кинулась в комнаты. Юниор ждал. Зоя снова появилась минуты через две. 	- Просто сговорились все... Что-то случилось с телефоном. Такое впечатление, что нас отключили: ни гудков, ничего! Вы не посмотрите, Юниор? 	- Хорошо, - согласился он, следуя за ней. Телефон был в первой же комнате - просторной, полутемной, гардины еще не были раздвинуты. Юниор разглядел большой стол, диван, стены отблескивали стеклом: книжные полки, наверное... Телефон стоял на маленьком столике. Юниор снял трубку. Тишина. Потом раздался знакомый щелчок. Снова тишина. Снова щелчок. Телефон был подключен к корабельной связи. При желании можно было бы поговорить с Умником. Такого желания у Юниора сейчас не возникло. Он положил трубку. 	- Ничего нельзя поделать, Зоя. Это не у вас, а там, в централи. 	- Что же делать? 	- Подождать. Телефон не может бездействовать долго. - Он чуть ли не презирал себя в это мгновение, понимая, что никуда не уйдет от тяжелой обязанности объяснить Зое - или не Зое - все. Но мало объяснить: надо еще, чтобы она поверила, а убедить женщину в том, во что она не хочет поверить, трудно. 	- Я не могу ждать, Юниор, как вы не понимаете? Я должна понять, в чем дело, убедиться, что все в порядке. Придумайте что-нибудь, вы же опытный человек! 	- Мой опыт, Зоя... К чему тут мой опыт? - Юниор повернулся, вышел на веранду, Зоя шла за ним. - Давайте поразмыслим вместе. 	- Ничего не могу придумать. 	- Бестактный вопрос: у вас с ним все было хорошо? 	Зоя, кажется, рассердилась, надменно подняла голову, опустила веки. Но все же ответила: 	- Что вы имеете в виду? 	- Житейское дело, - проговорил Юниор. - Взял да ушел. Может быть, вы поспорили, поссорились. А может быть... 	- Другого "может быть" не существует, - ответила она высокомерно. - Других женщин, кроме меня, для Георга не существовало. Поверьте. Спорили, ссорились? Разве можно прожить без этого? Но только... - Она пристально взглянула на Юниора, тряхнула головой. - Если кто-нибудь и ушел бы, то я, а не он, понимаете? 	- Что ж тут непонятного, - пожал плечами Юниор. - А он знал об этом? 	- О чем? 	- О том, что вы можете уйти. 	Зоя секунду смотрела на Юниора, словно не понимая, чего от нее хотят. Потом сдвинула брови. 	- Я не подумала... Признайтесь: он что-то говорил вам? 	- Ни полслова. 	- Поклянитесь... всем, что для вас свято! Любимой женщиной, детьми... 	Ни того, ни другого у Юниора не было. Тем не менее он серьезно произнес, подняв даже два пальца: 	- Клянусь. 	Это, кажется, немного успокоило взволнованную женщину. Несколько секунд она молчала, пытаясь, наверное, разобраться в мыслях, на которые натолкнул ее Юниор. Потом улыбнулась: 	- Не думаю, что угроза моего... возможного ухода могла бы заставить его совершить такой поступок. Георг не из тех, кто идет навстречу опасности. Тем более не станет он ускорять события, которых сам не желает. Напротив, как бы ни мала была вероятность достижения цели, он будет делать все возможное и невозможное, чтобы достичь ее, и в конце концов добьется своего. Поверьте, я знаю его лучше, чем кто-либо в мире. 	- Не сомневаюсь, - вежливо согласился Юниор. Хотя про себя хранил некоторые сомнения: женщины умеют поддаваться собственным уговорам, начинают верить в них, как в истину. Да ведь, если разобраться, речь шла об отношениях реального Георга с его реальной женой, так что и нескромно было, пожалуй, вторгаться в них. Интересно, подумал ли Георг о возможности такого использования своего изобретения? Вряд ли. Георга волновали прежде всего технические проблемы. 	- Поверьте, он таков. Никто и никогда не видел его побежденным. Если он брался решить проблему - он ее решал, не помню случая, когда это не удалось бы ему. Безразлично - научная проблема, техническая или личная. Так что ваша догадка. Юниор, необоснована! - Кажется, Зое удалось окончательно убедить себя, она оживилась, прежняя улыбка вернулась на лицо. - О, мне только что пришло в голову! Если он ушел, то не пешком же! Я посмотрю, в гараже ли его машина - тогда и подумаем... 	Юниор не успел сказать ни слова, как она уже спустилась с крыльца и свернула за угол дома. Гараж, - следил за ней взглядом Юниор. - Интересно, запрограммирован ли здесь гараж? А почему бы нет? Если уж демонстрировать уровень жизни, то во всей полноте... Сколько машин у них было - две, три? Право же, Георгу нельзя отказать в остроумии... 	Он насторожился. Неожиданный звук послышался из-за дома, звук, тысячи раз слышанный и тем не менее невероятный. Работал мотор автомобиля, работал на высоких оборотах - так трогают с места малоопытные водители... Юниор спустился с крыльца, сделал несколько шагов. Машина вылетела из-за дома, кремовый спортивный кабриолет, верх его был откинут. Зоя резко затормозила. 	- Его машины нет! - крикнула она. - Я - в город, в институт и домой. Я должна его найти! Нет, нет! Вы оставайтесь здесь, если он приедет раньше. Объясните, скажите, я скоро вернусь! - И машина рванулась с места. 	Она вернется куда скорее, чем ей кажется. Полкилометра - полминуты, а дальше - купол... Ну вот, Зоя, путешествие закончилось... Он слышал, как в отдалении раз за разом взвывал мотор: Зоя пыталась вырваться из-под купола, ничего не понимая, отчаиваясь, бедное существо... Если сцепление сгорит, возвращаться ей придется пешком - правда, и это не займет много времени... 	Сцепление, однако, выдержало: звук мотора приближался. Юниор двинулся навстречу. Теперь будет трудно скрыть что-либо, придется говорить откровенно. Да, задача, скажем прямо, нештатная... Он прислушался: звук мотора оборвался. Остановился. Как бы она чего-нибудь с собой не сделала сгоряча... Хотя, тут же успокоил себя Юниор, она принадлежит Комбинатору, он моментально ее восстановит, как только с ней случится худшее. Юниор поежился, поняв, что Комбинатор воспроизведет ее в том же виде, в каком была она в начале существования - то, что произошло потом, принадлежало уже не Комбинатору, а только этой фикции, женщине, называй как угодно - и новой Зое придется опять разыскивать Георга, удивляться присутствию Юниора, и так далее. Нет, лучше не доводить до этого! Он ускорил шаги. 	Зою он нашел метрах в двухстах от дома, за поворотом не очень наезженной, но все же дороги, которая доходила, видимо, до самого купола, являясь принадлежностью третьей степени обитаемости. Зоя стояла у машины и растерянно оглядывала все, что было вокруг: кусты, деревья, траву. На Юниора она тоже взглянула так, словно видела его впервые в жизни. 	- Зоенька, успокойтесь. 	- Юниор, может быть, все это мне только мерещится? Я сошла с ума? 	- Нет, Зоя. Вы... 	- Я ничего не могу понять. Так ведь не бывает! Я проехала немного, потом почему-то забуксовала, машина ни за что не шла дальше. Хотела пешком - но там что-то черное, и никак нельзя пройти. Знаете, как бывает, когда очень сильный ветер дует навстречу и не пускает... 	- Послушайте, я вам... 	- Подождите. Это не все. Я только сейчас обратила внимание. Понимаете, что-то случилось. Местами я не узнаю нашего парка. Куда-то исчезло многое. Беседка, садовые скульптуры - Георг так дорожил ими. Нет некоторых деревьев - вместо них совсем другие. У Георга есть увлечение - сажать редкие деревья, экзотические. Зимой с ними бывает столько возни... Их нет. Я проехала мимо пруда - он, по-моему, стал меньше, да и очертания его... 	- Да, - сказал Юниор, внутренне собираясь с силами. - А все остальное в порядке? 	- Что вы имеете в виду? 	- Солнце, например. 	- Юниор, сейчас не до шуток... Что может случиться с Солнцем? 	- То есть вы на него и не посмотрели. Я правильно понял? 	- Не на Солнце же мне искать Георга! 	- Нет. Но, может быть, в том направлении. 	- Неуместное остроумие! 	- Никакого остроумия, Зоя. Сейчас я попробую объяснить вам, в чем дело. А вы постараетесь отнестись к моим словам всерьез. И понять. Вы способны слушать, не перебивая, десять минут? 	- Попытаюсь, - слабо улыбнулась она. 	- Если что-то не поймете - спрашивайте. Но с самого начала знайте: то, что я скажу вам, - реальная истина, какой бы фантазией вам все это ни показалось. Итак, слушайте. Допустим, Георг был здесь и исчез. Но как, по-вашему, он и беседку захватил с собой? И скульптуры, и даже деревья? Вырыл, увез - а на их место посадил другие - и все это за несколько часов? 	- Я же говорю вам: это загадочно... 	- А кроме того, изменил очертания пруда и его величину? 	- Конечно, это кажется невероятным. Но как объяснить это? 	- Все дело в том, что мы вовсе не на вашей даче находимся, как вы решили. 	- Простите, Юниор, но это чушь. Что я, не знаю своей дачи? 	- Это ее точная копия. 	- Таких нет. Дом построен по специально заказанному проекту. 	- Копию сняли именно с вашего дома. 	- Каким образом? И зачем? 	- Каким образом - об этом гораздо лучше смог бы рассказать Георг, если бы находился в пределах досягаемости. А зачем - я могу ответить. Для того самого эксперимента, ради которого так много работал Георг, ради которого полетел я и в котором, видимо, приняла какое-то участие и жена Георга. 	- Почему вы говорите обо мне в третьем лице? 	- Минуту... Задача Георга заключалась в общих чертах в том, чтобы создать точную и действующую модель уголка нашего земного шара - создать где-то в совершенно иных условиях и независимо от них. На любой другой планете. 	- Да, Георг говорил об этом. 	- Тогда вы должны все понять. 	- Наоборот, теперь я и вовсе ничего не понимаю. Не станете же вы утверждать, что это, - она повела рукой, - не Земля? 	- Именно. Это - модель кусочка земного мира. Точнее - части вашего парка. Видимо, Георгу было легче работать со знакомым материалом. Хотя тут можно создать не только эту модель, но и множество других, разных. 	- Погодите. Другие меня не интересуют. По-вашему, выходит, что мы не на Земле? А где же? 	- Не знаю. Я летел не сюда. Сел по необходимости. Если уж хотите точно, то мы даже не в нашем пространстве. Не знаю, понимаете ли вы, что это значит. 	- Мы с Георгом познакомились, когда я начала работать у него в лаборатории. Поэтому не скажешь, что я абсолютно безграмотна. Если не ошибаюсь, это значит, что у нас нет даже связи? 	- Совершенно верно. 	- Хорошо, пусть так. Но при чем тут я? Как я попала сюда? Вы говорите, дом - модель, ладно, не спорю, могу поверить. Но я-то не модель! 	Юниор вздохнул. 	- Конечно, в это вам будет труднее всего поверить. И я был бы рад не говорить ничего такого. Но вы ведь и сами понимаете... 	- Пока я ничего не понимаю. Я отлично знаю, кто я такая. Знаю, что еще вчера вечером все было в порядке. 	- А что было вчера, кстати? 	- Ничего особенного. Чуть ли не весь день я провела с Георгом в его институте. Вообще-то я приезжаю туда не часто - чтобы не отвлекать его. Но вчера это было связано с его работой. Меня исследовали, таскали из камеры в камеру, облепляли датчиками, записывали... Это было очень утомительно, но я вытерпела. Ведь не впервые я подвергалась таким процедурам. По-моему, уже в четвертый раз или даже в пятый... 	- А для чего, вы знаете? 	- Разумеется. Георг хотел создать модель человека, он и не скрывал. Но у него не получалось, и каждый раз были нужны новые записи. Если ты жена гениального человека, приходится терпеть. Боюсь, у него и вчера не получилось ничего хорошего - во всяком случае, он был достаточно мрачен. 	- А потом? 	- Потом? - Зоя задумалась. - Я уехала домой, а он, как я уже говорила, приехал поздно. Мне очень хотелось спать... Утром проснулась, вышла к пруду - и увидела корабль и вас. 	- А вернулись вы - сюда или, может быть, в ваше городское жилье? 	Зоя нахмурилась. Через несколько секунд ответила: 	- Не помню. Кажется, туда... Но раз мы здесь - значит, сюда? Странно: не помню, как я добиралась. Хотя сама была за рулем. 	- Или - должны были быть. 	- Вы хотите сказать... 	- Пока только то, чти вы не помните, как и куда возвращались. Просто вы знаете, что должны были вернуться, раз сегодня оказались здесь. Но на самом деле, Зоя, вы не возвращались. 	- Вы хотите сказать, что Георг... 	- Георг сейчас, вероятно, находится на своей даче в таком же домике. Вместе со своей женой Зоей. 	- Простите, Юниор, вы спятили. Кто же в таком случае я, по-вашему? 	- Вы - копия, Зоя. Прекрасная, с великой точностью выполненная копия той Зои, настоящей. 	- Нет, - отмахнулась она, - вы заговариваетесь. Точно так же я могу сказать, что вы - не Юниор, а копия Юниора. Что изменится. 	Он прищурился. 	- Ничего, кроме одного обстоятельства. Все, что вы видите вокруг - и вы сами в том числе, - существует только благодаря полю, которое генерирует придуманные Георгом устройства. Они в моем корабле. Стоит мне выключить это поле, как исчезнет все: дом, деревья, трава, - все, кроме корабля, самой этой планеты и меня. Вот доказательство того, что я не копия, а реальный человек. 	- Я тоже не исчезну! Попробуйте хоть сейчас. 	- Поверьте, Зоя... 	- В это - не могу. Лучше поверьте вы, что я такой же реальный человек. Я Зоя, жена Георга. Выходит, по-вашему, я не способна разобраться, кто я - человек или копия? Простите, Юниор, но вы ничего не понимаете. 	- Хорошо. Готов согласиться с вами - если вы объясните мне, каким образом оказались на этой планете, рядом со мной, с моим кораблем. Объясните, чтобы я смог поверить в это, - и я с радостью соглашусь с вами. 	- Если бы я это понимала... Но все не так, как вы думаете. Раз мы с вами находимся на другой планете - значит, вас каким-то образом обманули, и вы, думая, что везете копию, привезли сюда меня. 	- Невозможно. Знаете, сколько времени я был в полете? 	- Я тоже летела с вами. Наверное, меня как-то усыпили, и я проспала все время. 	- Даже если не прибегать к анабиозу, это было бы связано с великими сложностями, в этом-то я разбираюсь. Да, конечно, вы тоже летели сюда на борту того же корабля. Но не в таком виде. В виде программы, Зоя. Очень сложной, но всего лишь программы для Комбинатора. По сути, это - матрица на атомном уровне, ее развертка. 	- Не хочу слышать ничего подобного. Вы путаете, Юниор. Или обманываете. В любом случае я не могу вам поверить. И не хочу. 	Да, - поежился Юниор, - нелегкая работа убеждать в чем-то подобном женщину. Копию женщины, - тут же поправился он, - но это ничуть не лучше. Так или иначе, уже можно засвидетельствовать, что копия точна и обладает всеми, насколько я могу судить, качествами оригинала. Но, собственно... в каком-то сиюминутном смысле она права: а какая разница, кто она? Пока она существует, с этим нет проблем, а когда перестанет существовать - проблем и вовсе не окажется. Черт, как просто: когда перестанет существовать! 	- Почему вы молчите. Юниор? Говорите, а то у вас сейчас такое лицо, что мне делается страшно. 	- Ну, что вы, Зоя, - сказал он, проведя рукой по лбу. - Бояться тут как раз нечего. Мы с вами оказались в маленьком, удобном, очень ладно устроенном мире. Нам здесь никто и ничто не грозит... кроме нашей собственной неосторожности. Я объясню вам сейчас несколько правил, какие вам придется соблюдать, хотите вы того или нет... О чем вы задумались? 	- О Георге. Что могло побудить его так поступить со" мной? 	- Опять вы об этом. Повторяю: по отношению к своей жене он не совершил ничего плохого. Лишь снял с нее матрицу; как это происходило - осталось в вашей памяти. 	- Ага, видите: в моей! 	- Нет смысла говорить об этом. Представьте себе, что в тот миг Зоя раздвоилась, возникли две одинаковые Зои, но право считаться настоящей осталось у той, другой - предположим, так постановил Верховный суд. А вас судьба занесла сюда. Устраивает вас такой вариант? 	- Не знаю. Подумаю. Боюсь, я слишком утомляла его. Наверное, многое могло быть иначе. Но я не ожидала... 	- Зоя! Будет лучше, если об этом вы станете размышлять потом. А сейчас наберитесь терпения и выслушайте то, что я скажу. Те самые правила. Впрочем, может быть, я неудачно выразился: даже не правила, а просто... вынужденные, так сказать, условия нашего существования. Первое: вы не станете пытаться угощать меня чем бы то ни было, кроме чистой воды из пруда. Я не могу есть вашей пищи. Для вас здесь доступно все. Для меня - нет. Во всяком случае во всем, что касается еды. 	- Бедняга! Вы умрете с голоду, а я буду объедаться на ваших глазах. 	- У меня на борту достаточно припасов. 	- Тогда может получиться как раз наоборот. Потому что у меня - только то, что а холодильнике. Или есть магазины? Не уверена, однако, что у меня деньги с собой. 	- Думаю, голодной вы здесь не останетесь. В конце концов мои-то припасы пригодны для вас так же, как для меня. 	- Выгодно быть моделью, не правда ли? 	- Возможно. Это правило вам понятно, Зоя? 	- Оно не особенно сложно. 	- Будете его выполнять? 	- Мне вовсе не улыбается остаться здесь одной. С вами можно хоть поговорить... 	Нельзя сказать, чтобы в сказанном заключалось что-то оскорбительное, и все же Юниору последние слова Зои не очень понравились. Почудился какой-то оттенок пренебрежения. Что она: сравнивает его с Георгом, что ли? Георг - мощнейший ум, но во всем прочем Юниор, пожалуй, более годился для того, чтобы представлять род человеческий перед всяческими Курьерами. 	Он, однако, постарался не показать обиды. 	- И второе. Вы можете идти куда угодно и делать что угодно. Но корабль для вас - табу. Подходить к нему можно, но заходить в люк - ни в коем случае! 	- У вас там страшные тайны? Может быть, вы - Синяя Борода? И в корабле - тела погубленных вами женщин? 	- Я прошу отнестись к моим словам серьезно. Нельзя. Там вы сразу выйдете из-под контроля поля, и... будет плохо - вам, мне, всему этому миру. 	- Это слишком неопределенно. Что же случится со мной? 	Юниор вздохнул. Чтобы разговаривать с женщинами, нужно иметь куда больше терпения, чем для исследования планет. 	- Вы мгновенно погибнете. 	- Правда? В таком случае, спасибо. 	- Не понимаю... 	- Вы мне указали выход - в случае, если я окончательно отчаюсь. 	- Зоя! 	- Вы испугались за меня? Как трогательно... Но нет, вряд ли. Вы испугались за ваш корабль. И за самого себя. Это ближе к истине, правда? Я понимаю, Юниор: высвобождение энергии, взрыв большой силы и так далее. Но почему я должна думать обо всем, что будет после меня? Вы сами и все остальные, поставившие меня в такое положение - много ли думали вы обо мне? Не очень, не так ли? А еще вернее - совсем не думали. 	- Зоя, упреки ваши справедливы, но заслужил их в первую очередь Георг. Поверьте, я не просил его смоделировать именно вас, и никто другой, наверное, не просил тоже. Но раз жизнь поставила нас в такие условия - будем как-то жить, вот все, что я могу сказать. Что касается корабля, то... Вы не понимаете? Да, корабль в какой-то мере пострадает, я, наверное, тоже, если окажусь рядом. Но главное не в этом. То, о чем вы подумали - не выход для вас. Ни такой, ни какой-либо другой способ уйти. Потому что Комбинатор мгновенно сделает вас заново. И вы появитесь тут такой же, какой я увидел вас два часа назад. 	- Вы правы, - сказала Зоя после паузы. - Об этом я не подумала. Хорошо, мой отважный капитан. Обещаю вам даже не приближаться к вашей монашеской обители. При условии, что вы не будете оставлять меня надолго в одиночестве. Я привыкла, чтобы вокруг были люди. Когда мне захочется побыть одной, я буду специально просить вас. 	- Согласен, Зоя. Я тут не очень занят, и... 	- А сейчас у вас есть какие-нибудь дела в корабле? 	- Сейчас? Пожалуй, нет. 	- Тогда найдите дело. Вы удивлены? Именно сейчас мне нужно побыть одной. Поймите: у меня есть над чем подумать. 	- Я понимаю. Хорошо. Я найду, чем заняться. А когда захотите видеть меня, приходите... приходите к пруду. Там я увижу вас, не покидая корабля. 	- Лучше так: приходите ко мне обедать. Можете захватить с собой ваши припасы. А до обеда будем заниматься каждый своими делами. Идет? В таком случае, я не прощаюсь.
 	Если захотеть, в таком хозяйстве, как корабль, всегда можно найти дело. Прежде всего, необходимо проверить состояние Кристалла: все ли в порядке у растущего младенца, не нуждается ли он во вмешательстве человека. Младенец не нуждался. Тем лучше. Все-таки Юниор проторчал в ремонтном отсеке около инкубатора больше часа: здесь он не позволял себе никакой поверхностности, и любое упущение могло потом обойтись слишком дорого. Из ремонтного отсека он направился в приборный. Распломбировал дверь, запертую в последний раз еще на Земле, и тут же продиктовал для записи в журнале, когда и почему это было сделано: для подготовительных работ по замене Кристалла. В отсеке было тесно, двигаться там приходилось с осторожностью, заранее обдумывая каждый шаг, каждое движение. Только для того, чтобы добраться до капсулы Кристалла, понадобилось не менее десяти минут. Пока предстояла не самая серьезная часть работы: надо было удалить из капсулы остатки старого Кристалла, ту кашицу, в которую он превратился, - перекачать ее в небольшой металлический контейнер, который потом дать Умнику для анализа и утилизации остатков. Космос - не такое место, где что-то может пропадать без толку, такое можно позволить себе разве что в Приземелье. Затем - промыть капсулу, чтобы она была готова принять нового жильца. Работа была не очень срочной, но раз выпало время - отчего же не сделать ее заблаговременно? 	Прежде, чем промыть капсулу. Юниор вспомнил, что еще не завтракал сегодня. И напрасно. Обед обедом, но есть хотелось сейчас. Он попросил Умника приготовить что-нибудь легкое и позавтракал у себя: его просили находиться в корабле, и он не собирался спускаться на землю до обеда. Единственное, что он позволил себе за завтраком - включить обзорные экраны. На них парк был виден почти целиком. Зою он увидел почти сразу: выйдя из-за деревьев, она медленно шла к пруду, опустив голову, помахивая сломанной где-то веткой. Подошла, бросила ветку, села у самой воды, натянув платье на колени, подперла голову руками, не отрываясь, смотрела на воду. Юниору стало жаль ее, невыносимо жаль. Что-то не так было придумано Георгом, и удивительно, как такой эксперимент вообще разрешили. Хотя... Если рассказывать о нем в общих чертах, то все получается гладко и мило: вместе с моделями представителей флоры и фауны будут созданы также модели людей - для демонстрации полной картины нашего мира. Очень пристойно. Кто жалеет модели? Они же не живые. Так думают все, хотя никто не знает, где кончается неживое и начинается живое. Нет, в теории все вполне приемлемо. А на практике - первый случай практики возник вот сейчас, у Юниора. И он, откровенно говоря, просто не знал, что ему теперь с этой практикой предпринять. 	Зоя все сидела, когда он, вздохнув, выключил экраны и снова пошел в приборный отсек. Он возился там до самого обеда. Потом потребовал у Умника сухой паек и почти бегом направился к люку.
 	Зоя встретила его перед домом. Юниор всмотрелся в ее лицо. Но так и не смог понять - тяжелы ли были ее мысли и переживания, много ли она плакала, кого и как проклинала. А может быть, взвесив все обстоятельства, смирилась с ролью модели, искусственно созданного существа с коротким веком? Выражение лица женщины было безмятежным, глаза - ясными, голос - ровным и спокойным. 	- Ого, Юниор, вы пригласили гостей? Для чего же такое обилие? Извечный мужской инстинкт добытчика и кормильца, понимаю. Ничего, излишек положим в холодильник, пригодится в следующий раз. Я вижу, здесь у вас все быстрого приготовления. Конечно, в пути вам некогда возиться... Жаль, это не позволит мне полностью проявить свое умение. Я вкусно готовлю. К сожалению, вы не бывали у нас в гостях на Земле. Ничего, потом, когда возвратитесь, непременно приходите. Мы угостим вас на славу. Я... или она, не знаю теперь, как говорить. Но для вас разницы не будет. 	Болтая так, Зоя поднялась на крыльцо, пошла в кухню. Юниор следовал за нею, как привязанный. Там, на плите, что-то уже доспевало, запахи были манящими. Юниор проглотил слюну. Действительно обидно, что не придется ничего попробовать. 	- Вы не возражаете, если я посмотрю ваши запасы? 	Он открыл холодильник, посмотрел одно, другое. Все выглядело точно так же, как на Земле. Прекрасная работа. Продуктов, правда, оказалось не так уж много. 	- Это все, что у вас есть? 	- Я же вам говорила. Скажите, Юниор: мы долго будем жить здесь? 	Юниор ответил не сразу: 	- До конца ремонта еще... еще около трех недель. 	- А потом? Вам надо будет лететь дальше? 	- Э... Ну, строго говоря... 	- А этот мир - он так и останется? Постойте, я и забыла: ведь весь этот мир, и я в том числе, - мы можем существовать, лишь пока вы с кораблем поддерживаете нас. Значит, улетая, вы разрушите этот славный уголок? 	Юниор молчал. 	- И меня в том числе? И вам не будет жалко меня? 	Отвернувшись, он глядел в окно. 	- Юниор, ведь убивать женщин - очень плохо. 	"Да не женщина ты!" - хотелось крикнуть ему, но вместо этого произнес: 	- Да перестаньте же, ради Бога! 	Зоя удовлетворенно улыбнулась. Кажется, ей того и нужно было: вывести его из себя. Пигмалион чертов, осуждал себя Юниор, - незадачливый критский властитель. 	- Хорошо, капитан, я больше не буду, - кротко сказала она, улыбаясь глазами. - Прошу к столу. И не сердитесь на меня. На женщин вообще бесполезно сердиться. Мы никогда не бываем виноваты. Вы не обиделись? Простите, я не хотела сделать вам больно. 	- Ничего, - буркнул Юниор. 	- Значит, не сердитесь? Тогда я разрешаю поцеловать мне руку. 	Зоя протянула руку. Черт знает, что происходит, - раздражался Юниор, послушно целуя руку и невольно вдыхая ее запах. - Интересно, все кретины в институте, с Георгом во главе - они что, не могли заранее подумать о том, что свертывать этот мир потом будет очень и очень не просто? Но ведь не обязательно же свертывать... Черт, все не так, как надо... Впрочем - еще три недели впереди, их еще прожить надо, пришибет меня каким-нибудь деревом или утону в пруду, да мало ли что может случиться... 	- Довольно, довольно капитан. - Зоя отняла руку. - Верю, что вы меня простили. 	Некоторое время они обедали молча. Под конец Зоя принесла кофе. 	- Это ваш, капитан. - Зоя придвинула к нему второй кофейник. - Не бойтесь, я не добавила ничего из своих запасов. Не собираюсь покушаться на вашу жизнь. И вообще, принимаю все ваши условия. Но у меня есть и свои. 	- Заранее согласен на них, - поспешно сказал Юниор. 	- Не беспокойтесь, они не содержат ничего, что было бы вам не под силу. По-вашему, я - модель, фикция - я вспомнила, что Георг называет их именно так. Скажу откровенно: я сейчас уверена, что это не так, что я - это я... Но не вижу способа убедить вас. Так вот, я хочу, чтобы три недели, или сколько мы с вами будем находиться здесь, вы относились ко мне не как к модели, но как к женщине. 	- Постараюсь, - Юниор склонил голову. - Боюсь только, что мое воспитание в этой области... 	- Не бойтесь, я буду вам подсказывать. И не огорчайтесь: три недели - не такой уж долгий срок. Поверьте, я успела о многом подумать. И пока вижу для себя лишь один выход: жить так, как будто ничего не произошло. Вы хотите возразить? 	- Ничуть, Зоя. Я рад. 	- Рады, что не устраиваю вам истерик? Не могу гарантировать, Юниор, все может случиться. Но буду стараться, чтобы этого не было, обещаю. - Она встала. - Кстати, в следующий раз мыть посуду будете вы. А сейчас - каковы ваши планы на остаток дня и вечер? Есть что-то неотложное? 	- Нет. 	- Тогда проводите меня. Хочу загорать и купаться. 	- С удовольствием. 	- Что же вы стоите как истукан? Дайте мне руку! 	Он покорно протянул руку. 	- А в другую возьмите вот это. 	Юниор ухватил объемистую, но не тяжелую сумку. 	- Идемте! 	И они сошли с крыльца.
 	Юниор считал купанье после обеда вредным. Побарахтавшись, он вылез и разлегся, расслабился, блаженно переживая возможность никуда не спешить, ничего не делать - просто лежать, ощущая, как течет неторопливое время. Зоя плавала долго, настойчиво, словно выполняла урок, вертелась в небольшом пруду, как белка в колесе. Вылезла она, когда совсем уже иссякли силы и холод стал добираться до костей, хотя вода была теплой. Переводя дыхание, подошла к Юниору, немного постояла, глядя на него сверху вниз; по телу ее пробегала дрожь, и Юниор не утерпел - упрекнул: 	- Ну, можно ли так, Зоя... 	- Можно. - Она легла на траву рядом с ним. - Я вся промерзла. - И на его инстинктивное движение в сторону ответила: - Да согрейте же меня, я дрожу! 	Юниор почувствовал, как она прижалась к нему прохладным телом, и сделал усилие, чтобы не думать о том, что хочешь-не хочешь, само шло в голову. 	- Вы так любите купаться? Обязательно до судорог? 	- Любила... - не сразу ответила Зоя. - А впрочем, нет. Не так. Но теперь - другое дело. 	- Почему? 	Этого спрашивать, пожалуй, не следовало. Он поздно спохватился. 	- Надо успеть накупаться. 	- Зоя... - проговорил Юниор почти умоляюще. 	- Ничего. Пусть это вас не волнует. Знаете, Юниор, в этом есть даже что-то хорошее. В случае, если правда на вашей стороне, конечно. Нечто успокаивающее есть в этом. Знаешь, что не доживешь до старости, что тебе не грозит немощь, когда сама себе станешь в тягость. Есть, наверное, своя прелесть в том, чтобы умереть молодой. 	- Зоя! 	- Хорошо, не буду, не буду. Давайте говорить о чем-нибудь другом. Лучше, если веселом. Вы извините меня. Юниор, понимаете, страшное состояние: я ведь знаю, что ошибаетесь вы, и я никакая не модель, не копия, не фикция, знаю, что я - Зоя, обыкновенная женщина, не продукт науки и техники, знаю... И все же где-то, каким-то уголком души верю вам. Нелепо, правда? Кто может знать обо мне лучше, чем я сама? Но вот я невольно начинаю думать и вести себя так, как должна была бы вести себя эта самая фикция. Потому, наверное, что я очень впечатлительна, меня всегда было легко в чем-то убедить. 	- Понимаете ли... 	- И еще. Получается, что я могу говорить о себе уже как бы со стороны, как бы о той, что осталась на Земле с Георгом и существует сейчас сама по себе. Даже посплетничать немного. Смешно, правда? Хотите, посплетничаем? 	- Если вам доставит удовольствие... 	- Огромное! Я ведь страшная сплетница в душе, только всегда старалась не позволять себе этого: сплетничать неприлично. А теперь... Никто третий нас не услышит, а вы никому не станете рассказывать, правда? 	- Никому, - честно пообещал Юниор. - О ком же мы будем сплетничать? 	- Да обо мне же, неужели не поняли? Ну, кто первый? Давайте вы. 	- Зоя, да что же я могу сказать о вас? Я вас совершенно не знаю! 	- Неправда. Мы с вами знакомы уже несколько дней, сейчас целый день находимся вместе, разговариваем - не может быть, чтобы у вас не возникло никаких мыслей обо мне, никаких мнений. Я же все-таки не пустое место! 	- Ну что вы. Нет, разумеется. 	- Вот и говорите все, что вы обо мне думаете. 	- Будь по-вашему. Попробую. 	- Ну же! Я жду! 	- Я думаю, Зоя. 	- Вы очень медленно думаете. Юниор, - сказала она, подождав еще. 	Но Юниор по-прежнему молчал. Потому что, еще не начав говорить, вдруг понял, поняв неопровержимо: ему до боли жаль эту беззащитную женщину, которая, испытывая смертельный страх, все же старается быть храброй. Именно женщину, а не какую-то фикцию. Потому что она и есть женщина. Самая настоящая. Разве, в конце концов, имеет значение - каким путем появилась она на свет? Пусть ее и не баюкала мать, пусть она не играла в детские игры, не переживала свою первую любовь и так далее - но ведь это для других она не переживала и только сегодня возникла, а для нее самой все это было, она получила все это вместе с памятью, где только и может храниться все, что было. И что с того, что где-то в другом мире существует еще одна женщина с той же памятью, хранящей то же прошлое? Они не встретятся никогда, пути их не пересекутся, и независимо от того, погибнет ли эта Зоя через три недели или проживет еще десятки лет, - отныне дороги ведут обеих женщин в разных направлениях, и уже по одному этому обе они - настоящие. Она просто, так сказать, незаконная дочь цивилизации; но разве незаконные дети имеют меньше прав на жизнь, чем те, чье рождение состоялось под сенью закона? 	Как же она страшно одинока здесь, бедный ребенок, как ей, должно быть, тоскливо от сознания, что она тут - одна, и всегда будет одна, до самого конца... Что у нее нет будущего, одно только прошлое - и без всякой ее вины, а просто потому, что Георгу захотелось, чтобы человечество было представлено Курьеру именно его женой. Хотя, собственно, что было делать Георгу? Любая женщина испытывала бы то же самое, и честный человек в таком случае... Черт его знает, что должен делать в таком случае честный человек! Отказаться от задачи? Но как это бывает трудно для того, кто весь - в этой задаче... 	- Георг, наверное, очень любил вас, Зоя. 	- Да. Особенно сначала. 	- Нет. И сейчас. 	- Наверное... Но по-своему. Если вы хоть немного его знали, то должны были понять: у него все и всегда по-своему. Не так, как у других. 	- И любовь? 	- Тоже. Он очень замкнут и боится внешних проявлений чувства. 	- Но вы все же знали. 	- Ну, конечно же; каждая женщина - когда это есть... В Георге, кстати, как ни странно, тоже было многое от женщины. 	- Вы имеете в виду - от матери? Вы ее знали? 	- Нет. Я имею в виду какие-то женские, чисто женские черты характера. Он - человек резких переходов. От необычайной широты взглядов - к крайней узости. От любви - к ненависти. Мгновенно, и порой могло показаться, беспричинно. Но на самом деле причины всегда были - с его точки зрения. Такое чаще свойственно женщинам, вам не кажется? 	- Ну, какой из меня знаток женских характеров, Зоя! 	- Тогда поверьте мне: так оно и есть. 	- Вы имели в виду широту его научных воззрений? 	- Тут моя очередь сказать: какой я знаток научных проблем! Нет, я подразумевала - вообще, в жизни. И относительно меня. Еще одна черта, которую я считаю женской: если он успевал уверить себя в чем-то, это становилось для него непреложной истиной. Думаю, в работе это нередко помогало, потому он и добивался порой успеха там, где другие отступались. Но в жизни... - Зоя помолчала. - Например, он, кажется, уверил себя в том, что у меня есть кто-то, кроме него. Друг, одним словом. 	- Гм, - сказал Юниор. - А он и на самом деле был? 	- Это ведь не имеет значения! Важно то, что он в это поверил. Что бы сделали вы на его месте? 	- Не знаю, Зоя. Не разбираюсь ни в этой этике, ни в обычаях нашего времени. Опыта у меня маловато, я ведь большую часть жизни провожу в одиночестве. Не хотелось бы вообще говорить на эту тему. В конце концов, вы лучше знаете, как вам жить. 	- Юниор! Почему вдруг такая сухость? 	- Сухость? Не знаю, мне кажется, я... 	- Вы ревнуете меня? К тому, что могло быть? 	- Но послушайте, Зоя! Я ведь... Мы с вами ведь... 	- А это не имеет значения. Разве ревнуешь только тех, кто тебе принадлежит? Ничуть не бывало. И никакая логика тут не помогает. И вас она не спасет. Знаете что, Юниор? Раз мы все равно сплетничаем наедине, без права и возможности передачи третьим лицам, давайте уж будем откровенны и правдивы друг с другом. Будем говорить правду, одну только правду... 	- Но не всю правду? 	- Всю. Иначе нет смысла. 	Юниор вздохнул. 	- Трудно, Зоя. 	- Мне еще труднее. Но... иногда это нужно. А будет ли у меня еще такой случай? Сразу предупреждаю: ни одному из нас такая откровенность не дает никаких прав. Сплетничаем, только и всего! Соглашайтесь! А чтобы вам было легче, начну я. И даже сниму запрет. Слушайте, Юниор: на самом деле никаких друзей у меня не было. Вы понимаете, что я имею в виду. Не было - хотя иногда со стороны и можно было вообразить нечто такое. И вот для чего я снимаю запрет: когда вы вернетесь на Землю и встретите Георга, передайте ему это. Тогда сразу станет легче жить той мне... той Зое, что рядом с ним. Она ведь никогда этого ему не скажет. Хотя бы из гордости. Обещаете? 	- Если встречу - да. 	- Видите, насколько я откровенна. Теперь ваша очередь. Согласны? 	Юниору не хотелось соглашаться. Но он уже понял: чего бы она ни попросила, он сделает все. И не только потому, что даже в старину последнее желание приговоренного к смерти удовлетворяли. Не только поэтому. 	- Я готов, Зоя. 	- Так отвечайте! 	- Спрашивайте. 	- Я спросила. О ревности. 	- Ревную ли я вас?.. Да. 	- Сильно? 	- Видимо, достаточно. 	- У вас остался кто-то на Земле? 	- Отец. 	- Я имею в виду женщину. 	- Не знаю. 	- Юниор! 	- Чистая правда. Я думаю, что у меня там не осталось женщины. Но не уверен, что она думает так же. 	- Вы поссорились с нею? 	- Мы ссорились не раз. Я уходил и возвращался - или заставлял уйти ее, а потом тащил обратно. 	- И она возвращалась? 	- Ненадолго. Но ведь я и не бывал на Земле подолгу. 	- Она вас любит? 	- Нет. 	- Почему так уверенно? 	- Насколько я понимаю, когда любишь, прежнее уходит? Ваше или ее? Для нее или для вас? 	- Ее прошлое для нее. 	- Оно не забывается. Но всегда уступает тому, что есть. 	- А вот она так не могла. Прошлое было главнее. 	- Бедный Юниор... 	- Иронизируете? 	- Поверьте, я серьезно. Не умею смеяться над такими вещами. Мне жаль вас. Но где-то я и рада. 	- Теперь я спрошу: почему? 	- Потому что вы мой последний мужчина. Не делайте страшных глаз. Я имею в виду не то, о чем вы сразу же с мужской прямолинейностью подумали. Не так примитивно. Просто - кроме вас я больше уже никого не увижу, ни с кем не поговорю... 	- Зоя! 	- Разве это не правда? 	Сукины дети! - Юниор весь напрягся от подступившего гнева. - Кол осиновый в глотку каждому из тех, кто придумал эту двойную пытку. Очень нужно это Курьеру, как же! Ну, создали бы красивое тело, лучше даже не конкретное, а обобщенное, скопировали бы Венеру Милосскую, и хватит; но какого дьявола было - наделять его интеллектом, эмоциями, всем людским! Я не нанимался в палачи! Такого уговора не было! Дальняя разведка - не шайка террористов! Пусть вот прилетают сами и начинают свертывать этот мир. А я встану перед ними с лазером в руках, и посмотрим еще, кто кого свернет. Стреляю-то я получше, чем весь их ученый синклит! Я им сверну... носы к пяткам. Но сначала пусть разыщут. А я могу сидеть здесь, пока время не побежит вспять. Энергии - завались, корабль обеспечивает себя ею и будет обеспечивать, пока не рассыплется в пыль. С пропитанием придумаю что-нибудь со временем, не горшок же на плечах... Нет, никто не сможет упрекнуть меня ни в чем: всякое задание отменяется, когда становится ясно, что без жертв не обойтись, - даже когда речь идет о нас, мужчинах, разведчиках, а тут - женщина. Жизнь - превыше! И пусть только кто-нибудь вякнет, что это - не жизнь: он и пожалеть об этом не успеет! Это мой мир, пусть и не я его придумал, но я его создал и постою за него до последнего! 	- Зоя, - сказал Юниор хрипло, откашлялся и повторил: - Зоя, хочу сказать вам... У нас есть правило: не заказывать для себя похоронный марш. Пока человек жив - он жив. А то, что вы сказали, - неверно... То есть правда, наверное, в том, что больше вы действительно не увидите людей - никого, кроме меня. Но и я никого, кроме вас. Потому что мы проживем здесь долго. Очень долго. Всю жизнь. Понимаете? Это в наших силах. В нашей воле. Моей - и вашей. Понимаете? Я обдумал. И решил. Бесповоротно. Тут наш мир. Наша жизнь. Наше все. Я не хочу другого. А вы, может быть, и хотели бы, даже наверняка хотели бы, но для вас это невозможно. Значит, и думать нечего. Понимаете? Пусть никакие три недели не волнуют вас, такого срока нет, не существует никаких сроков. Только, - вдруг испугался он, - не подумайте ничего такого: я ведь не выставляю условий, не жду от вас ничего, мы - два человека, выброшенные на необитаемый остров, будем помогать друг другу - вот и все. И не надо больше говорить об этом, хорошо? 	Может быть. Юниор ждал, что в ответ ему бросятся на шею и будут долго и прочувственно благодарить; ничего подобного, однако, не случилось. Напротив, Зоя даже немного отодвинулась от него. 	- Вы приносите мне жертву. Юниор? 	- К чему такие выражения? 	- По-моему, это точное обозначение вашего поступка. Но за мной остается право: принять жертву - или отвергнуть. 	- И вы, конечно, ее не примете? Будем играть в благородство? 	- При чем тут благородство? Вы просто не подумали. Юниор. Попытайтесь понять. - Зоя говорила холодно, почти резко. - По сути дела, вы приносите в жертву себя. Свое прошлое, настоящее, будущее. Это очень большая жертва. Самая большая. Не просто услуга. Но поймите же: как раз мелкую услугу можно оказать каждому и можно принять ее от каждого, но чем она больше, тем серьезней вы думаете: а можно ли позволить этому человеку оказать тебе такую услугу, принести жертву? Да, не требовать от него услуги, а именно - позволить. Потому что всякая услуга ставит вас в зависимость, а уж жертва - тем более. Но разве я не вправе решать - хочу я или не хочу зависеть от вас, хотя бы и чисто морально? 	Юниор вскочил. Такого он не ожидал. 	- И я признан недостойным, не так ли? 	- Да постойте же, дайте договорить! 	- А чего тут договаривать?! Все ясно. 	- Юниор! 	Он опомнился. 	- Простите. Но лучше не продолжайте. Обидно, и вообще... все то, что вы сказали, несерьезно и к нам отношения не имеет. 	- Это я могу обидеться всерьез. Юниор. Разве то, что я сказала - ерунда? 	- От первого до последнего слова. Какая жертва? Кто говорил о жертве? Я о себе забочусь прежде всего, а не о вас. Я собираюсь прожить еще достаточно долго. И не хочу жить с сознанием того, что я убил человека. Это во-первых. А во-вторых, мне вообще здесь нравится. Этот мир по мне. И я хочу жить здесь. Кстати, я об этом думал еще тогда, когда вас тут и не было. 	- Когда меня не было, вы вольны были принимать любые решения. Тогда они касались только вас. Но раз уж тут оказалась я, то вряд ли следует столь категорично решать за обоих, даже не спросив моего мнения. Простая вежливость требует... 	- Увы, я крайне невежлив от природы. Жаль, что не успел предупредить вас об этом. 	- Не надо так. Юниор: в вас говорят обида и раздражение. Но задумайтесь немного и поймите меня. Вы уже объяснили мне, что я тут не вольна не только в своей жизни, но даже в смерти. Поэтому-то я и не могу так, очертя голову, согласиться на все, что бы вы ни предложили. Потому что мы с вами все-таки люди, а значит - не всякая жизнь имеет для нас цену. Три недели - это одно. Долгая жизнь - другое. И я не могу решиться сразу. 	- На что тут решаться, не понимаю. Вам и пальцем пошевелить не нужно. Жить, и все. 	- Как все просто! Но вряд ли вы сможете долго просуществовать здесь - без серьезного дела, без тех людей, для которых вы в конечном итоге все делали - если даже при этом не думали о них, все равно они незримо стояли за вами. Нет, вернее всего - пройдет очень немного времени, и вы начнете тосковать, жалеть, отчаиваться. Каково будет при этом мне? Я ведь не привыкла, чтобы мною тяготились. И ведь пока я говорю только о вас. А я сама? Думаете, я привыкла к такой жизни? Вокруг меня всегда были люди, у меня было достаточно дела, с моей точки зрения важного, пусть оно и не было столь значительным и трудным, как то, которым занимались вы. А кроме того... 	Зоя тоже успела вскочить на ноги и стояла лицом к лицу с Юниором, чуть подняв лицо, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Сейчас она отвернулась, вздохнула. 	- А кроме того... Юниор, мы же взрослые люди, мы отлично понимаем, к чему приведет жизнь вдвоем на этой земле. Да, сейчас это, безусловно, кажется вам не лишенным интереса, знаю. Но кто скажет, как это может обернуться? Наверное, вам легче: у вас на Земле не осталось ничего определенного - по вашим же словам. Но у меня ведь иначе, понимаете? Я любила Георга и, наверное, продолжаю любить сейчас - хотя он поступил со мной непорядочно и хотя он там сейчас не один. Я тоже во многом виновата, теперь я, кажется, понимаю: ему бывало очень нелегко со мной, с моими капризами, с моим кокетством... Вы ведь не хотите, чтобы между нами что-нибудь происходило по необходимости, а не по зову чувства - или хотя бы не наперекор ему? Вы успели подумать об этом, Юниор? 	Он медленно покачал головой. Ну конечно же, не успел. Главным ему казалось - решиться самому, окончательно и бесповоротно. Все обернулось сложнее. Конечно же, она права. Но разве не прав он? В чем-то - наверное... 	- Хорошо, Зоя, - проговорил он, медленно выталкивая слова, как бы через силу. - Не будем решать сейчас. Пусть будет так, как вы хотите. Я соглашусь. Но не думайте... не думайте, что я так легко, так легкомысленно... нет. 	Зоя снова взглянула ему в глаза, кивнула. Нагнувшись, подняла свою пляжную сумку. Юниор протянул было руку, но Зоя отрицательно покачала головой. Повернулась и пошла по той самой тропке, по которой шли они утром, по которой пришли сюда после обеда. Юниор, опустив голову, исподлобья смотрел ей вслед.
 	Женщины катастрофически не понимают нас - вот к такому выводу пришел Юниор, стоя на смотровой площадке и разглядывая окружающий мир. Похоже, что Зоя сочла его предложение, продиктованное лучшими чувствами, просто попыткой поскорее залезть в ее постель. В то время, как ничего подобного у него и в мыслях не было, и уж во всяком случае не такие соображения руководили им. Он совершенно согласен жить здесь, даже не видя ее - просто зная, что с ней не случилось по его вине ничего плохого. Спокойная совесть, вот чего он добивался. И так он и сделает. Она же пусть живет так, как ей нравится. Пусть проводит время в воспоминаниях о Георге, о Земле или занимается чем угодно; Юниор ни в чем не станет ни мешать ей, ни противоречить. 	Ну хорошо, об этом пока достаточно. Пора поинтересоваться тем, что происходит вокруг. Под куполом все как будто в порядке. Комбинатор работает образцово. Дом, в котором живет Зоя, отсюда не виден, деревья скрывают его, но Юниор знает, что дом никуда не делся. Итак, внутри все ладно. 	Ну а там, в большом мире? Трудно сказать. По-прежнему почти никакой видимости. Слабо просматривается гряда. Выросла она? Может быть... Тут нельзя доверять чувствам, нужны беспристрастные показания приборов. Сейчас этим и займемся. Если приборы покажут что-то угрожающее - выведем аграплан, слетаем туда и посмотрим, как это выглядит в натуре. Собственно говоря, сделать это даже необходимо. Но не сию минуту. Такой полет, естественно, связан с выходом за пределы купола. И прежде чем окончательно решиться на это, надо взвесить все "за" и "против", подумать, как может хотя бы кратковременная разгерметизация купола отразиться на благополучии внутреннего мира. 	"Да, - подумал Юниор, опершись о релинг смотровой площадки, - совсем иначе относишься к маленькому миру, когда он полностью обитаем. Когда в нем живут люди. Когда появилась женщина..." 	Он повернулся, чтобы войти в корабль, но что-то заставило его на миг задержаться. Какое-то дуновение мысли. В чем дело? Он сморщился, потер ладонью лоб. Нет, ушло. Жаль. Теперь нужно быть внимательным. По опыту Юниор знал: мысль возникнет еще раз, более явственно и четко. Если проворонить ее и тогда, она больше не вернется. Сколько раз уже так бывало. 	Он вошел, завернул в рубку, окликнул Умника: 	- Займемся инспекцией режима Кристалла. Давай только отклонения от нормы. Но не части. 	Умник помолчал немного, прежде чем объявить, что отклонений от нормы нет. Кристалл развивался, как ему и полагалось. 	- Весьма похвально, - одобрил Юниор. - Дай мне теперь показания приборов внешнего обзора. С самого утра. 	Умник начал читать показания. 	- Все сначала, и в три раза медленнее. Я не успеваю думать. 	Может быть, Юниор проговорил это чуть более резко, чем обычно; человек обиделся бы, но Умнику обижаться не полагалось. Тем не менее он помолчал немного, потом сказал: 	- Меня беспокоит твое здоровье. 	- Привет! - откликнулся слегка ошарашенный Юниор. - Не понимаю твоего беспокойства. Рука зажила, я уж и забыл... 	- Не рука. Психика. Анализаторы показывают, что ты сегодня чрезмерно возбужден. Нервная система испытывает повышенную нагрузку. Возможны какие-то неполадки в психике. Думаю, что тебе надо пройти профилактический курс. 	"Поди ты к чертям, мухомор несчастный!" - хотел сказать Юниор, однако сдержался: гриб ничего плохого не думал, говорил то, что ему полагалось говорить, а все сложности человеческой психики и вообще эмоциональной половины человеческого существа вряд ли были ему доступны. Хотя кто знает - грибы были умны, да ведь и не люди их конструировали, а природа их ноздреватой планеты, так что возможности этих мыслящих существ для человека во многом оставались тайной. Поэтому Юниор ответил миролюбиво: 	- Пусть это тебя не волнует. Умник. Лечения не нужно. Причины мне известны, они у меня под контролем. 	- Лучше бы ты передал их под мой контроль. 	- Нет надобности, - сказал Юниор. - Жду информации. 	Он слушал называемые Умником цифры и соображал, прикидывал разницу, намечающиеся тенденции развития. Великая вещь цифры: все сразу стало куда нагляднее. Значит, что же у нас? В пределах купола несколько повысилась влажность воздуха. Это и естественно, даже и сейчас она едва достигает нормы, так что можно ожидать еще некоторого повышения, а уж тогда, если влажность будет нарастать и дальше, - принять меры. Да, маленький мир ведет себя, словно хорошо воспитанный мальчик. Ну, а чем порадует нас вся остальная планета? 	Юниор внимательно вслушивался. Атмосферное давление вне купола слегка упало. Что же, глупо было бы думать, что оно так и застрянет на одной, строго фиксированной величине. Расход энергии на поддержание конфигурации силового купола незначительно вырос. Это тоже совершенно естественно: изменение атмосферного давления привело к возникновению ветра, воздушная масса давит на купол с одной стороны, с другой - возникает некоторое разрежение, отсюда и расход энергии. Скорость ветра? Ну, это несерьезно, мы можем его уравновесить: организовать тут, под куполом, локальный ветерок такой же скорости, подпирающий купол изнутри; это будет, пожалуй, даже приятно. Хорошо: ну, а что с грядой? 	С грядой вышло оригинально: ее словно бы и не было вовсе. Иными словами, приборы ее совершенно не воспринимали. А значит, и не могли показать, выросла она - или нет, приблизилась - или остается на месте. Если верить приборам, гряды вообще не существует. Если же полагаться на собственные глаза, она - явление вполне реальное. Чтобы убедиться в этом. Юниор несколько минут напряженно всматривался в фиолетовый сумрак за куполом. Как и всегда, различить что-либо с достаточной четкостью было невозможно, надо бы хоть ночи дождаться, когда свое светило перестанет мешать. Но и сейчас глаза вполне убедительно показывали, что объект, называемый грядой, действительно существует. Что бы это могло означать? 	Юниор пожал плечами. Тут, хочешь-не хочешь, приходилось принять определенное и немаловажное решение. Верить ли глазам или положиться на приборы? Верить глазам как-то естественнее. С другой стороны, глаза не существовали сами по себе, они были составной частью сложной системы, включающей в себя психику и общее состояние самого Юниора, которое тревожило Умника, и многое другое. Что-то в этой системе могло подвести, а что именно - трудно сказать; в отличие от созданных человеком механизмов и приборов, сам он не поддавался столь легкому, быстрому и однозначному контролю. Комплекс же устройств и приборов такому контролю поддавался. Там легко было обнаружить неисправность, заменить вышедшую из строя деталь или блок и вновь вернуть приборам точность, а себе - веру в них. Так что, пожалуй, верить следовало все же приборам. Они не знают никаких оптических иллюзий, для них не существует миражей, они не столь легковерны, как создатель их, человек; кстати, он и создал их для того, чтобы не полагаться на собственные, ненадежные ощущения. Да, в нашем технизированном мире принято, и совершенно правильно, верить прежде всего приборам. Вот и сейчас поступим так. 	Придя к такому решению. Юниор сразу повеселел. Постановили: считать гряду несуществующей, и точка. Для пущей уверенности он все же приказал Умнику проверить всю систему внешнего ^наблюдения и оценки. Проверить на исправность до самой последней мелочи. А кроме того, Юниор приказал дать себе поужинать. Пока он глотал свой рацион, не пожелав на этот раз спускаться ближе к природе, Умник все проверил и доложил, что система приборов в полном и абсолютном порядке. Тогда Юниор так, на всякий случай, спросил: 	- Ну, а ты как думаешь - что такое эта самая гряда? 	Вопрос был явно глуповатым: раз приборы ничего не видят, то откуда Умнику вообще знать о предполагаемом существовании гряды? Умник, однако, ответил сразу и без колебаний: 	- Тень. 	Юниор чуть не подскочил от неожиданности. 	- Значит, ты видишь гряду? 	- Наблюдается локальное изменение освещенности. Тень. 	А ведь действительно - похоже на тень! Как Юниору самому не пришло в голову? 	- Тень чего? Что отбрасывает тень? 	Тут Умник помедлил. 	- Источник тени-вне пределов видимости. 	Однако раз есть тень, то должен быть и источник света, естественно. А он - что такое? 	- А источник света? 	- Источник света вне пределов видимости. 	Час от часу не легче. 	- Ну, а что ты сам об этом думаешь? 	Умник ответил не сразу: 	- В моем опыте, врожденном и приобретенном, подобного не встречается. Предположения могут быть самыми различными. 	Прямо-таки профессорский ответ. Молодец, Умник! Сразу все объяснил. Ничего, сейчас мы попросим его перечислить все эти самые различные предположения. Спешить некуда, можно сидеть хоть до утра. Хотя этот чертов гриб не позволит: погонит спать, просто перестанет разговаривать после положенного по распорядку отбоя. Но все же что-то мы успеем проанализировать. Если... 	И тут Юниор замер. Потому что та мысль, что едва коснулась его, когда он стоял на смотровой, собираясь войти в корабль, вернулась, как он и ожидал, и он успел ухватить ее хвостик. И мысль показалась ему очень важной. Куда важнее гряды. Так что Юниор ни о чем не стал больше спрашивать. Он поставил локти на стол, положил подбородок на кулаки и задумался. 	В конце концов сейчас самое важное - не какая-то тень. Есть дела посерьезнее. Есть люди. И отношения между ними. Отношения - как ребенок: уж если родились, то растут, развиваются. От людей зависит, какими они вырастут: добрыми или наоборот. Можно, конечно, эти едва народившиеся отношения придушить. Но это - преступление. Отношения - это сам человек. Убить их - значит убить человека. 	Что же вдруг встревожило тебя в связи с отношениями? - спросил сам себя Юниор. 	Все та же старая мысль. В мире появилась женщина. Но почему только она? 	Давай-ка поразмыслим логически. Вот включена программа третьей степени обитания. Скомбинировано все, что нужно для жизни человека. А затем и сами люди. По логике, для полной демонстрации - а именно таким предполагалось назначение Комбинатора - нужны два человека. А появился один. Именно женщина. Почему? 	Ответ на этот вопрос и был той мыслью, которая блеснула и которую Юниор поймал. 	Женщина появилась потому, что мужчина уже был. И мужчина этот не кто иной, как я сам. 	При реализации программы третьей степени Комбинатор, конечно, должен был прежде всего проанализировать ситуацию на полигоне. И присутствие там человека - он спал у пруда - не могло остаться незамеченным и неучтенным. Оно и было учтено. Но работать Комбинатору не помешало. Когда реализовалась первая степень, растения, человек был ни к чему, возможно даже, что там при этом могли происходить какие-то процессы, опасные для него: скажем, пошел бы на сырье для травы и деревьев, мало ли... И комбинирование не началось, пока он не убрался под защиту корабля. Третья степень - иное. Тут человек так или иначе должен был появиться. Его присутствие уже не мешало, он был включен в схему этой самой третьей степени: взять и выкинуть его Комбинатор не мог. Да и зачем? Он наверняка способен употреблять в дело не только отдельные атомы, но и такие комбинации их, какие ему нужны - брать готовые, если они есть, вместо того чтобы создавать самому. Вот он и нашел готовую комбинацию человека и решил ее использовать. 	Была возможность убедиться, что у Комбинатора на учете каждый комар, каждая травинка, ветка - все. А тем более - люди, которых всего-то двое... 	Если бы Зоя, забыв о запрете, вбежала в корабль, ее бы не стало. Но Комбинатор, чтобы восстановить заданную схему, как можно скорее создал бы другую Зою. Комбинатор не меняет программ, он лишь выполняет их. Это было понятно раньше. 	Ну, а если входишь в корабль ты, Юниор? 	Для Комбинатора это - то же самое. Был - и исчез. Баланс нарушен, программа не реализуется. И Комбинатор немедленно восполняет недочет. Должен восполнить. Создать мужчину. 	Да. Но - не человека, который не программировался, это уж точно. Матрицу снимали с кого-то другого. С Георга. Или с какого-то, близкого к эталону, представителя мужского пола... 	Нет, не просто с какого-то. Ведь между двумя людьми, возникшими на третьей степени обитания, должны с самого начала существовать нормальные, даже хорошие отношения. Они ведь не Адам и Ева - без прошлого, без биографий. Это люди, помнящие о себе все, и тут нельзя создавать пару, руководствуясь только эталонными соображениями. 	Следовательно, возникнет мужчина, которого Зоя не только знала в, той жизни, но с которым согласна была бы находиться и в жизни этой. 	Георг? 	Ну и что же? - подумал Юниор. - И прекрасно! Все заботы - долой! Пусть воркуют. Пусть будут счастливы. Ты же будешь заниматься своими делами и поглядывать на них со стороны. А через три недели... 	Да, так что же - через три недели? 	Юниор почему-то не ощущал восторга. 	Этого не происходило по нескольким причинам. Во-первых, потому, что Георг здесь будет точной копией Георга того. Кроме того, и этот Георг будет изобретателем, создателем той самой аппаратуры, которая здесь воспроизвела его. И надо быть крайне наивным человеком, чтобы думать, что он станет предаваться отдыху. Нет, он сразу же пожелает зарыться в дело: шутка ли, такая прекрасная возможность, - сверхпрограммное испытание Комбинатора, при котором никто не станет Георгу мешать: Юниор не в счет... Так что спокойной жизни не видать. Именно тут у Георга может возникнуть очередная идея, и он пожелает ее осуществить. И тогда ему плевать на задачи других, и еще более - на чьи-то чувства и переживания. 	Стоп. Что-то сказано о чувствах? 	Разве? Тебе не показалось? - спросил он себя и сразу же ответил: - Да нет, не показалось. Это уж точно. 	Умник не зря говорил насчет нервной системы и психики. И Юниор знал это еще тогда, когда он говорил. Что-то произошло. Что-то началось. И продолжается. И есть желание, чтобы оно продолжалось. И не только потому, что... Но и потому, что тут, в этом мире, ей - такой, какова она здесь, он в сто раз нужнее, чем любой Георг, который будет тоже только фикцией. 	Это мой мир, и только я способен управлять им и полностью контролировать его. И в своем мире я не желаю соперников. Но сейчас, - продолжал размышлять Юниор, - за эти несколько часов, проведенные мною в корабле, Комбинатор успел не только заметить мое отсутствие, но и с успехом мог породить на свет не одного, но хоть сотню Георгов. И пока я тут сижу, Георг преспокойно пьет чай в обществе супруги в своем загородном доме. 	Юниор сжал кулаки. Но еще не позволил себе вскочить и опрометью кинуться вниз. Прежде надо было продумать все до конца. 	Предположим, он сейчас вышел. И снова попал в поле зрения Комбинатора. По его показателям произошло новое нарушение баланса. Сперва одного мужчины не хватало. Зато теперь один оказался в излишке. 	Комбинатор - не человек, он не рассуждает. Раз мужчин много - значит, одного надо уничтожить. 	Кого уничтожить - тут не может быть двух мнений. Кого Комбинатор породил, того... Значит, будет устранен Георг. 	И тут снова встают вопросы. Во-первых, как это произойдет. Хорошо, если тихо, мирно. А если с шумом? Так, что пострадает и все окружающее? Зоя в том числе? Что тогда? Возникает новая Зоя. Все начнется сначала. И это будет черт знает что. Это будет комедия. И не известно, как Зоя, но сам он может этого не выдержать. Не говоря уже о том, что невозможно будет держаться с нею так, как сегодня утром, когда ты ее еще не... 	Но предположим, Комбинатор уберет Георга тихо и нежно. Но Зоя все равно его уже видела. Говорила с ним. И... мало ли чти. Как она перенесет это? Для нее, оставшейся, это будет новой трагедией. Одну она сегодня уже пережила, оказавшись неизвестно где и непонятно в каком качестве. Две трагедии за один день - не много ли? И если в первой вина человека весьма косвенна, то вторая будет главным образом на его совести. 	Значит, не надо, чтобы Георга убирали? 	Что же тогда - сидеть тут, в корабле, безвылазно? А они там пусть живут-поживают? 	Нелепо, - искал ответа Юниор. - Черт, как нелепо. Но ничего другого придумать нельзя. Ты не хотел быть убийцей женщины, это делает тебе честь. А быть убийцей мужчины - согласен? Соперника, пусть так. Но ведь на деле не он твой соперник, это ты набиваешься в соперники, не спросившись никого. 	Да, ничего другого не придумать. Остается сидеть в корабле и развлекаться беседами с грибом. 	- Умник! - позвал он. - Нужна консультация по Комбинатору. По двум вопросам. Первое: дополнял ли он программу третьей степени чем-либо или кем-либо. И второе: можно ли его программу третьей степени заблокировать так, чтобы ничто из находящегося в развернутом состоянии не восстанавливалось, если вдруг возникнет недочет. Если что-нибудь пострадает. Понял? Чтобы Комбинатор не возмещал убыль, не доводил до нормы. 	- Понял. 	Вот это и в самом деле неплохо придумано. Во всяком случае, на будущее. Прихлопнешь комара, а он не воскреснет. Войдешь в корабль - но никто не станет создавать нового Георга. Все останется, как было. И тогда бегай в корабль хоть каждые пять минут - ничего не случится. 	- Юниор, отвечаю. На первый вопрос получил ответ, что заданная программа выполнена, реализована полностью. Никаких подробностей. Комбинатор - крайне тупоумное устройство. 	- Ну да, - согласился Юниор, - это ведь только первый вариант, на скорую, как говорится, руку. Погоди, Георг еще усовершенствует его так, что Комбинатор станет поумнее нас с тобой, вместе взятых. Ну, а дальше? 	- Второе. Блокада невозможна. Допускается лишь полное выключение программы, что равнозначно свертыванию. 	- Это я понимаю... - пробормотал Юниор. - Ладно. Значит, ничего не выйдет. 	"Что остается? - он устало сел. - Ничего. Спать. Есть, правда, одна возможность: позвонить ей. Ее телефон связан с корабельной сетью. Позвонить и узнать: там ли Георг. Позвонить?.." 	Юниор взглянул на часы. Поздно. По всем правилам хорошего тона, так поздно не звонят в семейный дом, где хозяева вполне могли уже улечься спать. 	Он невесело усмехнулся. Ну что же, будем считать, что мои проблемы решены, а они свои пусть решают сами. Он уже сейчас понял, что будет состоять при них: свернуть мир с живыми людьми у него сил не хватит. И предстоит сосуществование в этом славно придуманном другими и вызванном им к жизни мире в роли Господа Бога, который этот мир хранит и поддерживает, все может, но изгнать молодую пару из рая у него не хватит совести, и будет это продолжаться - по людским масштабам - вечно. Да, веселая история, и ты сам ее состряпал, своими руками. А раз так, то и будь добр - работай, проявляй свое всемогущество. 	- Умник! - крикнул он, словно гриб находился в другой комнате, словно его микрофонами не были утыканы все закоулки корабля. - Я ложусь. Свои снадобья от нервов можешь приберечь до лучших времен. Но сделай так, чтобы я уснул поскорее. И, пожалуйста, не буди, если только не начнется мировая катастрофа. Имею я право спокойно выспаться?
 	И все же его разбудили. Не ночью, правда, утром, когда Юниор, убаюканный гипнорадом, разоспался наконец. Звонкий, веселый голос раздался над самым ухом: 	- Капитан! Проспали все на свете! Ау! Вы живы. Юниор? Да покажитесь же, феодал! Я хочу завтракать, и мне скучно! 	Первым, что испытал Юниор; было чувство ужаса. Зоя здесь? В корабле? Сейчас будет взрыв!.. 	Уже вскочив, он опомнился. Не было, конечно, в корабле никакой Зои, а голос ее доносился снаружи, был принесен корабельной сетью внешнего прослушивания. Прекрасное, очень полезное устройство! 	- Зоя! - крикнул он в ответ, забыв, что она-то его услышать никак не может. - Секунду, Зоя, я сейчас... мгновенно! 	Свой туалет он совершил с такой быстротой, словно жить оставалось секунды и никак нельзя было явиться в другой мир небритым. Выскочил на смотровую, не успев даже поздороваться с Умником. Пока спускался, ему казалось, что подъемник на сей раз пошевеливается как-то слишком уж лениво. Ну, наконец-то!.. 	Он спрыгнул на землю, бросился к ней. Зоя стояла - яркая, веселая, словно ничего не случилось, не было никаких размышлений, никаких трагедий - спокойная, благополучная, беззаботная. Она смеялась. 	- Теперь я понимаю. Юниор, почему вы летаете в одиночку. Чтобы вам не мешали спать! 	Он подбежал к ней, хотел что-то сделать - схватить за руки, обнять, может быть... В самый последний миг понял: нельзя! Мало ли, что она здесь; может быть, потому и выглядит Зоя такой довольной, что обрела своего ненаглядного Георга, и пришла теперь лишь затем, чтобы пригласить Юниора к семейному завтраку: наверное, так полагается... Он вспомнил все свои вчерашние рассуждения. Черт, наверное, и выходить не следовало! Совершенно потерял контроль над собой... 	Он сделал усилие, чтобы казаться совершенно спокойным, и спросил как бы между прочим: 	- Вы одна, Зоя? 	- Уже нет. - Она по-прежнему улыбалась. - Вы снова со мной. 	- Я имею в виду... 	- Я понимаю, что вы имеете в виду. Юниор, - сказала она, теперь уже серьезно. - У меня было достаточно времени, чтобы кое-что понять. Как говорили в старину - недаром я столько времени чистила шляпу своего мужа... Вы думаете о Георге? Не беспокойтесь, его не будет. 	- Почему вы так уверены? - невольно спросил он, уже самим тоном показывая, насколько вопрос этот его волновал. 	- Безошибочная примета. Не огорчайтесь. Юниор: она не относится ни к науке, ни к технике, так что вам до нее все равно не докопаться. Если бы здесь должен был появиться Георг, то непременно с самого начала возник бы Бином. 	- Не понял, - откровенно признался Юниор. 	- Бином, пудель. Я вам ручаюсь: если Георг в какой-то ситуации и мог бы забыть обо мне, то о Биноме - никогда. Такая любовь, как у них, между людьми, мне кажется, невозможна. И если появление Георга могло быть чем-то задержано, то на собаку это ведь не распространилось бы? Но Бинома нет. И ничего из его имущества: ни его матраца, ни сервиза... Меня это совершенно убеждает. 	- И меня, - сказал Юниор, улыбнувшись, наконец, как должен улыбнуться человек при виде женщины, для него далеко не безразличной. - Итак, я к вашим услугам. 	- Я их потребую, не ждите снисхождения. О Юниор, вам придется несладко. Вы успеете сто раз проклясть судьбу за то, что она дала вам в соседки красивую женщину. 	В соседки, - отметил Юниор для себя. - Мой статус обозначен совершенно недвусмысленно. И она тысячу раз права. Сосед есть сосед, и ничего более. Люблю ясность. 	- Наоборот, - сказал он вслух. - Буду благодарить свой рок. Позвольте соседу поинтересоваться: как проведи ночь? 	- Мне было страшно. 	- Ну уж! Чего здесь бояться? 	- Одиночества. Я совершенно не приспособлена к нему. Не привыкла. Нет, - покачала она головой, - это вовсе не значит, что кто-то должен находиться под одной крышей со мной. Я имела в виду другое одиночество: душевное. Мне нужно, чтобы кто-то думал обо мне. Чтобы я знала: если понадобится, могу позвать на помощь - и кто-то придет и сделает все, что я попрошу... - Она сделала паузу. - Видите, я предупреждала, что вам придется солоно. Что вы на это скажете? 	Он улыбнулся. 	- Скажу: спасибо, Зоя, за то, что вы мне поверили. 	Они постояли так еще несколько секунд. Потом Зоя снова улыбнулась - легко, безоблачно: 	- Ну, охотник, где добыча? Смертельно хочу есть... 	Слово это "смертельно" слетело с ее губ небрежно и незначительно: всего лишь старая метафора, вдумываться в суть которой было совершенно незачем. 	- Волшебный холодильник иссякает? 	- Бережливость - лучшее качество хорошей хозяйки. Кроме того, сегодня ваша очередь мыть посуду. Да если бы и моя, вы все равно захотели бы вымыть, разве нет? 	- Разумеется, - поспешно согласился Юниор. 	- Идемте же. Ах да, вы еще не успели проголодаться, поздняя пташка. Тогда давайте пойдем просто так - куда глаза глядят: все равно в конце концов мы придем туда, куда нужно, правда ведь? 	Куда нужно, - подумал он. - Хотел бы я точно знать - куда нам нужно... 	Они долго бродили по маленькому, ладно устроенному миру: каким бы ни был он ограниченным, все же в нем то и дело открывалось для них что-то новое, неожиданное, прекрасное, и они не стеснялись своего восторга. Наверное, так разгуливали когда-то первые люди в райском саду - еще до грехопадения... Юниор предложил Еве яблоко с дерева - без задней мысли, без всякой символики. Она критически оглядела плод, понюхала, покачала головой: 	- Вы неопытный садовник, - сказала она. - Совсем зеленое. Страшная кислятина, ничуть не сомневаюсь. 	Он взял яблоко из ее пальцев и швырнул подальше. 	- Не обижайтесь, - улыбнулась она. - Это ведь не ваша вина. Наверное, встретим здесь и зрелые. Кстати, в каком мы месяце? 	Этого Юниор не знал. Не пришло в голову поинтересоваться. 	- Судя по яблокам - конец июня, начало июля, - сказала Зоя. - Мое любимое время года. Спасибо, Юниор, за это. 	Тут же они забыли о яблоках: деревья вдруг расступились, открылась полянка, ровно поросшая травой, как специально засеянный и ухоженный газон, а посреди возвышалось дерево, словно нарисованное - таким показалось оно живописным и совершенным. Прямо не полянка, а образец. Они разом остановились, вздохнули - не от грусти: от полноты чувств. Нет, тут жить не надоест никогда... 	- Георг не подумал об этом, - проговорила Зоя тихо. 	- О чем? 	- Нет, я так... Нельзя ссылать в такие прекрасные места. 	- Ссылать? 	- Разве он не сослал меня? Знаете, Юниор, я ведь все поняла. Ему казалось, что я стала пренебрегать им, меньше ценить, и он приговорил меня к некоему сроку одиночества. Он только не учел, что вы окажетесь таким, каким оказались. И того, что тут очень красиво. Потом я скажу, в чем он просчитался. 	- Угу... - пробормотал Юниор. Не начинать же доказывать ей с самого начала... 	- Я понимаю. Юниор: вы хотите сказать, что я его никогда не увижу. Наверное, так оно и есть. Но, чтобы не упрекать меня в непоследовательности, подумайте об одном: я не могу и не хочу отказаться от своего прошлого. Потому что оно мое и единственное, другого у меня нет. И поэтому очень часто буду думать о вещах, берущих начало в этом прошлом. Так что не обижайтесь. Не увижу его - ну, что же. Тогда об этом скажете ему вы. А я... Знаете, я уже отпустила его. 	- То есть как?.. 	- На все четыре стороны. И предпочитаю думать, что это я захотела уехать. Я бросила его, а не наоборот. Развелась с ним. И здесь я не потому, что сослана сюда, - просто мне захотелось пожить какое-то время, может быть, до конца дней, в прекрасном уголке, далеком от суеты и треволнений мира - и в обществе человека зрелого, скромного и ненавязчивого. - Она весело улыбнулась. - Согласитесь: в трех словах я дала ваш точный портрет. Разве не так? 	- Ни прибавить, ни убавить, - согласился он. - Могу только позавидовать вашему мастерству. 	Они пересекли поляну, - трава распрямлялась позади них, - вошли в чащу, прошли, казалось, всего несколько метров, но как же сразу изменилось все вокруг, как сумрачно стало, какие мощные стволы обступили их, сомкнувшись широчайшими кронами, в которых неумолчно перекликались птицы. Было сыровато. Зоя испуганно схватила Юниора за руку, потянула в сторону. Он улыбнулся. 	- Не бойтесь: это полоз, не змея. 	- Все равно страшно... Пойдемте отсюда. 	Они повернули в сторону и еще с минуту не разнимали рук. Потом она осторожно высвободила свою. 	Снова вышли к ручью; он, наверное, кружил и петлял по всему их миру, и Юниор не мог бы сказать: была таковой программа Комбинатора или то просто микрорельеф местности, самой планеты. В одном месте ручей образовал заливчик, там темнели длинные головки камыша. Зоя сказала: 	- Жаль, что все люди не могут жить так. Правда? 	Подумав, Юниор покачал головой. 	- Большинство не выдержало бы и месяца, Зоя. 	- Думаете? 	- Здесь рай только для философов. Или, - он не удержался, - для влюбленных. Для тех, кто активен духовно. Остальным тут показалось бы тесно. И скучно. 	- Вот не знала, что я философ, - усмехнулась Зоя. - А вы знали? 	- О себе? Тоже нет. Но думаю, что здесь могу стать кем угодно. 	Она искоса взглянула на него. 	- Это воздух такой. Только не спешите меняться. Вы очень хороши такой, какой есть. Надежны. Вы... А вот ваш прекрасный мир, в котором так приятно... Может быть, это покажется вам обидным, но я в него не очень верю. Он не кажется мне устойчивым. Мир, основанный на каких-то ухищрениях очень сложной техники... 	- Не обижайтесь и вы, Зоя, если я скажу, что суждения ваши в этой области - предрассудки незрелого человека. 	- Я и не скрываю. И все же... Надежна только природа. 	- Жаль, что вас не слышит мой отец. Он бы вам аплодировал. Я же считаю иначе. Природа настолько многообразна и изменчива, настолько неуправляема в целом, несмотря на отдельные наши успехи, что предугадать ее поведение мы сегодня можем лишь ограниченно. К тому же чересчур нетороплива эта ваша природа. Ее представления о времени несоизмеримы с нашими. Жаль, что вы не видели, что здесь было, когда я сел. Черный песок и лиловая тьма. То самое, что сейчас - за пределами нашего купола. Представьте, что мой корабль доверху набит семенами, удобрениями, разнообразными теплицами для выращивания саженцев и так далее. Цель - преобразовать планету до уровня вот этого мирка. - Юниор широко развел руками. - Далеко ли был бы я сегодня? А все то, что окружает нас с вами, возникло за три ночи. Мы сделали свой мир сами, заранее зная, на что он будет способен и как мы станем поступать, если техника начнет капризничать. Этот наш мир целиком сконструирован людьми, а разве он от этого хуже? 	Он как бы вывел Зою за скобки этого мира, поставил рядом с собой, потому что человек есть человек, он не мир, он - над. Однако Зоя, кажется, даже не заметила этого. 	- Да, вы создали в три дня, - сказала она. - Но не мир. Маленький мирок на двоих. Ну, пусть хоть на десятерых, ладно. Но вы не в состоянии совершить то же самое на всей планете. Или вы способны на это? 	- Нет, - согласился Юниор. - Но ведь мы с вами стоим у самого истока новой, великой отрасли техники. Она работает. А это значит, что пройдет очень немного времени - и будут существовать не портативные Комбинаторы, какие можно смонтировать в корабле, а гигантские установки если не планетарного, то хотя бы континентального масштаба. И на любую, сколь угодно неприветливую планету люди будут доставлять именно эти установки, потому что все остальные проблемы тогда решатся сами собой. Могу сказать вам: в принципе эта проблема была решена, когда люди нашли способ получения практически неограниченной энергии из пространства. Потому что вся аппаратура Комбинатора нуждается в громадном ее количестве. И, конечно, в каком-то веществе. Все равно, в каком. Комбинатор может построить мир из чего угодно. Прекрасный, добротный, надежный мир. 	- В котором будут жить, - подхватила Зоя, - прекрасные, добротные, надежные копии людей. Я не ошиблась? Вы будете создавать миры, чтобы множить количество человеческих копий? 	- Почему? А, вот что вас смутило. Нет, Зоя, ничуть не бывало. Просто пищу придется производить настоящую. Выращивать. Или хотя бы синтезировать, так будет даже проще. Кстати, вам вряд ли приходилось есть синтезированную пищу... 	- Не было повода. 	- Не надо так презрительно, Зоя. Мне приходилось. У меня на борту даже есть синтезатор. На всякий случай. Но не беспокойтесь: у меня очень много натуральной еды. Вы же знаете, нас снаряжают на совесть. 	- Ох, Юниор! - засмеялась Зоя. - Я и так изнемогаю от голода. А вы заговорили на гастрономическую тему... 	- Зоя, простите, я болван. Заговорился... Пошли! Знаете, я думаю, что надо сразу начинать готовить из моих припасов. К чему делать два завтрака, два обеда... 	- О, вы безмерно облегчаете мою жизнь. Хотя готовить я люблю. 	Они быстро шли вдоль ручья, то отдаляясь, когда на пути вставали кусты ольшаника, то снова приближаясь к перламутрово отблескивавшей воде. 	- А рыбы сколько! 	- Наловить вам на обед? 	- Да... Хотя - нет. Мы же только что говорили: общее меню. И потом, мне их жалко. 	Юниор усмехнулся, чуть заметно пожал плечами. Женщина остается женщиной. Что ж, это и прекрасно. 	Дом показался - впереди и чуть в стороне. 	- Зоя, вы сейчас начнете хозяйничать? Или немного отдохнете после прогулки, может быть? А я - за припасами. 	- На охоту. 	- Именно. В дикий мир корабля.
 	- Умник! Мне нужны продукты. Хотя ладно, я сам отберу. 	Юниор направился в кладовые. Долго возился там и навел такой "порядок", что потом долго придется разбираться, а до тех пор автоматы будут выбрасывать не то, что Юниор закажет через Умника. Но это потом. А сейчас - Зоя хочет есть. 	Он набил здоровенный рюкзак из походного комплекта для обследования новых территорий. 	- Умник, как там наш Кристалл? Растет? 	А зачем тебе, собственно. Кристалл? - подумал он внезапно. - Ты же никуда не полетишь. Корабль для тебя сейчас - и на много лет вперед - энергетическая и техническая база, не более того. Ну, еще жилье. А Кристалл нужен лишь в полете, при переходе из одного пространства в другое. Тебе он не понадобится. 	Но привычка к порядку и надежности одержала верх. Кристалл должен быть - значит, он должен быть. И точка. Юниор с удовлетворением выслушал доклад о том, что Кристалл в порядке. Кивнул. 	- Умник, если что-то срочное - меня найдешь по новой телефонной линии. 	- Это радиотелефон. Юниор. 	- Все равно. Ищи там. Ухожу, наверное, до вечера. К ночи вернусь. 	Он постоял, прежде чем поднять рюкзак. Кивнул. 	- Да. Ночевать вернусь.
 	Позавтракали. Совершилось все словно в какой-то сказке, так, по крайней мере, казалось Юниору, очень давно, а может быть, и вообще никогда не переживавшему такого. Обширная веранда. Легкий, теплый ветерок. Птицы. Цветы. Покой. Вкусная еда. Женщина за столом - и гостья и хозяйка одновременно. Соседка... 	Долго пили кофе и болтали о том, что было вокруг: о цветах, птицах, деревьях. Зоя посетовала, что не захватила с собой (именно так и сказала, окончательно уверившись, что собралась и по своей воле приехала сюда - отдохнуть, развеяться) ни красок, ни кистей, ни этюдника - ничего, что было у нее на Земле; здесь она охотно писала бы пейзажи. Юниор обещал подумать - может быть, удастся помочь. Он никогда не пытался узнать до конца, что же" содержат его трюмы - трюм-два прежде всего: не доходили руки, да и не нужно было Юниору ничего оттуда, и большинство грузов хранилось там еще с отцовских времен; видимо, грузы не относились к скоропортящимся. 	С Зоей вместе отвезли посуду на кухню, засунули в мойку, Юниор включил - мойка исправно заработала. В доме было все: ток, вода (Комбинатор пользовался колебательным генератором и прудом), даже горячая. Все было, как настоящее. Или просто - настоящее. Ведь и вообще все на свете, отметил Юниор, возникает или делается на время. Вечного нет ничего. Кроме самой основы. 	Принесенный Юниором провиант разместили: что могли - в холодильнике, остальное - в кладовке и шкафчиках. Кухня стала совершенно обжитой. Да и весь дом был таким. Даже по телефону можно было позвонить - Умнику. 	- Давайте же что-нибудь придумаем! Идемте гулять, если не надоело. Или будем играть во что-нибудь. Кстати, у нас был корт. Может быть, он сохранился? Я хочу сказать... 	- Что же, пойдемте, поищем. 	Юниор бы с удовольствием никуда не спешил. Сидел бы рядом с Зоей, смотрел на нее, на деревья вокруг, на уголок пруда, видимый отсюда, слушал бы птичий базар. Но то - он. Юниор давно уже привык не спешить, понял, что со временем придет то, что должно прийти, а что не должно - того, сколько ни гонись, все равно не поймаешь. Но у Зои, конечно, все было иначе, и лет ей было, конечно же, меньше, и возникло у нее такое острое чувство уходящего времени, что как бы она ни сдерживала себя, нетерпение прорывалось наружу. Такое чувство если бывает, то только в молодости, потом на него уже не остается времени, которого зато хватает, чтобы спокойно посидеть... Зоя спешила - все равно куда и зачем, лишь бы двигаться, делать, видеть, участвовать. И нельзя было в этом ей мешать. Сказано искать корт - будем искать корт. 	Однако прежде они пошли к пруду. Просто потому, что его было видно из дома. Прогулялись по бережку. Зоя вздохнула: там у нас был катер. 	Катер, - подумал Юниор, усмехнувшись про себя. - Почему так скромно? Почему бы здесь не быть яхточке? Ходить под парусом здесь, понятно, нельзя, однако, если вдоль берегов - тем более, что и ветерок есть... Голубая мечта: яхта, белый парус, женщина... 	И тут он подумал: но должно же быть что-то пригодное к использованию в трюме номер два! Если там и не найдется яхты в ее натуральном виде, то в семечках может оказаться даже и океанский корабль. Да и Комбинатору наверняка по силам реализовать нечто подобное, какое-нибудь корыто да есть в его программах. Правда, копание в них потребует кучу времени. Нет, сперва пусть Умник пошарит в спецификации трюма-два, что-нибудь плавучее он там непременно найдет. 	Юниор сказал об этой идее Зое. Она сразу же загорелась: 	- Правда, как чудесно было бы! И вы можете на самом деле так устроить? 	Юниор прямо-таки надулся от гордости. Прекрасная возможность показать себя чудотворцем, не прилагая почти никаких усилий. 	- Идемте! - скомандовал он. 	Они вернулись в дом. Юниор позвонил Умнику - Зоя широко раскрытыми глазами смотрела, как он снимал трубку телефона, словно и это было бог весть каким чудом. 	- Умник? Посмотри спецификацию трюма-два. 	- Включено. 	- Найди плавсредства. 	- Найдено. 	- Парусные, а также весельные. 	На сей раз пауза затянулась. 	- Найдено. 	- Сколько наименований? 	- Три. 	- Сколько в натуре? 	- Одно. 	- Остальные в семенах? 	- Да. 	- Время выращивания? 	- Сутки и трое. 	- Долго, - нетерпеливо ответил Юниор. 	Совершать чудеса надо мгновенно, если чудо растягивается во времени, это уже не чудо, а обычное производство. 	- Что там у тебя в натуре? 	- Швертбот малый с полным вооружением. 	- Выгрузка представляет сложности? 	Умник снова помедлил. 	- Выгрузка потребует некоторого перемещения грузов внутри трюма, но без выхода за борт. Час - час десять минут. 	- Выгружай! 	Юниор положил трубку, повернулся к Зое. 	- Ну вот. До вечера успеем даже походить под парусом. 	Она захлопала в ладоши. 	- Какой вы молодец. Юниор! А что у вас еще есть в запасе? 	Он и сам не имел понятия. Придется погонять Умника по спецификации - хотя бы сегодня перед сном. А Зое все эти подарки надо будет преподносить постепенно, так, чтобы каждый из них действительно казался женщине чудом и возникал как раз в тот миг, когда окажется необходимым. Вот как сейчас лодка. В самом деле обидно: вода есть, а лодки нет. Хоть плот вяжи... Пока же Юниор постарался улыбнуться загадочно: 	- Со временем, Зоя, со временем. Ну, пойдемте погуляем пока, может быть, наткнемся и на ваш корт. А через час в любом случае назначаю вам свидание на берегу нашего Лаю Маджиоре. 	- Согласна. Если это удастся, вы в моих глазах станете вдвойне капитаном, Юниор. 	- Капитаном всех пространств! - гордо заявил он.
 	Произошла только одна маленькая накладка: швертбот не покачивался на коде, а стоял на низкой четырехколесной тележке рядом с кораблем. Юниор вспомнил, что отдал команду лишь на выгрузку, о спуске на воду речи не было. Нехорошо, упрекнул он сам себя, теряешь контроль над действиями, команда должна быть точной и исчерпывающей... Однако особо терзать себя он не стал, потому что наказание заключалось уже в необходимости перетащить лодку к пруду. Пришлось повозиться. Можно было, конечно, свистнуть любому механизму, и тот отбуксировал бы; но почему-то захотелось сделать это самому, взяться руками, упереться ногами, напрячь все тело. Смешно - в наше-то время. И все же он так и сделал. Знал почему: быть волшебником, создать из ничего хотя бы такую лодку - хорошо, слов нет, однако если ты делаешь чудеса ради женщины, стоящей рядом, то быть просто волшебником недостаточно: тебя станут, наверное, уважать и даже побаиваться, но никак не более того. И совсем другое дело - если кроме тех сил, которыми умеешь повелевать, ты обладаешь еще и своей, человеческой силой. Вот и покажи, что тебе ее не занимать. 	Он спустил наконец швертбот, порадовался тому, что пруд оказался достаточно глубоким, чтобы выдвинуть шверт: пусть все по правилам, все как надо. Зато как по-новому заиграл пруд, когда появилось на воде легкое суденышко! Юниор светским жестом пригласил даму занять место, оттолкнулся, поставил парус, взял круто к ветру, чтобы испытать, на что способен кораблик; ничего, вполне прилично, можно будет показать Зое кое-какой класс. 	Но, когда они оказались на середине пруда, ему вдруг расхотелось производить впечатление. Уж очень тихо, спокойно было вокруг, и Зоя сидела на носу швертбота, словно изваяние богини, невозмутимо улыбалась, словно ей было ведомо и прошлое, и то, чему еще только предстояло быть. Юниор убрал парус и тоже замер, поглядывая на слегка рябившую воду, но больше - на Зою: ее волосы, свободно падавшие на загорелые плечи, босые маленькие ноги, неподвижное лицо - веки опущены, так что не понять, на что она сейчас смотрит, чуть впалые щеки, прямой нос, улыбающиеся губы. Юниор воспринимал все это вместе: и сбегавшую вниз линию плеч, и руки, свободно лежавшие на бортах, как что-то единое, не определимое словами, но без чего жить нельзя. Впервые он испытывал такое: раньше, когда он находился рядом с женщиной, которую, как думалось ему, любил, мысли, ощущения, желания были конкретнее, прямее, грубее. Юниор молчал, но молчание все тяжелело, словно бы в воздухе собралась гроза. Надо было что-то сказать, но никаких слов не было, да и мыслей тоже - лишь нечто неопределенное, разлитое в воздухе, как предгрозовое электричество. Вдруг он понял, что надо сейчас сделать: перейти в нос, где сидела - ждала? - Зоя, сесть рядом, обнять за плечи - сердце неуемно заколотилось... 	Порыв ветра налетел, ударил волной в борт, качнул лодку, обдал их брызгами. Зоя звонко рассмеялась. Юниор тоже, глядя ей в глаза... Снова налетел ветер. Юниор медленно отвел глаза от женщины. Ветер. Это ведь не просто ветер. Здесь ничего не могло быть просто так. И не было ничего, на что можно было бы не обращать внимания. 	Он глубоко вздохнул, приходя в себя. И направил швертбот к берегу. 	- Так быстро? - разочарованно проговорила Зоя. 	- Вы умеете ходить под парусом? Тогда оставайтесь. А мне срочно нужно поговорить с кораблем. 	- Разве вы там не один? - Зоя смотрела настороженно. 	- Людей там нет. Но разговаривать можно не только с людьми. 	- Это срочно? Здесь было так прекрасно... 	- Нужно, - сказал Юниор, поднимая шверт. - Дело может оказаться серьезным... 	Лодка шаркнула по дну. Юниор помог Зое выйти на берег. До дома дошли молча. Кажется, Зоя немного обиделась; привыкла, наверное, на Земле, чтобы все ее желания выполнялись безоговорочно. Да ведь Юниор и сам бы с радостью... 	Оказавшись в доме, он кинулся к телефону. 	- Умник? Доложи обстановку. Что случилось? 	- Усилилось давление на купол извне. Я уравновесил его, увеличив внутренний воздушный поток. 	- Почему усилился ветер снаружи, как думаешь? 	- Пока никаких предположений. Отмечено только незначительное увеличение тени. 	Тень... Как она связана с усилением ветра?.. Зоя, стоя рядом, смотрела на Юниора с тревогой. Она не знала, что грозит им, но и ей передалось его волнение. Юниор улыбнулся ей и подумал: нет, не может быть ничего серьезного, это было бы слишком безжалостно по отношению к Зое. 	- Умник, ветер окреп внезапно? Или давление нарастало постепенно? 	- Внезапно. 	Юниор помолчал, обдумывая. 	- Я сейчас приду, Умник. 	Он положил трубку. Зоя подошла вплотную. 	- Юниор... вы хотите уйти? 	- Ненадолго, Зоя. Нужно самому посмотреть на приборы... и, может быть, отдать еще несколько команд. 	- Нам что-то грозит? 	- Бояться совершенно нечего. У нас за спиной такая мощь, что... Я скоро вернусь. 	- Не знаю, но мне отчего-то делается страшно. 	Юниор подошел вплотную, протянул руки, положил ей на плечи. 	- Обещаю, Зоя: если будет чего бояться - я скажу. Не стану скрывать. Однако думаю, что этого не случится никогда. Вообразите, что меняется погода - только и всего. Вы верите мне? - Он заглянул ей в глаза. 	Зоя кивнула. 	- Тогда, - сказал Юниор, - все в порядке. Я вернусь, и мы сразу же сядем обедать, хорошо? Кажется, самую малость побыли у воды, а такой разыгрался аппетит! 	Он снова улыбнулся ей, повернулся и быстро вышел.
 	Подойдя к кораблю, он прежде всего осмотрел амортизаторы. 	Но корабль стоял уверенно, такой ветерок был для него все равно что ничего. Корабль был капитальным сооружением. Юниор поднялся в рубку и сразу направился к приборам, контролировавшим внешний мир. Несколько минут сосредоточенно изучал их, вглядывался, соображал, прикидывал. Тень по сравнению с последним наблюдением действительно увеличилась, но видно ее было по-прежнему плохо. Одно только показалось странным: температура затененной поверхности. В тени она должна была хоть немного, но отличаться от той, что была на остальных участках. Правда, лишь в том случае, если источник тепла одновременно и источник света. Если же тепло идет, допустим, из недр, то никакого изменения температуры может и не быть. Или же оно окажется настолько незначительным, что приборы отсюда, с корабля, его не зафиксируют. Вот они и не показывали ничего. Но, может, это и не тень вовсе? Тоже ведь только предположение... 	Однако, если температура не меняется, откуда ветер? А уж ветер-то есть, вне всякого сомнения. Он внезапно усилился почти час назад - и опять дует ровно. Очень вероятно, что через какое-то время станет еще сильнее. До какого предела он может дойти? Не зная причины, ответить трудно: ясно только, что при таком рельефе - плоская равнина - ветер может достичь и ураганной силы. Ладно, нам и ураган не больно-то страшен. И, однако, раз уж мы оказались на корабле, примем кое-какие меры предосторожности. 	Прежде всего Юниор дал команду вывести из трюма второй суперкомпрессор - на случай, если понадобится усилить давление на купол изнутри. Затем, поскольку медленно росший в инкубаторе Кристалл требовал абсолютной устойчивости и неподвижности корабля. Юниор поставил машину на якорь: длинная, мощная штанга с подобием архимедова винта на конце выдвинулась из дна и ввинтилась в грунт, в надежное скальное основание; винт вошел в скалу, как в масло, и теперь, чтобы хоть немного покачнуть корабль, нужно было по меньшей мере землетрясение. Далее Юниор проверил все цепи наблюдения и оповещения. Может быть, он в какой-то мере и перестраховывался, но таков был его характер: риск - одно, а пренебрежение мерами предосторожности - совсем другое, оно не свойственно серьезному человеку. 	Что еще можно сделать? Ничего, пожалуй... Но вдруг, не отдавая себе отчета - зачем. Юниор протянул руку и включил большой приемник, которым и в своем-то пространстве почти никогда не пользовался для связи, предпочитая говорить при помощи параполя. Приемник был величайшей чувствительности, фиксировал каждый микроразряд в атмосфере, так что включать его на планете вообще не было никакого смысла; и все же Юниор сделал это. Странный какой-то, внезапный приступ тоски налетел; показалось вдруг, что он один-одинешенек во всем мире, не только в этом, маленьком, но и во всей Вселенной и во всех других вселенных он - единственный человек, и не услышать ему больше ничьего голоса, кроме своего собственного да еще голоса Умника, который человеком все-таки не был и чей голос не развеивал одиночества, а лишь сгущал его. Захотелось услышать хоть что-нибудь, пусть не голос, не музыку, пусть лишь мерный стук метронома... любой признак жизни, где-то еще существующей. Но ничего подобного не было, ни слова, ни мелодии, ни ритма; дышала атмосфера планеты, дышало бесконечное пространство, бормотал межзвездный водород, но здесь его излучение принималось как-то слабо, приглушенно, словно издалека; в своем пространстве водород звучал совсем иначе, уверенно, по-хозяйски. К тому же здесь он то проступал сильнее, то совсем ослабевал, до полной тишины, и эта пульсация громкости, судя по индикатору верхней антенны, была связана с ее полным оборотом вокруг оси: излучение водорода ориентировано в пространстве? Странно... Ладно, подумаем на досуге. 	Юниор выключил аппарат. Он понимал, конечно, откуда взялось это резкое ощущение одиночества: он больше не хотел, не мог быть один, уже второй день он почти все время находился в обществе Зои, и оно уже стало для него необходимым. 	Не видя ее рядом, он сразу же ощутил тоску. По ней; однако воспринял это как тоску по всему миру. Может ли женщина заменить весь мир? Юниор никогда не верил в это; теперь же был готов признать: может. 	Очень хотелось вскочить и немедля кинуться к ней. Чтобы увидеть, сказать ей что-нибудь - и получить какие-то слова в ответ. 	Юниор вышел на смотровую площадку. Остановился. 	Ветер дул, не усиливаясь, ровно, и хотя порождали его известные Юниору и зависящие от него машины, ветер был все же как бы дыханием природы, естественным движением, и было приятно, что он есть. За куполом далеко, в фиолетовой мгле, раз и другой что-то вспыхнуло - как будто молнии. Словно гроза собиралась там. Сейчас молнии были видны достаточно хорошо, потому что тут, внутри, начинало уже понемногу смеркаться. Черт, куда же девалось время? Неужели день прошел? Когда? Вот жизнь: совсем отвык смотреть на часы! Юниор вслушался; сквозь посвист ветра можно было уловить негромкий шелест листвы, плеск волн, ударявших в берег, пусть искусственный, но ничем не худший любого другого. Как бы там ни было - хороший мир, хотя и требующий постоянного внимания. И еще лучше становился этот мир оттого, что в нем - Зоя. Да, в одиночку здесь долго не прожить бы, это зря он тогда фантазировал. Вдвоем - совсем другое дело. 	Что-то нужно было сделать для полного спокойствия. Что-то серьезное, основательное, важное. Может быть, даже рискованное. Юниор кивнул сам себе. Вообще-то это уже давно надо было сделать. Но, может быть, сейчас - самое время. Именно сейчас, когда во внешнем мире происходит какие-то перемены. 	- Умник! - сказал он. - Аграплан в порядке? 	Получив утвердительный ответ, он снова вошел в корабль и на внутреннем лифте поднялся в ангар. Постоял возле легкого аграплана. Ничего. Ветер там еще не так силен, чтобы полет представлял опасность. Но сначала надо опробовать машину здесь, под куполом. 	Он влез в кабину, уселся, примерился. Потом дал команду открыть ангар. Ворота в борту распахнулись. Он вывел машину. Антигравы работали надежно, запас энергии был полный. Юниор заложил несколько крутых виражей, держась все же на почтительном расстоянии от корабля. Нет, навыки не исчезли, реакция сохранилась, машина слушалась, хотя летал он в последний раз довольно давно. Под конец Юниор лихо ввел аграплан в распахнутые ворота ангара - на высоте четырехсот метров над землей. Удовлетворенно ухмыльнулся. 	Потом несколько минут постоял подле шкафчика, где висел гермокостюм. Надевать его не хотелось. У аграплана была герметичная кабина. Но рисковать и подавно не было желания. Мало ли что могло случиться. И он влез в костюм. Зашнуровался, застегнулся, опробовал шлем. 	- Связь со мной - с верхней антенны, - сказал он Умнику. - Лечу на разведку. 	Давно он уже не слышал и сам не произносил этих слов: на разведку. На миг защемило сердце - оттого, что, по сути дела, все разведки остались уже в прошлом. Но что делать? Обрели мы, наверное, все же больше, чем потеряли? 	- Выпускай из-под купола осторожно, - сказал он Умнику. - Не теряй слишком много воздуха, создай локальную струю, пусть меня вышвырнет побыстрее. Когда буду возвращаться, пойди прямо на стену, откроешь вовремя, иначе плохо мне придется. 	Он знал, что на Умника положиться можно: не ошибется и на сотую долю секунды; удивительными созданиями были все-таки эти грибы. 	- Понял, - ответил Умник кратко. 	Юниор стартовал так же - прямо из ангара. Свечой пошел вверх. Под куполом стемнело, и Юниор надеялся, что Зоя его не увидит в небе, избежит лишних волнений. Потому он и полетел, не заходя к ней, не предупредив, чтобы не давать женщине лишних поводов для страха... Снаружи свистел ветер. Купол был, вероятно, уже совсем близко, когда машину рвануло: в куполе открылся ход, невидимый, как и само силовое поле, но воздух потоком устремился в него, - тут была подветренная сторона, и давление за куполом не достигало внутреннего, - аграплан вынесло на простор, и купол вновь обрел непроницаемость. 	Юниор сделал круг, внимательно глядя вниз. Он уже почти забыл, как выглядит черный песок. Неуютно - после зеленого мира. И фиолетовая полумгла. Все как раньше. Только ветра такого не было, когда Юниор впервые вышел из корабля. И тени этой - тоже. 	Он попытался определить расстояние до нее. Локатор по-прежнему ничего не давал, приходилось лишь гадать. 	Сколько времени я могу затратить? - прикидывал в уме Юниор. - По ресурсам аграплана - хоть сутки. По своим собственным - пожалуй, не меньше. 	Но есть еще ресурс Зои. Ты не хотел, чтобы она чрезмерно волновалась. Вот и не заставляй ее. Значит, вернуться надо... не позже, чем через два часа. Сейчас я лечу по ветру, назад придется добираться против. Сейчас посмотрим, сколько я могу делать против ветра... - Он сделал плавный разворот, пустил машину в обратном направлении. - Трудно определить. Мой приборы дают скорость относительно среды, а на земле для ориентира совершенно не за что зацепиться. Хорошо, что корабль еще виден. Поймаем-ка его антенну... Так. Теперь приблизительно ясно. Три к двум. Значит, возвращаться я буду на треть дольше. Итак, я могу лететь к тени сорок минут, потому что назад придется добираться час, и еще двадцать минут потребуются мне на месте: ввести машину, раздеться, дойти до Зои. Итак, на полной скорости... 	Машину почти не трясло, не было воздушных ям: все было однородно - и плотность атмосферы, и давление, и скорость... А выше как? Машина стала набирать высоту. Странно: ветер здесь не сильнее, слабее. Плотность среды быстро падает. Назад полетим на высоте, быстрее выйдет. Значит, ветер в основном - по поверхности. Почему в небе ни огонька? Облачность? Давно пора бы пробить ее, но ее и нет вовсе - и видимости нет... 	Аграплан забирал все выше. Юниор следил за давлением за бортом. Вот уже миновали атмосферу, пора снижаться - это ведь не космический аппарат все-таки, знал бы - взял бы катер, а не эту игрушку... Такое впечатление, что непрозрачный слой остался внизу: поверхность уже совсем не видна. И по-прежнему - ни единой звездочки. Неуютное пространство. Странная планета: ни намека на светило, а уж отсюда я бы увидел - не его, так отблеск, зарю... 	Значит, автономная планета, без отца-матери, вечная фиолетовая полумгла - и все же сумрак, но не мрак! - и около тридцати по Цельсию... 	Да ладно, - примирился он. - Мне ведь сейчас важно что? Узнать, возможны ли осложнения, опасности. Светило у нас свое, воздух тоже, а что звезд нет - обидно, конечно, но при этой атмосфере мы снизу, из-под купола, их все равно не разглядели бы. Пока никакой опасности не вижу. Однако интересно: поверхность отсюда не видна, а тень заметна. На чем же лежит она, так называемая тень? На поверхности. На атмосфере? Или это все-таки не тень, а что-то совсем другое? 	Ответа на все это пока не было - оставалось только лететь. Юниор держался на предельной высоте, где моторам - не антигравам, а тяговым, ракетным - было полегче, так что он выигрывал в скорости. Сколько мы уже в полете? Полчаса. Тень казалась все такой же далекой, но стала как бы более плотной, яснее выделялась на фиолетовом фоне. Да нет - не тень. Сейчас ее скорее назовешь стеной. Стеной, что от самой поверхности поднимается ввысь, возносится над атмосферой. Словно какая-то плоскость, рассекающая и воздух, и, может быть, даже самое планету? Но стеной это быть не может. Тогда воздух не тек бы туда - тем не менее течет... И эта стена, или плоскость, не связана жестко с планетой - иначе она не приближалась бы к нам, к куполу, к нашему миру... Да, стена приближается, хотя и очень медленно, угловые размеры ее возрастают. Или же она стоит на месте, но увеличивается. Сразу не скажешь, тут нужны точнейшие замеры расстояния между куполом и нею, а как это сделать, если ни один прибор не воспринимает стену, или что это там, как материальное тело. Вот уж поистине - семь верст до небес и все лесом... 	Ого, как подхватило! Ветерок здесь куда сильнее, теперь я иду на грани звуковой скорости. 	Если очень внимательно анализировать показания локатора, берущего поверхность, то скорость можно установить достаточно точно. Назад выгребать будет трудненько... И ветер дует туда, к стене. Нет, это не стена, конечно. Скорее дыра. Черная дыра. И туда несется воздух. Что это? Космическая катастрофа? Или просто - какое-то сезонное явление, нам неведомое? Пока у нас есть только наблюдения, истолковывать их будем потом. А сейчас - знаешь что, разведчик? Давай-ка разворачиваться. Время твое истекает. К дыре ты то ли приблизился, то ли нет, но что-то все же установил, разведка не прошла без пользы, можешь возвращаться со спокойной совестью. 	Юниор сосредоточился: маневр предстоял не из легких. В последнее мгновение, перед тем, как переложить рули, он снова глянул на черное нечто. И, показалось ему, увидел. Он не поверил глазам, а снова поворачивать и убеждаться было поздно, но он был уверен, что не ошибся: сколько раз в жизни приходилось ему видеть такое! 	Два мерцающих, крохотных огонька. В разных концах - стены, или провала, или что это там было. Две звезды? 	Аграплан тряхнуло так, словно машина налетела на стену. На миг остановилась - или так получилось? Тягу, тягу! Юниор двинул сектор до конца. - И - выше, как можно выше, там спокойнее... 	Назад он летел не на треть медленнее, а, пожалуй, вдвое. Но с увеличением расстояния от дыры ветер ослабевал, можно стало снизиться, аграплан несся все быстрее. Прекрасно. Пора уже вернуться к Зое, успокоить ее. Чем, собственно, кроме того факта, что ты жив-здоров? Если эта дырка приближается к нам, то можно ожидать... неизвестно, чего именно можно ожидать, но ветерок, пожалуй, со временем еще усилится. Ну и что? - спросил себя Юниор. - Что сделает нашему куполу хотя бы и ураган? Да ничего. На поддержание купола сейчас расходуется не так уж и много энергии, понадобится - усилим, скупиться не станем. А раз купол выдержит, то и все под ним - тоже. Даже не почувствуем ничего. Но в случае, если ветер будет нарастать - не изменить ли нам конфигурацию купола: сделать его более вытянутым по ветру, пологим... Энергии, конечно, хватит, вот хватит ли мощности? Подсчитаем, подумаем... В конце концов, неужели этого недостаточно, чтобы спасти женщину, одну-единственную женщину.
 	Скоро я тут, пожалуй, колею выбью, - усмехнулся Юниор, пройдя полдороги и оказавшись среди деревьев, где путь угадывался скорее инстинктом, чем памятью. - Надо бы понавешать тут китайских фонариков - сразу станет веселее, да и ходить легче. И Зое понравится... 	Мысль, что фонарики Зое понравятся, была сейчас нужна Юниору, чтобы хоть немного притушить чувство вины, вдруг в нем вспыхнувшее и горевшее все жарче. Как решился он пуститься в полет, даже не предупредив женщину, как не подумал о том, что придется пережить ей, пока она будет ждать известий от него - ведь ушел он в связи с какими-то тревожными сообщениями... Потому он сейчас и бежал к ней, хотя час был для визитов слишком поздний. Да, неладно получилось. Но ведь хотел, как лучше... 	В окнах было темно. Спит, решил Юниор, чувствуя, как растет в нем нежность к беззащитному существу, у которого, кроме Юниора, теперь никого в целом свете не было и кому Юниор был нужен не меньше, чем Зоя была нужна ему самому, - разница была только в том, что он это уже понимал, а она - еще нет. Он взошел на веранду, стараясь ступать потише. Ни одна половица не скрипнула, дом был сделан добротно. На веранде - пусто. Юниор подошел к двери, что вела внутрь. Нажал на ручку. Дверь не поддалась. Стучать? Нет, сон - дело святое, во сне человек набирается сил. Если спит - значит, все в порядке, не так уж Зоя ждала тебя, не очень беспокоилась, не надо преувеличивать собственное значение, дорогой разведчик. 	Он спустился с веранды, решил на всякий случай обойти вокруг дома - не затем, разумеется, чтобы влезть в открытое окно, а так, для спокойствия. "Какое уж тут спокойствие, - подумал он с усмешкой. - Тебе - да, тебе не будет покоя до утра, пока ее не встретишь... А почему, собственно, ты так уверен, что она спит? А если с ней что-то случилось? Если без сознания? Мало ли что может быть? Комбинатор воскрешает - но не лечит. Дверь заперта? Какой же там замок? С защелкой, она могла сработать и нечаянно, да и вообще... Нет, нельзя так взять и уйти, в то время как именно сейчас, быть может, нужно вмешаться!" 	Он снова поднялся на веранду, подошел к двери. Еще раз попробовал - было по-прежнему заперто. Несколько мгновений помедлил и осторожно постучал. Таким стуком не разбудишь человека, спящего в глубине дома; Юниор понял это и собирался уже постучать еще раз - решительней. Но внутри послышался шорох. Тогда Юниор проговорил четко: 	- Зоя, отворите, пожалуйста... 	Ему пришло в голову, что она заперлась от обиды, что не хочет впустить его и, быть может, настаивать на этом сейчас не следует. 	- Если не хотите - не отворяйте. Я не обижусь. Посижу тут, на веранде. Тепло, да и спать неохота. Я пришел, собственно, чтобы сказать вам: ничего угрожающего, опасного нет. Можете спать спокойно. - Он сделал паузу. - И луна такая... 	Все еще стоя у двери, он услышал два тихих, крадущихся шага, а затем голос - едва различимый, дрожащий, испуганный: 	- Это вы. Юниор, правда? 	Ему вдруг стало весело, и он решил сострить. 	- А вы ждете кого-нибудь другого? 	- Я никого не жду, - так же тихо, медленно ответила она. - Сейчас открою... 	Наверное, не только голос ее дрожал, но и руки - она не сразу нашарила выключатель. На веранде вспыхнул свет. Юниор невольно зажмурился. Дверь отворилась. Он вошел. Зоя прижалась к нему сразу же, спрятала лицо у него на груди и заплакала. 	- Ну, Зоя, ну... Что вы, зачем... 	- Юниор... Я так испугалась. Юниор... 	- Все в порядке, я ведь сказал. И бояться совсем нечего. Вы не накормите меня? Страшно хочется есть. Сами-то обедали? Ужинали? 	- Не помню. Нет, наверное... Я ждала вас. А потом мне уже не хотелось. Было очень обидно. И страшно. Я подумала, что осталась совсем одна. И ничего не могу сделать. Даже умереть не могу по своей воле. Это ужасно. Вы не представляете, как это все ужасно! Думать, что ты и так не настоящая, да еще и оставшаяся одной навсегда... 	- Простите меня, Зоя. Мне надо было все объяснить вам заранее. Наш прекрасный мирок временами требует внимания к себе. Что поделаешь... 	- И вы все же могли... - Зоя всхлипнула, уже успокаиваясь. - Знаете, весь вечер я вас ненавидела. За то, что вы пропали. Не сочли нужным предупредить. Не подумали обо мне ни минуты всерьез. За то, что я для вас так и осталась лишь куклой, моделью, фикцией, чем угодно, только не женщиной, и вы обошлись со мною именно так... Юниор, мне было очень страшно одной, и будет, наверное, еще страшнее, но если это так - то уходите, я не хочу вас больше видеть, идите и не смейте показываться мне на глаза... 	- Зоя! - Юниор наконец нашел возможность вставить хоть слово. - Зоя, поверьте... Я во всем виноват, но хочу сказать... Никогда в жизни не знал я женщины такой, как вы... Такой любимой! 	Зоя подняла на него глаза. 	- Это правда? 	- Я готов повторить это сорок тысяч раз! 	Впервые она улыбнулась. 	- Я жду, - сказала она. 	- Чего? - растерянно спросил Юниор. 	- Повторяйте же! Сорок тысяч раз - сойдет для начала. 	Юниор повторил - еще и еще, и еще раз... Потом была тишина. Потом Зоя спросила: 	- Так ты не оставишь меня? Никогда-никогда? 	- Никогда. Ни за что. 	И снова была тишина.
 	Среди ночи Юниор проснулся. Лунный свет падал в окно, лежал на полу, и пол казался золотым. Зоя тихо дышала рядом. Юниор встал. Подошел к окну. Долго стоял, глядя на спящий мир. Вот и пришло оно, удовлетворенно заключил он. Свершилось. 	Я думал, что все уже знаю и понимаю. Но это впервые... Она не женщина? Тогда и я не человек. Неважно, каким способом возник каждый из нас. Важно - что возник. Низкий поклон всем, кто участвовал в этом. Да здравствует Кристалл, который сдал в середине пути и заставил меня оказаться здесь. Спасибо той Зое, что на Земле, за то, что позволила скопировать себя. Но больше всего - спасибо тебе, Зоенька, настоящая, эта - за то, что ты моя. На всю жизнь, сколько бы ее ни было еще впереди... 	Он вспомнил Леду. Спокойно, отвлеченно, словно и не с ним это было, словно в какой-то другой жизни. Нет, там, наверное, только казалось, что любил. Да, было что-то - думается, жалость была к той милой и несчастной женщине. Несчастной - потому что когда-то она отказалась от своей первой любви, но на самом деле" та была для нее единственной и настоящей. Леда потом никак не могла забыть ее и в самый разгар любовного празднества начинала вдруг плакать - потому что рядом был другой, не тот - первый и единственный. А я жалел ее, - думал Юниор, - старался утешить, но ей этого не нужно было, ей нужен был тот, но у него все давно сложилось иначе... А я ревновал к нему, кого никогда не знал, не видал даже, ревновал неуемно, и если бы мы с Ледой не расстались, никто из нас все равно не имел бы счастья в этом союзе. Мне очень жаль будет, если она так и не найдет себя в любви. А вот я - нашел. Там, где не ждал, где, казалось, и ожидать нельзя было ничего подобного. Нашел. И теперь уже не потеряю. Интересно: когда на Земле я встречал Зою, она просто мне не нравилась. Не потому, что была чужой женой, ну, могла бы нравиться хоть отвлеченно... Нет, ничего не было. А тут... Почему? Да потому, - сам себе ответил Юниор, - что она не та Зоя. Другая женщина. Поэтому я не ревную ее хотя бы к тому же Георгу. В жизни моей Зои никогда не было никакого Георга. Та Зоя осталась там, но с нею я и сейчас не имею ничего общего. Та на Земле и останется. Со своим мужем, со своими друзьями. А тут вдвоем будем мы. Хотя - не вечно, наверное, вдвоем. Она ведь - нормальная женщина, а раз так, то у нее и дети будут - и пусть их будет много... В нашем маленьком и прекрасном мире не хватает только детей, но они будут. Даже если окажется, что наше разное... разное происхождение чем-то мешает нам - все равно мы придумаем, как обойти это. Мы вместе - это такая сила: Зоя, я, Умник, Комбинатор, корабль с его энергетикой... Вот интересно: летел искать Курьера, а нашел себе жену - и никто в мире не убедит меня, что это менее важно... 	Зоя что-то прошептала во сне. Юниор отвернулся от окна, подошел к ней и долго смотрел на спящую, беззвучно благодаря за все, что она ему сегодня подарила и еще подарит. Наверное, его взгляд разбудил ее - подняв веки, Зоя посмотрела на него, во взгляде ее не было удивления. Она улыбнулась, медленно протянула руку, он опустился рядом с нею, и снова пришло забвение.
 	Они открыли глаза одновременно. Было светло, за окном пели птицы. Они долго смотрели друг на друга без слов; все понималось и так, все клятвы были молча даны и приняты. 	Утро протекало так, словно не в безвестных глубинах мироздания находились они вдвоем, а в дачном поселке, где разросшиеся деревья помогают сохранить иллюзию удаленности от цивилизации, на самом же деле в сотне шагов пролегает магистраль, а за живой изгородью стоит еще один такой же или похожий домик, и в нем живут другие люди. Зоя поставила воду на плиту для кофе. Потом пили кофе и разговаривали - милый семейный разговор о бытовых мелочах, о том, как им хорошо и что нужно сделать, чтобы стало еще лучше, интереснее. Зоя фантазировала. Юниор, внутренне улыбаясь ее детскому воображению, обещал сделать то, усовершенствовать это, устроить еще что-то... Порой разговор перебивался воспоминаниями - безвредными, не нарушавшими обоюдного спокойствия, - воспоминаниями детской и юношеской поры. 	И весь этот день, до самого вечера, был - словно модель их предстоящей жизни, не бездельной, но достаточно безмятежной, неторопливой, достойной человека. Они фантазировали о том, как возникнет на этой странной планете целое человечество - от них пойдет, они станут родоначальниками, и потом, через века, через тысячелетия будут о них рассказывать легенды. Юниор всерьез предполагал (пока без подсчетов, а только в общем виде), что постепенно, с годами, зону обитания можно будет расширить, потом, когда народу прибавится, - и еще расширить, так что в конце концов - не при них уже, конечно, а намного позже - обитаемой станет вся планета. И всюду заживут люди - их потомки. Современная техника, не без гордости объяснял Юниор внимавшей Зое, и не на такое еще способна! В самом деле, что тут было нереального? Основа и источник всего - энергия; но агрегаты корабля получают энергию, используя разность энергетических уровней в смежных пространствах; установки при этом фактически не изнашиваются - во всяком случае, не более чем нержавеющая труба, через которую течет химически чистая вода; но если даже понадобится ремонт - на корабле есть семена всего, что только может потребоваться. Более того, из семян впоследствии можно будет вырастить не одну такую установку, как только возникнет в них надобность. На долгую службу рассчитан и Комбинатор: в нем нет ни одной движущейся детали и ни одной, работающей при высокой температуре. Однако не следует рассчитывать только на это. Есть полное описание Комбинатора, дьявольски сложное, конечно, но Умник разберется, для него такие задачи - просто развлечение, вроде шахмат для людей. Почти неограниченная информация, касающаяся и технологии, и медицины, и всего на свете, хранится в блоках корабельной памяти, и Умник может выдать ее по первому требованию. Сам же Умник, надо надеяться, как и земные грибы, обладает способностью воспроизводить себе подобных, так что и династия Умника должна продолжиться. Будут созданы новые генераторы защитного поля, и купол в конце концов охватит всю планету, которая постепенно превратится из бескрайней черной пустоты в шумящий зеленый рай. 	Хорошо мечталось им, основателям и родоначальникам нового человечества. Кофепитие затянулось до середины дня. Перед обедом они решили для аппетита выкупаться, поставили все на плиту, включили автоматику и сами пошли, едва одетые, - стыдиться тут было некого, климат не препятствовал. Шли не кратчайшим путем, ухитрились заблудиться, попали в какую-то заросль, которая словно создана была для того, чтобы здесь целовались. Потом вышли, как оказалось, совсем в другую сторону, очутились близ границы купола и уже оттуда, сориентировавшись, направились к пруду. Напрямик, по высокой траве. То держались за руки, то Зоя отходила в сторону, чтобы сорвать какой-то особенно понравившийся цветок, под конец она набрала белый букет. Потом бросились в воду и долго купались, затем загорали. Юниор убедился, что светило, созданное Комбинатором в числе прочих принадлежностей искусственной природы, не только светило и грело, но давало и ультрафиолет в норме. Они не торопились, они были заняты друг другом. Кроме того, вчерашнее катание на лодке прервалось так внезапно - и непременно нужно было его продолжить. После обеда их совсем разморило. Ну прямо курорт, - лениво думал Юниор, - нельзя так расслабляться, без дела недолго и совсем облениться, человек - создание хитрое... - Он снял трубку телефона, и Умник, не расслаблявшийся и не ленившийся, откликнулся тут же: 	- Все в пределах нормы. 	- Вот пусть и дальше будет так. 	- Понял. - А действительно, понимает Умник шутки? 	- Кристалл? 	- В графике. 	А на кой черт, если разобраться, ему Кристалл? Теперь, когда все уже решилось. Разве что для порядка. Юниор положил трубку, зевнул. Посмотрел на часы. Надо же - время опять к вечеру. Прямо летит оно, а кто-то говорил, что, если бездельничать, время тянется невыносимо долго. Врал, выходит, или же ему никогда не приходилось бездельничать по-настоящему, со вкусом. Ладно, у нас - медовый месяц, нам не стыдно. Но в ближайшие дни мы чем-нибудь займемся: стыдно - просто так жить, ничего не делая. Надо показывать будущему человечеству примеры трудолюбия, а чтобы показывать, надо уметь... 	Юниор вдруг поймал себя на мысли, что с удовольствием посмотрел бы, пожалуй, телевизор. Но его здесь нет. Хотя в трюме-два наверняка найдется, а всяких записей там столько, что до старости не пересмотришь. 	Старость, - он задумался. - Что касается моей, то в таких райских условиях она наступит не скоро - если не ожиреть, конечно. 	С ним тут ясно. А вот как с Зоей? - Мысль показалась ему важной, Юниор стряхнул одолевавшую сонливость. И в самом деле, оказалось, что он не знает одной чрезвычайно важной вещи. Мир, созданный Комбинатором: должен ли он развиваться во времени? Должны ли яблоки - краснеть, деревья - падать, люди - стариться? Или они все время так и будут находиться в одном и том же состоянии, на том же самом уровне развития? Если верно второе, то Зоя никогда не состарится и уж подавно не умрет: останется вдовой, значит, спустя какое-то время, и - навечно. Однако это означает еще и то, что не будет никаких детей и, следовательно, никакого человечества: раз нет развития во времени, то о потомстве и говорить нечего. Однако почему этого развития во времени быть не должно? Ведь по структуре, по функциям все здесь настоящее (он даже покраснел немного при этой мысли); а значит, все процессы должны протекать, как в самых настоящих, природных деревьях, зверях, людях. Логично? Вполне: И тем не менее надо будет навести справки по этому вопросу. Да, нужно будет потолковать с Умником, пусть он проанализирует проблему и даст свои выводы. А кроме того - станем вести наблюдения над природой. Вообще, придется очень серьезно заняться многими вещами, на безделье, пожалуй, времени не останется. Овладеть Комбинатором в совершенстве, чтобы не подчиняться ему, а управлять им; иначе опять-таки не будет никакого прироста человечества: Комбинатор не потерпит никого, кто не внесен заранее в его планы. Пока все еще здесь, кроме меня, - подданные Комбинатора, но так быть не должно, человек, хотя бы и созданный им, должен научиться командовать Комбинатором, точно так же, как человек, созданный природой, стал пытаться управлять ею и кое-чего, надо сказать, достиг. Да, вот и программа действий вырисовывается...
 	Славно день прошел, - улыбался Юниор в постели, уже окончательно засыпая, ощущая Зою рядом, единственную, родную. - Прекрасный день. Пусть всегда будет так. Без всяких неожиданностей. Чтобы не прыгать в аграплан и не летать куда-нибудь сломя голову, когда тебе хочется обнимать женщину, и ей хочется, чтобы это делал ты. Очень глупо вместо этого куда-то лететь. Нет, пусть всегда будет так, как сегодня...
 	В самом деле дни были прекрасными. Неделя прошла. Месяц. Пошел другой... И не надоедало. Характеры у них, что ли, были такими? 	Меня там давно уже похоронили, ловил он себя на мысли. На Земле. И, собственно говоря, правильно. Но кто виноват? Одно дело - что я сам не хочу возвращаться. Но другое - что если бы даже очень захотел, то все равно не смог бы. Чтобы стартовать отсюда, надо свернуть мир, а это значит - убить Зою. Кто смог бы совершить такое? Не я. 	Отец, конечно, погоревал. Если бы нашлась возможность сообщить ему... Ее нет. Отца жаль. Но он старик крепкий. Многое понимает. И, может быть, догадывается, что все тут не так просто: взял да погиб. Но если даже не догадывается, что же делать: у отцов одна судьба, у сыновей - другая. 	Так думал пилот Дальней разведки. Бывший пилот, наверное. Впрочем, таким размышлениям он предавался не часто. Только когда позволяли дела и Зоя. 	А без дела он не сидел. Причин тому было множество. Во-первых, пришлось выполнять многочисленные требования и пожелания Зои. Она не хотела бездельничать. Общества, в жизни которого она могла бы принимать деятельное участие, как делала это земная Зоя, тут не было. Воспитывать было пока еще некого. Хозяйство отнимало не так уж много времени и не удовлетворяло своею ограниченностью и однообразием работ. И Зоя решила разводить цветы. Не те, что росли сами собой под куполом; нет, редкие, экзотические. Пришлось вплотную заняться содержанием второго трюма. Это потребовало почти целой недели. Многое хранилось там. Кое-что Юниор извлек для улучшения домашней обстановки, другое - для разных фермерских работ, которым - предполагал он - рано или поздно придет черед. Нашлись и семена. В аккуратных коробочках с названиями по-латыни. На беду, ни он, ни Зоя этого прекрасного языка не знали и разобраться не могли. Пришлось разделить семена на множество групп и сеять на нескольких участках, которые еще надо было подготовить, а потом наладить и орошение (дождей в этом мире не бывало) и внимательно смотреть - не появляются ли вредные для растений обитатели и не придется ли вести с ними войну, которая была бы затруднительна из-за привычки Комбинатора сразу же восстанавливать все уничтоженное. Хорошо еще, что он мирился с присутствием предметов, не им произведенных и не числившихся в его программах. Их Комбинатор как бы не замечал и потому не трогал. Кое-что тут Юниор не мог понять: почему же Комбинатор учитывал его? А если не учитывал - почему все же не появился мужчина, даже когда Юниор не в корабле скрылся, а вообще покинул Комбинатора, вылетел за пределы купола? Видимо, Комбинатор руководствовался какой-то логикой. Юниору недоступной. Он пробовал поговорить об этом с Умником во время их непродолжительных, но регулярных бесед. 	- Я не могу разговаривать с Комбинатором так, как с тобой, - разъяснял Умник. - У него нет таких устройств, которые можно было бы назвать мыслящими. Он - крайне сложный автомат с компьютером, ведающим только выполнением программ. Для общения со мной у Комбинатора имеется несколько стандартных ответов, и все они касаются только программ и условий их реализации. Вопросов типа "почему" или "зачем" он не воспринимает. Так что дать тебе точного ответа я не в силах. Могу только высказать свои предположения. Я полагаю, что у автомата такой степени сложности, вернее, у его компьютера - обширная память, которая фиксирует и окружающую обстановку, иначе Комбинатор не мог бы к ней приспосабливаться, а без этого стала бы невозможной реализация программ. И вот я думаю, что даже когда ты исчезаешь, сведения о тебе, имеющиеся в памяти, мешают Комбинатору исключить тебя из его диспозиции - может быть, потому, что сигнала о твоей гибели к нему не поступает. Однако, может быть, есть и какие-то совсем иные причины. 	- Но ведь мужчина должен быть запрограммирован. В принципе! Как ты думаешь? 	- Логически рассуждая, должен. Однако логика бывает всякая. Я хорошо знаю твою логику. И совсем не знаком с логикой того человека, который создавал Комбинатора и его программы. 	- Ты хочешь сказать, что мы этого никогда не узнаем? 	- Что значит - мы? Ты не узнаешь, а я, возможно, да. 	- Почему? Когда ты узнаешь? 	- Когда ты умрешь, я увижу, возникнет ли другой мужчина. 	- Умник, мне вовсе не хочется умирать. 	- Люди часто рассуждают так, что мне трудно понять их. Что значит хочется или не хочется, если это неизбежно? Тут категория желания не играет никакой роли. 	- Разве вам, грибам, все равно - жить или умирать? 	- Тебе пришлось бы очень многое понять, прежде чем начать мыслить нашими категориями. Ты можешь пробыть на одном месте без движения хотя бы год? 	- Сомневаюсь. 	- А мы проводим всю жизнь. И живем куда дольше вашего. Многое из того, что вы постигаете или выражаете при помощи физического движения, мы осуществляем совсем иными способами, и они для тебя непостижимы. Но ведь тебя не интересую я, ты разговариваешь со мной для того, чтобы узнать что-то новое о Комбинаторе? Что тебя волнует, кроме мужчины? 	- Может ли созданная им женщина рожать детей? 	- Иными словами, развиваются ли его фикции во времени? Попытаюсь узнать. 	- И еще. Согласится ли он с возникновением здесь новых живых существ, которых нет в его программах, но которые и не входили, наверное, как входил я, в конечный результат реализации его программы. 	- Ты много думаешь о детях, Юниор. 	- Может быть, ты считаешь, что я слишком молод для этого? 	- Нет. Хорошо, что ты пока еще не слишком стар. Я выполню и это твое задание, попытаюсь установить. Однако я не стал бы надеяться только на то, что можно установить теоретически. Нужен эксперимент. 	- Умник! Пойми своим грибным рассудком: прежде, чем рожать ребенка, надо знать, что ему не угрожает ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. 	- Да, конечно. Я в этот миг упустил из виду, что вы не разбрасываете миллионы спор, как это делаем мы. У вас каждый потомок на счету. 	- Вот именно. 	- Хорошо. Я подумаю.
 	И в следующий раз: 	- Умник, мне пришла в голову блестящая мысль. 	- Я слушаю. 	- Надо снять с меня матрицу. 	- Зачем? 	- Чтобы, в случае если со мной что-нибудь случится... Комбинатор мог бы восстановить меня. 	- Разумно. Объясни, как сделать это. 	- Если бы я знал! 	- Я тоже не знаю. 	- Но можешь узнать. У нас же есть все данные о Комбинаторе. О его устройстве и деятельности. Есть готовые программы. При твоей безупречной логике и работоспособности ты мог бы понять, какие данные и в какой форме ему для этого нужны, а затем - как нам эти данные получить. Потом мы занялись бы созданием нужной аппаратуры. Не думаю, что она слишком сложна для нас. 	- Хорошо. Задача непроста, но я займусь ею. 	- Спасибо. Что ты узнал о том, о чем я просил раньше? 	- Достоверно - почти ничего. Но с вероятностью девять из десяти - кое-что. Для того, чтобы здесь могли возникать и существовать новые создания, нужно определенным образом скорректировать деятельность Комбинатора. Иначе вряд ли что-либо окажется возможным. 	- А как это сделать? 	- Если ты поручишь выяснить - я попытаюсь. 	- Сделай это, пожалуйста. 	- Юниор! 	- Слушаю. 	- Кристалл давно готов. Но до сих пор не извлечен из инкубатора и не установлен на место. Корабль все еще неисправен. 	- Я не собираюсь никуда лететь. 	- Корабль неисправен. Этого не должно быть. 	- Неважно. 	- Важно. Я не смогу работать над твоими задачами в полную силу до тех пор, пока меня будет раздражать ощущение неисправности корабля. Пойми: я чувствую его, как продолжение моего тела. Если хочешь получить ответы - установи Кристалл. 	- Ладно, если ты уж так сильно хочешь. 	- Я не могу хотеть или не хотеть. Это нужно - значит, должно быть сделано. 	- Я сделаю.
 	Но и после этого разговора Юниор взялся за Кристалл не сразу. Слишком уж много было всякой другой работы. Они с Зоей усердно вили свое гнездышко, а кроме того. Юниор изображал заядлого фермера, так что и впрямь можно было подумать, что копаться в земле всегда было любимым его занятием. Он подготовил еще одну площадку для Зои, для ее цветов: однако из того, что было посеяно на первой, не взошло ни единого ростка. Почему - им, не сведущим в ботанике и агрономии, понять не удавалось, но они упорно продолжали работу, хотя все меньше верили в ее успех. 	- Юниор, - сказала Зоя однажды. - Семена так и не дают всходов; я тут раскопала несколько - они не изменились: не сгнили, но и не начали прорастать. 	- К сожалению, - согласился Юниор, выпрямившись и опершись на лопату. - Видимо, Комбинатор как-то подавляет их, и здесь могут существовать не настоящие, а лишь его растения. 	Зоя отвернулась. 	- Что ты? Тебя это так сильно огорчает? - встревожился он. 	- Не только это. Я ведь тоже - не настоящая... Я привыкла к этой мысли, потому что верю тебе во всем. Но когда-нибудь ты станешь попрекать меня этим. 	- Зоенька, подумай! Попрекать тебя? Да ты в миллион раз лучше всех, как ты говоришь, настоящих! Я никогда и ни в чем не смогу упрекнуть тебя. 	Зоя повернулась к нему. Глаза его блестели от слез. 	- Здесь, конечно. Но если тут что-нибудь случится... 	- Непохоже, - сказал Юниор, - чтобы здесь могло произойти что-то такое, чего мы не хотели бы. 	- Разве это совсем исключается? 	Юниор подумал. 	- В принципе - нет... 	- Вот видишь. И тогда одно из двух: или тебе придется улететь и бросить меня здесь... 	- Никогда! 	- Или остаться со мной, подвергнуться опасностям и, может быть, погибнуть. Разве тогда ты не станешь упрекать меня? 	- Нет, родная. Но ты права вот в чем: нам действительно надо приготовиться ко всяким случайностям. Я, откровенно говоря, по-прежнему считаю, что ничего страшного тут произойти не может. Но... пусть для твоего, для нашего спокойствия. 	- Что значит "подготовиться к случайностям"? У тебя все равно будут два выхода: остаться - или улететь... 	- С тобой! 	- Я - на корабле? 	- Именно! 	- Но ты же говорил... Или это не так? 	- Вот именно так: сейчас войти в корабль ты не можешь. Но я уверен: есть способ что-то изменить. Что-то придумать... 	- Скажи - что. 	- Пока еще нет. Надо основательно подумать, посоветоваться с Умником. - Юниор оглядел вскопанный участок: слой почвы был тонок, под ним лежал все тот же черный песок. - Пожалуй, хватит на сегодня. - Воткнув лопату в землю. Юниор подошел к Зое, обнял ее за плечи. - Пойдем ужинать, маленькая? Такая работа, должен сказать тебе, весьма благотворно действует на аппетит. Да и вообще, мужчины - страшно прожорливые существа, ты не находишь? 	- Нахожу, - сказала Зоя. - И просто не понимаю, как я до сих пор могла мириться с этим. Но ведь кормить вас - единственный способ хоть как-то поддерживать семейное согласие. 	- Ты права, - сказал Юниор. - Без пищи я слабею. - Он подхватил Зою на руки и понес. - Боюсь, что я не смогу пройти так и тридцати километров. Вот после ужина - другое дело. 	- Пока донеси меня до дома, - сказала Зоя, обняв его за шею. - А после ужина, так и быть, я позволю тебе носить меня на руках, пока не надоест - мне. 	- Повинуюсь! 	Когда они уже подходили к дому. Юниор, так и не опустивший Зою с рук, спросил негромко: 	- Ты затем и начала разговор насчет возможных неприятностей, чтобы не идти домой пешком? О, женская хитрость! 	Зоя подняла на него серьезные глаза. 	- Нет, хотя, конечно, раз нет лошадей, приходится как-то выходить из положения... Кстати, почему их нет? - И уже другим тоном: - Знаешь, мне на самом деле отчего-то беспокойно. 	- Ты можешь объяснить - отчего? 	- Ничего не могу объяснить. Но... что-то не так. И мне иногда снова становится страшно. Как в самом начале. Наверное, все это мои бредни и ты будешь смеяться? 	Юниор молча поднялся на веранду и здесь позволил Зое соскользнуть с его рук и встать на пол, но продолжал обнимать ее за плечи. 	- Нет, - только теперь ответил он. - Смеяться не буду. У нас, в Дальней, интуиция в большом почете, мы никогда не пренебрегаем ощущениями, даже не имеющими логического обоснования. Знаешь, что я сделаю завтра же? Снова слетаю на разведку - туда, к черной дыре. 	- Я буду очень волноваться, - тихо сказала Зоя. - Как жаль, что мне нельзя с тобой. 	- Тогда опасностей не возникло бы? - улыбнулся Юниор. 	- Нет, - серьезно ответила она. 	- Ты будешь со мной. Разве я теперь могу существовать один? Ты всегда рядом. 	- Знаю, - кивнула Зоя.
 	Пока воздушным потоком аграплан не выбросило за пределы купола. Юниору казалось, что полет вряд ли будет отличаться от предыдущего. И в самом деле: ветер, насколько можно было судить изнутри, не усилился, а что другое могло угрожать им? 	Ветер и на самом деле оставался таким же - равномерным, без порывов и пауз, сплошным, как безбрежная река без островов и мелей. Оказавшись в свободном пространстве. Юниор не сразу стал набирать высоту, хотя помнил, что чем выше, тем воздушный поток слабее. Сейчас он не собирался снова лететь к дыре, хотя она продолжала интересовать его; Юниор решил сделать лишь несколько расширяющихся кругов, лететь как бы по раскручивающейся спирали, оставляя купол в центре. Такой облет казался Юниору нужным хотя бы для того, чтобы убедиться, что, кроме этой дыры, в окрестностях купола нет ничего непонятного или угрожающего. 	Что-то изменилось - это пилот понял почти сразу. Что? Он сообразил лишь на втором витке: чем дальше от купола, тем больше стало встречаться светлых пятен среди черного песка. Сперва Юниор подумал, что это - тоже песок, но только белый, - но, снизившись и пролетев несколько сот метров на бреющем, почти над самой землей, убедился, что это не так: более светлые пятна были местами, чистыми от песка, обнажившимся скальным основанием. Очень возможно, что песок постепенно сносило ветром. На третьем витке таких пятен оказалось больше, камень лежал обширными площадями, песок сохранялся лишь кое-где, в углублениях. Можно было подумать, что черный песок сейчас остался лишь на просторной круглой площади, в центре которой возвышался купол, прозрачный, казавшийся отсюда ярко-зеленым пятном на сумрачно-фиолетовом фоне. Возможно, сам купол и задерживал песок - не только из-за своей непроницаемости для ветра, но и само поле как-то влияло, сдерживало, может быть, сообщая песку статический заряд. Юниор не успел как следует подумать об этом: его внимание привлекло нечто новое, что вовсе его не обрадовало, напротив, заставило нахмуриться и даже прикусить губу. 	То была трещина. Узкая, угрожающая, как нож, черная полоса рассекала более светлую поверхность, неизвестно где начинаясь и заканчиваясь тоже за пределами обозримого пространства. Конечно, трещина тут могла быть, в ней не было вроде бы ничего страшного: не может же каменный монолит тянуться бесконечно. Но трещина, показалось Юниору, была свежей. Он убедился в этом, еще снизившись и пролетев над ней несколько километров, сбавив скорость, чтобы следовать всем ее изгибам. Юниор понял, что трещина должна была возникнуть совсем недавно, потому что, летя низко, явственно увидел, что уходила она далеко в глубину. Если бы структура каменного плато и раньше была такой, песок давно заполнил бы трещину, сровнял ее с поверхностью. Но песка в ней не было. Наоборот, казалось, какой-то восходящий воздушный поток шел изнутри: машину несколько раз слегка подбросило, когда она оказывалась над узкой - от метра до полутора в ширину - расселиной. Вдруг Юниор пригнулся к самому стеклу: почудилось ли ему в неверном свете или края трещины на самом деле колебались друг относительно друга, едва заметно дышали? Если так, то признак был очень тревожным: нельзя было больше рассчитывать на незыблемость основания, на котором стоял, с которым был сейчас как бы сращен корабль: а корабль был для людей всем: источником силы, безопасности, надежды - всего на свете. Источником самого их мира. 	Чтобы убедиться в справедливости наблюдений. Юниор решил посадить машину рядом с трещиной. Он был уверен, что такой маневр ничем ему не грозит: ветер не так силен, чтобы опрокинуть машину; да и, в конце концов, выходить на незнакомую планету в достаточно неблагоприятных порой обстоятельствах - в этом ведь и заключалась профессия Юниора, а не только в том, чтобы проводить бесконечные дни в летящем корабле... Мысль о Зое заставила его помешкать лишь мгновение: если с ним что-нибудь случится - она пропадет, теперь он нес ответственность не только за самого себя!.. Это мгновение задержки спасло его. 	Раздался низкий, мощный, рокочущий грохот, машину швырнуло вверх. Юниор только благодаря давней сноровке сумел вовремя овладеть управлением. Там, куда он только что собирался сесть, раскрылась бездна. Трещина расширилась внезапно, рывком, словно некто всемогущий вдруг дернул один край каменного массива и отодвинул еще метров на пять. Воздух завихрился, возникший смерч потащил машину еще выше. Ветер сразу усилился, словно невидимый воздушный цунами налетел и покатился дальше, вовлекая в себя все, что только было вокруг. Впереди, ближе к куполу, остатки черного песка поднялись в воздух, закружились и вытянутым, веретенообразным облаком полетели по ветру - к далекой, но оказывающей непонятное влияние черной дыре. Пожалуй, пора домой, - решил Юниор. - Там сейчас может понадобиться мое присутствие... Лететь было трудно. Машина слушалась хуже, чем раньше: слишком мала была ее скорость относительно массы воздуха, несшей аграплан. Подняться повыше? Рискованно: можно промахнуть мимо купола, а возвращаться против такого воздушного течения будет куда сложнее... 	Только приобретенный за много лет опыт пилотирования машины в сложных условиях позволил Юниору благополучно завершить полет. Умник, как и следовало, открыл отверстие в зашитом поле лишь на долю секунды, но и за это время вместе с кораблем под купол ворвалась струя песка, закружилась во встречном, внутреннем ветре и медленно осела. Здесь ветер тоже усилился, это Юниор почувствовал сразу и даже не стал вводить аграплан в ангар, сел на полянку, среди деревьев, где ветер был тише. Вылез и пошел домой. 	Зоя, сбежав с крыльца, бросилась ему навстречу. Обнялись и долго стояли. Даже не обменявшись ни словом, оба поняли взаимную решимость: встретить и выдержать приближавшиеся, как они ощущали, тревожные времена.
 	В тот же день Юниор начал установку Кристалла. Он работал сосредоточенно и упорно, не желая терять ни минуты времени. Теперь он по-настоящему понял: корабль еще может понадобиться и не только, как энергетическая установка. 	Зоя грустила. 	Вечерами Юниор старался нежностью рассеять мысли, которые, видимо, все больше одолевали ее, хотя вслух она не сказала о них ни слова. Лишь однажды у нее вырвалось: 	- Ты стал таким, что я даже начинаю бояться... 	- Зоенька, ничего не изменилось! 	- Мне кажется - ты словно прощаешься со мной. 	- Глупости, - искренне сказал Юниор. - Никогда я с тобой не расстанусь. - Он улыбнулся. - Я наоборот, чувствую себя спокойно. Потому что здесь ты в никого не влюбишься. 	- Если бы здесь был хоть миллион других... - сказала она. 	- Все же хорошо, что их нет. Поздравь: я поставил Кристалл. Теперь наша повозка в полном порядке. 	- Твоя, - поправила Зоя. 	- Наша. Потому что если мы воспользуемся ею, то лишь вдвоем. 	- Ты все-таки нашел способ? - просияла Зоя. 	- Набрел на мысль. Попробую. Думаю, что получится. А тогда... тогда нам вообще не страшно ничто на свете. 	- Юниор... - Она прижалась к нему. Он спрятал лицо в ее волосах. Потом мягко отстранился и встал. 	- Ты уходишь? 	- Хочу сразу же обсудить идею с Умником. А то просто не смогу уснуть. 	- Уже поздно. 	- Ему все равно. Он работает двадцать четыре часа в сутки. 	- Знаешь, ты столько говоришь о нем, что мне захотелось с ним познакомиться. 	- Обещаю. Как только выполню свой план. 	- Ты слишком устаешь. 	- Не бойся. Я сделан по высшему классу надежности. Поскучай немного, малыш. Почитай, поставь кассету. Я скоро. 	Он ощутил беспокойство Зои, и оно заставляло его спешить, как будто времени совсем уже не осталось. Какого времени? Что должно было произойти? Что грозило? Он не знал. Монолитная основа, на которой располагался их мир, была неподвижна. Если что-то и происходило, то, вероятно, по ту сторону трещины. Дул сильный ветер - вот и все. Но Юниор спешил.
 	- Ну как, Умник, погонял Кристалл? 	- Опробовал. Насколько можно судить, находясь в неподвижности, спэйс-координатор в порядке. 	- Прекрасно. Итак, я свое обещание выполнил. А ты мои задачки решил? 	- По мере возможности. 	- Докладывай. 	- Относительно снятия матрицы с тебя. Юниор. 	- Ну-ну? 	- Я попытался разобраться и, думаю, достаточно много понял в том, как устроен Комбинатор и что ему нужно для работы. Сейчас я смог бы детально объяснить тебе, как нужно снимать данные для матрицы, скажем, собаки, и как эту матрицу изготовить. 	- Спасибо. Непременно воспользуюсь твоей помощью, как только мне понадобится собака. Но, вероятно, для собак есть и готовые программы? 	- Есть. 	- Я же, помнится, просил тебя относительно не собачьей, а человеческой матрицы. 	- Тут я ничем не смогу тебе помочь. 	- Почему? Так сложно? 	- Нет. Никак не сложно и никак не просто. Вообще - никак. 	- С чего это ты вдруг начал объясняться такими оборотами? 	Что они должны обозначать? 	- Я не нашел ни одной программы на создание человека. Если такая есть, то она сейчас включена в общую программу третьей степени обитания и находится в пользовании Комбинатора. 	- То есть программа Зои... 	- Я говорю - если. Получить программу у Комбинатора можно, только предварительно приказав ему свернуть мир. 	- Об этом не, может быть и речи. 	- Но, не имея программы, я ничего не могу проанализировать. Человек ведь несколько сложнее собаки, согласись. 	- Не спорю. Ну хорошо. Умник, обойдусь... Сейчас это, кажется, уже не столь актуально. Есть другая задача. Ты знаешь какая. Я говорил тебе утром. 	- Я продумал. Принципиально задача разрешима. Нужно: первое - обеспечить полное отсутствие обнаженных металлических поверхностей в помещении. Иначе возникнет наложение и отражение полей, и в результате... 	- Это ясно. Какая нужна изоляция? 	- Стандартная для таких устройств. У нас она использована в трюме-один. 	- Не годится. Ты же знаешь: трюм опечатан, доступ туда в отсутствие главного конструктора категорически воспрещен кому бы то ни было. Даже я, капитан, ни разу не заходил в трюм после того, как там закончили монтировать Комбинатор. 	- Это не кажется мне разумным. 	- Не забывай, я ведь летел не за тем, чтобы пользоваться Комбинатором: в таком случае я, конечно, прошел не столь поверхностный инструктаж, ознакомился бы с системой куда серьезнее. Но моя задача была - лишь довести корабль до места испытаний. Так что я не спорил. 	- Но сейчас - особый случай. 	- Пойми: я просто не знаю, что там внутри! Повернусь не так и что-нибудь задену, и вдруг мир исчезнет! Нет, это был бы неразумный риск. И тем более не стал бы я снимать там изолирующий слой. 	- Хорошо. Попытаюсь придумать, чем заменить его. Но это - не самое главное. 	- Допустим мы все изолировали. 	- Дальше потребуется разместить в отведенном пространстве эмиттеры. Схема размещения может быть разработана лишь после того, как станут известны точные размеры и конфигурация помещения. 	- Это я сообщу завтра с утра. Сколько эмиттеров понадобится разместить? 	- В зависимости от объема помещения - от трехсот до трехсот шестидесяти, в шести блоках, с точной ориентировкой каждого, отклонение - не более одной угловой секунды. 	- Так... Что еще? 	- После размещения эмиттеров произвести настройку всего комплекса. Однако для этого нужно будет отключить Комбинатор от внешних приборов и антенн. 	- Иными словами, опять свернуть мир? Невозможно, я уже сказал. Ищи другой способ: как настроить, не отключая внешний комплекс. 	- Это потребует дополнительной подготовки. Надо будет каждый внутренний эмиттер, кроме постоянной панели, подключить к каналам, идущим на внешние приборы - но только на время настройки. 	Еще триста, а то и триста шестьдесят подключений, подсчитал Юниор. От каждого эмиттера - отдельный провод, в строго определенном порядке, чтобы они не экранировали друг друга, не создавали взаимных помех... Но прежде всего надо выбрать помещение. Здоровенная махина, а места в ней не так уж много: корабль рассчитан на одного человека, всего-навсего. Так что выбирать, собственно, и не из чего. 	- Умник! Думаю, что схемой монтажа ты можешь заняться уже сейчас. Объект - жилое помещение. Все три модуля: салон, спальня, ванная... 	Секундная пауза: Умник, видимо, рылся в своей памяти, в которой была запечатлена вся архитектура корабля. 	- Сложно. Поскольку переборки металлические, каждое помещение разрабатывается как отдельный объект. 	- Это трижды триста? Ладно, в первую очередь два помещения: салон и ванная. Будет время - сделаем остальное. 	- Из салона нет прохода в ванную. 	Черт... 	- Хорошо. Делай на все три. Может быть, не по триста, а меньше? Объем ведь невелик. 	- Можно, но без гарантии точного выполнения программы. 	- Нет уж, - сказал Юниор. - Тогда надо делать все триста шестьдесят. Принимайся за работу. 	- Только предупреждаю: кроме этого я не смогу помочь ничем. Работа не табельная, и у меня нет никаких приспособлений для ее выполнения. 	- Знаю. Работать буду я. И хорошо, если бы я мог начать завтра же. 	- Понял. Я успею. Ничего сложного. 	Юниор кивнул. И спохватился: 	- Да! А у нас есть столько эмиттеров в запасе? 	- Может быть, и есть, - сказал Умник. - В том же трюме. 	- Дьявол! Где же взять их? 	- Во внешних устройствах. Сейчас Комбинатор реализует не самую сложную из своих программ. И часть эмиттеров не нагружена. Определи тестером. 	Да, работа предстоит даже не ювелирная... Каждый эмиттер - с булавочную головку, и в больших комплексах их - тысячи. Хорошо хоть, что они однотипны - что для деревьев, что для людей. Это Юниор знал точно: еще Георг когда-то упомянул о простоте серийного производства деталей. Конструктору же мерещились Комбинаторы где надо и где не надо. Здесь-то Комбинатор пришелся в самый раз.
 	Юниор работал как одержимый. Возвратившись домой, поздно вечером, садился рядом с Зоей на диван, обнимал ее за плечи. 	- Устал? 	- Ну, что ты. Мне износа не будет. 	- А может, не надо так спешить? Ведь на деле ничего страшного... 	- Да конечно же, ничего страшного, Зоенька. Я просто хочу страховаться, понимаешь? Хочу, чтобы и тени опасности не было. И чтобы у тебя никогда не возникало сомнений... Думаю, нам здесь ничто не грозит. Подует ветер - и перестанет. Был же полный штиль, и не день, не два! 	- Нам ведь здесь хорошо, правда? 	- Мне никогда, нигде не бывало так хорошо. 	- Мне тоже... 	Зоя теперь выходила из дому реже. Было по-прежнему тепло, но ветер дул слишком сильно, чтобы прогулки могли доставлять удовольствие. Конечно, его можно было убрать: дать команду на компрессоры - и наступили бы тишина и покой. Но на купол сразу легла бы куда большая нагрузка. В этом был риск. Надеясь, что там, снаружи, рано или поздно стихнет. Юниор решил, что можно потерпеть. Зоя согласилась с ним. 	- Может быть, здесь, на планете, такая зима, - предположила она. - Ветер дойдет до своего пика, потом начнет ослабевать, и в конце концов все станет как вначале - тихо и прекрасно. 	Наверное, когда-нибудь утихнет. Но пока - на четвертый день после второго полета Юниора - он снова рывком усилился. И уже не задержался на этом уровне: с этого дня сила ветра нарастала понемногу, но постоянно. 	Юниор подумал: идет гонка с природой. Но еще неизвестно, кто придет первым. Мы не слабы. Мы очень сильны. Будем бороться. И если даже придется отступить - отойдем в полном порядке. Мы успеем! 	Он проснулся ночью и понял: не успеет. 	Его разбудил страшный звук: тяжелый, мягкий, ритмичный грохот смешивался со слабым, но пронзительным звоном, тоже ритмичным, звучавшим почему-то именно в мгновения, когда грохот чуть стихал. Юниор не сразу понял, что слабый звук исходил от телефона. 	Зоя не спала. Она сидела на постели, обхватив руками колени, и испуганно смотрела на Юниора. 	Грохотал ветер. Именно грохотал - не выл, не ревел. Казалось, некто тяжелый, но чем-то прикрытый, как прикрыт перчаткой кулак боксера, раз за разом отходил и снова бросался на дом, пытаясь сдвинуть или даже обрушить его, - и каждый раз дом вздрагивал и скрипел, и глухо звенели стекла в окнах. 	В паузах между ударами ветра извне доносились и другие шумы. Завывали компрессоры. Трещали деревья. Иногда по окнам барабанили капли: видимо, ветер поднимал в воздух часть воды из пруда. 	Юниор быстро оценил обстановку. Сейчас группа деревьев еще прикрывала дом, рассекая воздушный поток. Но деревья не смогут противиться урагану. 	Он провел рукой по волосам женщины. 	- Ничего, Зоенька, - сказал он. - Справимся. Ничего страшного. 	Зоя всхлипнула. Словно в ответ ей в соседней комнате вылетело и с жалобным звуком разбилось стекло. 	Юниор снял трубку. 	- Компрессоры на пределе, - кратко доложил Умник. 	- Сколько они еще продержатся? 	- При такой нагрузке не более часа. 	- Хорошо, - сказал Юниор. - Пусть держатся до последнего. 	- Понял, - ответил Умник. 	Юниор положил трубку и быстро оделся. 	Все эмиттеры Комбинатора в корабле были уже установлены точно по схеме. Но подключение их еще не начато. Система не работала. И укрыть Зою в корабле было нельзя. Оставалось надеяться на дом. Юниор понимал, что строение не рассчитано на такие условия. Но другого выхода пока не было. 	- Оденься, Зоенька, - сказал он. - И поосновательнее. Вряд ли при таком ветре будет очень жарко. 	- У меня тут почти ничего нет... - растерянно сказала Зоя. 	- Возьми мой комбинезон. 	- А ты? 	- У меня есть - там, в корабле. Оденься и жди меня тут. Не подходи к окнам: может поранить стеклом. 	- Ты уходишь? 	- Ненадолго. В корабль. Надо понять, что происходит снаружи. 	- Не оставляй меня. Юниор. Пожалуйста... 	Он на миг крепко прижал ее к себе. 	- Не бойся. Не оставлю. Я скоро вернусь. 	Дверь на веранду отворялась снаружи. Юниор попробовал открыть ее и не смог. Напор воздуха был слишком силен. Хотя ветер создавали лишь машины, трудно было представить, что мощь эта принадлежала не стихии, а технике. И все же эта мысль вселяла какую-то уверенность. Человек разговаривал со стихией на равных. Правда, сам он мог при этом погибнуть. 	Юниор выждал, когда очередной порыв ослаб, и резко оттолкнул дверь, бросившись на нее всем телом. Дверь распахнулась и тут же снова захлопнулась за его спиной. В следующее мгновение ветер подхватил Юниора и швырнул на дверь. Он подумал, что треснула все же деревянная пластина, а не его кости. И на том спасибо. 	Идти в рост нечего было и думать. Он пополз по мокрой траве. Неподалеку с надсадным треском рухнуло дерево. Хорошо, что в стороне. Неизвестно, какое не выдержит следующим. 	Еще не одолев и полдороги до корабля, Юниор понял, что мир разрушается. Но не все в этом мире было равноценным. Зоя должна была уцелеть. 	Он полз. Земля под ним мелко дрожала от отчаянной работы компрессоров, порождавших ураган. Долго им не продержаться. Даже и часа не выдержать. 	Но, в конце концов, машины эти служили лишь первой линией обороны. Были еще и другие возможности. 	Достигнув корабля. Юниор понял, что воспользоваться подъемником не удастся. Ветром платформу перекосило в направляющих. Как забраться наверх? Влезать по тросам подъемника нечего было и думать. 	Был лишь один способ: на какое-то время выключить компрессоры. Ветер мгновенно стихнет. Выдержит ли при этом купол? Трудно сказать. Если нет... все кончится сразу: нечем станет дышать. Но ведь компрессоров все равно хватит ненадолго. 	Сверху донесся скрежет, настолько резкий, что ветер не помешал услышать его. Юниор поднял голову. Одна из антенн Комбинатора сорвалась и беспомощно раскачивалась. Юниор похолодел. Не поднимаясь с земли, он подполз ближе к одному из микрофонов внешнего прослушивания. 	- Умник! - крикнул он. - Умник! 	Гриб, видимо, включил акустику на полную мощность, но голос его донесся как бы с другого конца мира. 	- Умник! Выключи ветер!.. 	Это было как чудо. Не прошло и секунды - и грохот стих. Еще несколько воздушных волн прошло над Юниором: отражаясь от внутренней поверхности купола, атмосфера его мира не сразу пришла в себя. Но это были уже пустяки. 	- Прекрасно! - пробормотал Юниор, вскакивая. Теперь можно посмотреть, насколько поврежден подъемник. Юниор забрался на платформу. Ничего страшного, самый обычный перекос... Ухватившись за направляющую штангу, Юниор прыгнул - раз, другой, третий, стараясь собственной массой заставить перекосившийся угол встать на место. Удалось - минут через двадцать. Медленно, с незнакомыми скрипами платформа поехала наверх. Вот наконец и люк. В тамбуре сорванный с зажимов скафандр валялся на полу: вероятно, сбросило первым порывом урагана, а уже затем Умник закрыл люк. Все остальное было в порядке. 	Юниор оглядел свой мир с высоты смотровой площадки. 	Мир ощутимо уменьшился. В зеленом круге жизни виднелись теперь черные прогалины. Планета наступала. Планета пыталась вернуть свое. 	- Черта с два! - сказал Юниор сквозь зубы. 	Он пробежал в рубку. 	- Что показывает Комбинатор? 	- Сломана одна антенна. 	- Видел. Как генераторы поля? 	- Нагрузка на купол возросла. Генераторы действуют на семь десятых мощности. 	- Энергетика? 	- Без нарушений. 	- Купол? 	- Прогиб под давлением извне. В центральной точке - десять метров. 	Ну, это пустяки - десять метров, когда радиус купола - пятьсот... 	- Ветер извне? 	- Продолжает усиливаться. 	Юниор внимательно оглядел приборы. Мощность, какой требовал купол, медленно, но неуклонно росла. Резерв маловат. Но ничего. Мы же не станем сидеть и ждать. 	Он снова оглядел мир - на этот раз видя его на экранах. В трех местах виднелись машины. Водолей, - узнал он, - потом корчеватель; третью он на расстоянии не опознал. Машины отцовского комплекса. Там они больше не нужны. Потому что чем-то, видимо, придется все же пожертвовать. 	- Умник! Все машины, кроме компрессоров, стянуть к кораблю! 	Связь с механизмами не была нарушена; Юниор понял это, завидев, как неуклюжие динозавры, один за другим, медленно тронулись и поползли. Юниор обождал еще немного, обдумывая свое решение. Наконец понял: сейчас ничего другого не найти. Нужно экономить силы. 	- Дай Комбинатору команду: уменьшить радиус действия на двести метров. И соответственно стяни защитное поле. 	- Понял. 	Вот так-то, дорогая планета. Мы люди не жадные, возьми часть своей территории. Зато уменьшится купол, его подставленная ветру поверхность, уменьшится расход энергии и возрастет сопротивляемость! Что, съела? Нет, нас не так-то просто взять! 	- Умник! Компрессоры поставь на позицию непосредственно перед прогибом купола по новой конфигурации. Включишь по моей команде. 	Пока мы их включать еще не будем. Пусть стоят в резерве. С уменьшенным куполом справятся и генераторы. А мы используем передышку, чтобы привести все в корабле в порядок. 	- Юниор! 	- Чего тебе, Умник? 	- Сохранять ли высоту купола? 	Надо подумать. Если сохранить - высота окажется в полтора раза больше радиуса опоры. Устойчивость купола уменьшится. Нет, сделаем его пониже. Триста метров - вполне достаточно. Однако вход в жилой корпус будет уже вне купола - это не годится. 	- Высоту уменьшить на сто пятьдесят. 	- Понял. 	- Как нарастает ветер, Умник? 	- На десять метров в секунду за час. 	Значит, еще несколько часов будем пользоваться относительным покоем. Может быть, даже целые сутки. Сутки - бесконечно много времени. Сейчас как будто все меры безопасности приняты. Надо браться за работу: подключать эмиттеры. Опробовать их как положено вряд ли удастся. Но и подключить - уже громадный успех. Тогда останутся сущие пустяки. Но прежде всего... 	- Умник! Рассчитай возможность отступления от принятой конфигурации купола. Сделаем его овальным, или даже каплевидным в плане. Обтекаемым. К чему изображать собой волнорез? Пусть ветерок нас обходит. 	- Понял. 	- Так. Теперь... 	Теперь прежде всего надо вернуться домой. Успокоить Зою. Внушить: самое страшное - позади. Позавтракать с нею. В конце концов, что случилось? Плохая погода, только и всего. Словно бы на Земле не случалось такого. 	Так, рассуждая. Юниор бегом преодолел расстояние до дома. Несколько деревьев по дороге к жилью лежали вывороченные с корнем, два были сломаны, белые зубья изломов торчали, как оскал покойника. Ладно, зато остальные устояли... Увидев дом. Юниор присвистнул. М-да... Крыша местами задралась кверху, в окнах с наветренной стороны не уцелело ни одного стекла. Пожадничали программисты Комбинатора: могли бы предусмотреть и небьющиеся окна. Хотя вряд ли кто-либо рассчитывал на такие передряги. 	Зоя встретила его, стараясь казаться спокойной. Молодец, так и следует. Но ведь и было отчего улучшиться настроению: стих ураган. Нами же самими устроенный! Иначе купол мог и не выстоять ночью... 	- Хозяюшка! - закричал Юниор еще на бегу. - Крови жажду! Голоден! 	Зоя улыбнулась, и было в ее улыбке что-то большее, чем просто реакция на неуклюжий юмор. Спасибо за то, что мы по-прежнему живы, - так понял ее улыбку Юниор. И сказал уже серьезно: 	- Ничего, все в порядке. Работы, правда, много. Только разве мы когда-нибудь работы пугались? 	После завтрака Зоя сказала: 	- Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь тебе. Ты все делаешь один. 	- Только не думай, - сурово ответил Юниор, - что так будет всегда. Вот вылезем из этой катавасии - увидишь, я сразу перестану работать. Страшно люблю лениться! А пока - приходится пошевеливаться... 	- Но я хочу помочь! 	- Ты и помогаешь, - сказал Юниор искренне. - Ты даже не представляешь, как помогаешь мне. Тем, что ты есть. Прошу: не рискуй. Ладно? Главное - будь. С остальным я постараюсь как-нибудь справиться. 	- Я буду, - пообещала она. 	- Больше ничего мне и не надо.
 	Тоненькие проводки были свиты в пучки, каждый - из нескольких разноцветных жил; надо присоединять их в строгом порядке, потом аккуратно протягивать кабели по переборкам, сверлить для них отверстия там, где они никогда не предусматривались, - шесть переборок просверлить для каждого пучка, из них одна была капитальной, - все это работа и ювелирная, и нудная, и утомительная. На первые эмиттеры у Юниора уходило чуть ли не по десяти минут на каждый, потом он приноровился, дело пошло быстрее, хотя он по-прежнему время от времени позволял себе высказывания в адрес совершенной техники, которая прекрасно выполняет все предусмотренное, но как только дело доходит до сюрпризов, сразу переходит на роль зрителя... До вечера Юниору удалось сделать лишь пятую часть работы. Так ему понадобится без малого неделя. Но недели этой, - понимал он, - обстоятельства могут ему и не дать. Обедать домой он не пошел. Зоя принесла к кораблю какую-то снедь, и они поели вдвоем на травке: этакий пикничок во время чумы, - он усмехнулся мысленно, однако вслух ничего не сказал. Так же и поужинали. Юниор попросил Зою сварить побольше кофе, крепкого - решил, что будет работать и ночью. Перед утром он все же пришел, спотыкаясь, домой и на пару часов забылся. Встав с тяжелой головой, направился к пруду. Иссушенный ветром водоем теперь наполнялся заново, но вода притекала не так бойко, как раньше - наверное, что-то в механизме разладилось. Купаться Юниор не стал, лишь только посмотрел на полузатопленную лодку и снова пошел работать. Когда в середине дня он почувствовал, что больше не может, - эмиттеры начали двоиться и прыгать перед глазами, - он поднялся в корабль и потребовал тонизации. Умник хотел было отказать: общее состояние Юниора ему не нравилось. Разведчик, однако, настоял на своем и до вечера проработал нормально. Пожалуй, половина была уже сделана. Юниор почувствовал, что сейчас надо выспаться: можно, Конечно, и эту ночь провести за делом, он так и поступил бы, если бы можно было закончить все к утру. Однако такой надежды и не возникало, следовало рассчитать силы еще самое маленькое на два дня. Нет, выспимся, кто спит - тот здоровеет, он всегда исповедовал эту истину... 	Он лег дома. Зоя была рядом, и, как всегда, когда она была рядом. Юниору показалось, что ничего страшного не происходит и произойти не может. С этим он уснул.
 	Разбудил его телефон. Еще не сняв трубки. Юниор понял, что спокойная жизнь кончилась. 	Умник сообщил, что скорость ветра на планете вновь резко увеличилась, и генераторы даже при уменьшенном куполе снова работают на восьми десятых предельной мощности. 	Теперь это был уже не просто ветер. В купол бил не воздух. Стеной летел черный песок. Разогнанные до скорости пули песчинки, каждая из которых несла на себе электрический заряд, таранили невидимый барьер не только своей массой, но и полем; и генераторам приходилось работать, ежесекундно меняя режим и вводя все новые мощности, так что резерв таял. 	Юниор дал команду включить компрессоры. Однако на сей раз мощные машины почти ничем не смогли помочь. Одна из них через полчаса вообще вышла из строя. Подпирая стену купола изнутри, встречный ветер лишал ее упругости, эластичности. И теперь, когда на стену обрушивался не воздух, а песок, от такой поддержки становилось лишь хуже. Компрессор пришлось заглушить. 	Между тем у подножия купола скапливалось все больше и больше песка. Если бы стена была цилиндрической, это, пожалуй, пошло бы ей на пользу: высокие барханы предохраняли бы ее от ударов ветра. Но стена была пологой, и песок десятками, а потом и сотнями тонн стал давить на нее, и стена прогибалась - медленно, но неотвратимо. 	Единственным спасением от пролома купола было отступление. И купол, повинуясь командам Юниора, отступал. Каждый раз на какой-нибудь десяток метров. И, отступив, облегченно расправлялся. Но ненадолго: ветер усиливался, песок снова подползал и начинал неудержимо взбираться по стене, она вновь прогибалась - и приходилось делать еще несколько шагов назад. 	Юниор с Умником без труда рассчитали, что такой тактики хватит самое большее на десять часов - если не произойдет нового резкого ускорения ветра, если не случится еще чего-то непредвиденного. Через десять часов купол сузился бы настолько, что включал бы в себя лишь корабль и несколько метров прилегающей к нему площади. Это было бы еще полбеды. Но ведь придется в очередной раз уменьшить и высоту купола. Тогда Юниор окажется отрезанным от входа в жилой корпус - если останется внизу. И от Зои - если будет находиться в корабле. А ему требовалось быть и тут, и там. 	И все же он продолжал работать как только мог быстро. Он понимал, что не может успеть. Но ничего другого не оставалось. Юниор стремился закончить хотя бы одно помещение, салон и тот путь, которым Зоя должна будет пройти от люка до салона. Остальное успеется и потом. Лишь бы она оказалась внутри. 	Но и этого он не смог успеть. 	Мир сжимался на глазах. Человек проигрывал. Но не хотел сдаваться. Зоя делала вид, что не понимает смысла происходящего. Юниор же знал, что она понимает. Мир таял. Вершина купола находилась лишь на метр выше люка. Основание продолжало съеживаться. Давно уже переставший быть полусферой купол, пройдя стадии гиперболоида и параболоида, превратился в половину эллипсоида вращения, и эллипсоид этот все вытягивался. Скоро он почти точно повторит очертания корабля...
 	- Умник! - сказал Юниор. - У тебя готов расчет на обтекаемость? 	- Давно. 	Но Юниор еще медлил. Ему не хотелось отдавать команду. Потому что за пределами нового по форме купола должен был остаться дом. Дом, где они были счастливы. В существовании которого заключался весь смысл мира. Но ничего иного не оставалось. Когда Юниор понял, что этого не избежать, он установил между амортизаторами корабля, рядом с якорем, свою походную палатку из планетарного комплекса - для Зои; перетащил из дома все, без чего ей трудно было бы обойтись, пока он не сможет наконец перевести ее в корабль. И теперь Зоя стояла рядом с Юниором подле корабля и смотрела в ту сторону, где еще держались деревья, а за ними возвышался дом, которому через несколько минут предстояло исчезнуть. Юниор понял, что сейчас должен быть с нею. 	Он обнял Зою за плечи и сказал в самое ухо: 	- Ничего. Были бы мы. Все это когда-нибудь да кончится. И тогда мы с тобой еще и не такое построим... 	Зоя молча кивнула, и Юниор крикнул: - Начинай! 	Громкий треск раздался. Стены купола с двух сторон начали сдвигаться, и все, что оказывалось вне их, стало исчезать по мере того, как стены отползали. Необычно и страшно было видеть, как без пламени, без слышимого шума (он тонул в реве внешнего ветра) дерево, или куст, или птица, или еще что-то реальное, живое вдруг - едва купол преграждал комбинирующим полям доступ - вспухало белым клубом, теряло очертания, превращалось в облачко, и облачко это, подхваченное ураганом, взвивалось и уносилось кто знает куда... К счастью. Юниор с Зоей не видели, как исчез дом: это произошло, когда деревья еще заслоняли его; взлетело пухлое облако - и все. Но вот исчезли и деревья. Стены остановились. Зоя всхлипнула. 	- Ничего, маленькая, - сказала Юниор. - Мы с тобой теперь ясно понимаем, что главное в жизни, а что - ерунда... Смешно: машина твоя уцелела - осталась внутри... Иди в палатку, сообрази что-нибудь поесть. Ветер уносит время...
 	Первым исчез свет. 	Была середина дня, и созданному Комбинатором солнцу предстояло работать еще несколько часов. Из-за уменьшения размеров купола оно тоже сжалось и находилось теперь чуть ли не над самой головой. Но освещенность не убавлялась, по-прежнему стоял день. И вдруг оно погасло - сразу, без сумерек. Стало темно и страшно. Юниор работал в корабле. Испуганны голос Зои едва долетел до него: - Юниор! Юнио-ор! 	Он выскочил на площадку и окунулся во мглу. 	- Что случилось? - услышал он внизу. - Почему темно? Я боюсь! 	- Не пугайся, Зоенька! Сейчас узнаю. 	Он кинулся к пульту. Сперва подумал было, что Умник решил экономить энергию: светило, как и вся система Комбинатора, питалось от корабля, а энергия была сейчас нужна прежде всего для питания купола. Почти вся - кроме той, что потреблял Комбинатор. - Умник, это ты погасил?.. 	- Не я. Комбинатор сам. 	- Включи корабельные прожекторы. И выясни, в чем дело. 	Он выбежал на площадку. Снаружи стало светлей: три сильных прожектора рассеивали мглу там, куда были направлены их лучи, но все остальное тонуло почти в полной мгле, и, наверное, от обманчивого света Юниору вдруг показалось, что уцелевшие деревья медленно движутся. Он убедился, что Зоя все так же стоит подле корабля, и вернулся в рубку. 	- Ну, что там у Комбинатора? 	- Сработала автоматическая защита. У него неполадки. 	Этого еще не хватало! 	- В чем причина? 	- В уменьшении рабочего объема. 	Юниор понял. Комбинатору становилось тесно. Его система могла действовать в пространстве не меньше определенного. Иначе сложнейшие по конфигурации поля начинали накладываться друг на друга, усиливать или ослаблять, мешать. Выключение светила было скорее всего просто актом самосохранения системы. Первым подобным действием. Что последует дальше? 	- Как быть. Умник? 	- Свернуть систему. 	- Пока я жив - нет. Исключается. Возьми управление на себя. 	- Такого случая не предусмотрено. 	Конечно, он не может, - устало согласился Юниор. - Умник лишь передает команды Комбинатору, не более. Ну, может еще отключить энергию. Вот и все. 	- Что же делать? 	- Сужать рабочее пространство больше нельзя. Не то Комбинатор выключится совсем. Сохранять мир - значит сохранять пространство. 	Постараемся, - убеждал себя Юниор. - Будем держать рубежи до конца. И надеяться на устойчивость Комбинатора. Хотя - кто из его создателей мог рассчитывать на такие условия работы? Они выходят за пределы любого официального испытания. Техника не подводит, нет. Но осилить природу этой планеты она не в состоянии. Мне нужно всего лишь несколько часов. Несколько несчастных часов... Сколько их минуло здесь - в безмятежности, в счастье. И вот не хватает - всего лишь нескольких. 	Юниор все же урвал у работы несколько минут. Спустился, чтобы побыть с Зоей. Ей это было сейчас очень нужно. И ему тоже. 	Они стояли обнявшись. Светили прожекторы. Острые, резкие тени лежали. Непрерывный шум походил на плеск моря: песок бился в купол, стекал по нему, оседал, насыпь поднималась все выше. 	- Юниор! - отчаянно вскрикнула Зоя, крепко прижимаясь к нему, пряча лицо. - Я, кажется... Что там?! 	Он и сам уже увидел. Так и есть: деревья двигались. И кусты тоже. Подскакивая, пританцовывая, размахивая сучьями. Настоящие деревья никогда не позволили бы себе такого. Фикции... Происходило то самое наложение и искажение полей, которого боялся Юниор. Деформировались поля - и все, что было создано ими тут, тоже деформировалось, двигалось, постепенно приближаясь к центру этого мира - к кораблю. 	- Я боюсь... - шептала Зоя. - Мне страшно!.. 	Одно дерево вырвалось из грунта и взлетело. Перевернулось в воздухе, задевая за стену купола то корнями, то вершиной. Грохнулось. Несколько новых возникли из ничего, судорожно размахивая ветвями, кусты сцеплялись, словно в борьбе, пытаясь вырвать друг друга с корнями. Юниор, увлекая Зою, отступил под защиту ближайшего амортизатора. 	- Умник!.. 	- Можно только выключить Комбинатор! Но пока я, как ты сказал, непрерывно шлю ему команду продолжать работать. 	- Так и действуй! 	Хаос нарастал. Юниор стоял, одной рукой прижимая к себе Зою, другой держась за амортизатор. И вдруг мощная лапа, крепко державшаяся за грунт, дрогнула. Юниор явственно ощутил это движение. 	- Что там, Умник? 	- Напор на купол превысил допустимое. Корабль теряет устойчивость. 	- Прибавь мощности. 	- Резервов больше нет. 	- Что же делать? Думай! 	- Нужно стартовать. 	Юниор невольно взглянул вверх. Сейчас, когда светило погасло и вершина была ниже прежнего, можно было лучше видеть происходящее снаружи. Верхняя часть купола колебалась, дикие порывы ветра стремились снести ее, прижать к земле, песок обрушивался десятками тонн. Колеблясь, купол невольно давил на корабль. И гигантский корпус начал медленно, пока еще едва заметно, раскачиваться. Не было сил, которые могли бы удержать его. А еще выше, подойдя совсем вплотную, нависала, кажется, даже изгибаясь сверху, как океанская волна, как бы грозя обрушиться, неимоверных размеров черная тень, или гряда, или провал в мироздании - как концентрация всего ужаса, какой только мог быть в мире... И на этом черном горели звезды. 	Страшный порыв. Амортизатор дрогнул куда ощутимее. Зоя, не отрываясь от Юниора, дышала неровно, толчками, хрипло. Надо было что-то сделать. Нельзя было стоять так и ожидать конца. И Юниор решился. Он знал, что это - безумие. Что надеяться не на что. Что это - гибель корабля и его самого. Но сейчас такой исход не казался ему страшным. Вместе... - и где-то все же, наперекор всякой логике, билось, трепетало маленькое: а вдруг? Бывают же чудеса!!! А вдруг?.. 	- Зоя! - крикнул он в самое ее ухо. - В корабль! Бегом! 	Не поднимая глаз, Зоя покачала головой. Он решил, что она не поняла. 	- Будь что будет, Зоя! Но здесь все равно - гибель! А там, может быть, хватит того, что я успел... 	Он услышал, как Зоя пробормотала: 	- Нет... А если нет? Все погибнет, и ты... Я не хочу. 	Он рывком поднял ее на руки - Зоя с неожиданной силой вырвалась, мертвой хваткой вцепилась в штангу амортизатора: 	- Юниор, милый, спеши!.. Ты - человек, не забудь! А меня... Ты ведь говорил, что меня можно повторить еще раз! 	Юниор на миг оцепенел. Этого мгновения достаточно было, чтобы Зоя рванулась и исчезла, выскользнув из прожекторного луча в темноту. Не раздумывая. Юниор бросился за нею. Едва слышный в грохоте голос Умника из внешних динамиков кричал: 	- Корабль... Устойчивость... амплитуда!.. 	- Умник! - крикнул он - уже в параполе, иначе тому не услышать бы. - Уменьши высоту купола на двести метров! 	Он знал, что тогда не сможет больше попасть в корабль. Но он и не хотел больше. Он должен был найти Зою, на остальное наплевать! Юниор пробивался сквозь толпу пляшущих кустов, хлеставших, царапавших его ветками. Спятившее дерево кинулось на него - Юниор шарахнулся в сторону. Он не знал, куда бежать: под куполом оставалось все еще достаточно места, чтобы спрятаться. Юниор несколько раз останавливался и звал. Но вряд ли кто-нибудь мог бы услышать его и в двадцати шагах: рев ветра, удары песка, треск деревьев - все это плотно забивало уши. 	- Умник! - крикнул он прежним способом. - Поверни проже... - Он не договорил. Перед глазами ярко вспыхнуло. Рвануло. Толкнуло в грудь. Оглушило. Он упал. Ударился затылком. Потерял сознание.
 	Юниор медленно открыл глаза. В голове стояла боль. Превозмогая ее, он приподнялся. В отдалении ревел ветер. Светили корабельные прожекторы. Корабль по-прежнему стоял. Юниор автоматически отметил это. Корабль стоял на черном песке. Не было ничего: ни травы, ни кустов, ни деревьев. Был черный песок и несколько тяжелых механизмов, от которых местами отражались лучи. Юниор закрыл глаза и снова открыл. Ничего не изменилось. Песок. Все. Конец. 	- Умник! - хотел он сказать, но слово не проговорилось, а как-то прошипелось. Он откашлялся. - Умник! - На этот раз получилось лучше. - Что случилось? Комбинатор выключился? 	- Комбинатор сгорел, - ответил Умник безмятежно: для него в этом не было никакой трагедии. - Главная схема. 	- Так... - сказал Юниор. - Понятно... - Он встал на четвереньки, потом на ноги, пошатнулся, в голове отчаянно стучало. Все же он устоял, напрягся, сделал шаг, снова качнулся, снова постоял, переводя дыхание. Значит, меня в тот самый момент, - понял он. - Комбинатор сгорел. Если бы свертывал мир, то постепенно уменьшал бы мощность, и все понемногу таяло бы. А он сгорел и отключился сразу. И все взорвалось. Все... 	За этим "все" была Зоя, но он не хотел, не позволил себе думать о ней так. Ее больше не было. Погибла. Даже сейчас он не хотел ставить ее на одну доску с сумасшедшими деревьями и искусственной травой. 	Медленно, шаг за шагом одолевая расстояние, он шел к кораблю. Ноги вязли в песке. Хорошо, что купол держится, - равнодушно думал Юниор. - Хорошо, что воздух не Комбинатор сделал, а старые, честные механизмы. Но, в сущности, и это сейчас не имело значения. В душе было пусто. Одна из машин, водолей, стояла на его пути, пришлось ее обходить. Юниор обошел, придерживаясь за металлический корпус. За машиной лежала Зоя. Лицом вверх. На виске был кровоподтек. Глаза открыты. Лицо было серьезным, печальным и прекрасным. 	Я сошел с ума, - безразлично пронеслось в голове. - Зои нет, она исчезла. - Он пошатнулся. На сей раз ему не удалось устоять. Он опустился на песок рядом с телом Зои. - Зоенька, значит, вместе? Значит?..
 	Через какое-то время он снова очнулся. Вновь приподнял голову. Зоя была рядом. Юниор закрыл глаза, сильно потер пальцами веки, виски. Посмотрел снова. Зоя была. Он взял ее за руку, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. Он расстегнул на груди Зои свой комбинезон - тот, что она носила с последнего вечера в доме, - прижался ухом. Холод и тишина. Юниор сел и долго сидел с закрытыми глазами, машинально гладя Зою по голове. Взгляд ее был устремлен вверх, где был купол, и за ним - звезды. 	Какой-то голос все время мешал ему на чем-то сосредоточиться, чтобы что-то очень важное понять: голос надоедал. Наконец Юниор не выдержал. 	- Ну, чего тебе? 	- Ветер стихает, я повторяю все время. 	- Что? 	- Ветер стихает. 	- Какой ветер? А, ну да... 	Какой-то ветер стихал; ну, стихнет - разве Зоя встанет после этого? Нет. Не встанет. Ее больше нет. Хотя она не исчезла вместе с миром Комбинатора. Хотя... 	Почему же она не исчезла? - он соображал с большим трудом. И должна была исчезнуть. Но осталась. А раз осталась, значит, она и не была создана Комбинатором. Потому что все, что он сделал, исчезло. А Зоенька - вот... 	Мысли заметались, потом их какое-то время вообще не было. 	Кто же она, если ее не создал Комбинатор? - снова возникли мысли. - Тогда она может быть только человеком. Вот меня не создал Комбинатор. Следовательно, я - человек. И ее тоже. Следовательно, она - человек. А это значит, что могла находиться на корабле в такой же безопасности, как Юниор. Могла. Он не пустил ее. Потому что не знал, что она - человек... 	Юниор снова сильно, до боли потер лоб пальцами. Новая мысль вертелась, ускользала. Очень простая, естественная. Вот... Нет... Ага: откуда же она взялась здесь, если не из программ Комбинатора? Другого пути ведь не было? А? Не было ведь?.. 	Он встал, с минуту постоял, покачиваясь, утверждаясь в вертикальном положении. Надо было идти в корабль, отдаться на попечение Умника с его медициной. И еще что-то нужно было сделать, черт, забыл... Медленно, загребая ногами песок, Юниор пошел к кораблю. Подойдя, остановился. Нет, не сюда надо было идти. В какое-то другое место. Куда же? Голова работала с великим трудом, с болью, с неслышным скрежетом. 	- Умник! - позвал Юниор по параполю. - Наверное, надо восстановить купол до первоначального размера. 	Умник не удивился, гриб никогда не удивлялся, он ответил лишь обычным кратким: - Понял. 	- Так, - Юниор повернулся спиной к кораблю и пошел много раз хоженым путем - только сейчас не было тут травы, а значит, и протоптанной тропки, лежал песок, а впереди не виднелись деревья, и позади них не возвышался дом, в котором жила и ждала бы женщина. На месте дома поднимался сейчас холмик осевшего песка, оказавшийся теперь внутри восстановленного купола. Здесь стоял дом? Правее, левее? Никакого следа. Все испарилось, взорвалось, улетело. Это понятно. Но если... Юниор опустился на колени; никаких инструментов не было, он начал разгребать песок просто так, руками. Сразу взмок от пота, унизительного пота слабости; передохнул, стал рыть снова, не очень хорошо понимая даже, зачем это делает. Потом пальцы наткнулись на что-то чуждое песку, постороннее. То была банка консервов. Юниор внимательно посмотрел на нее, повертел перед глазами. Банка была не из его запасов, не с корабля, он хорошо помнил, что приносил сюда. Он продолжал копать. Еще несколько банок, коробок, пластиковых пакетов, убереженных упавшим песком от ветра. Ему тут принадлежало меньше половины. Остальное было Зоино. Настоящая пища. Не сотворенная Комбинатором. Почему же Зоя ни слова ему не сказала, почему согласилась с ним, если понимала?.. Больше рыть было, наверное, незачем, да и сил совсем не осталось. Он побрел назад, к кораблю, потом свернул туда, где лежала Зоя, потом - снова к кораблю, приказал Умнику приготовить чистый постельный комплект - для Зои. Постоял. Залез на платформу, поехал вверх. Остановил платформу на уровне трюма-один. Вызвал Умника, приказал открыть трюм. Умник отказался. Юниор не стал спорить. Поднялся в рубку и открыл трюм рычагом аварийного открывания - при аварии все запреты снимались. Захватил под мышку приготовленные простыни. Спустился вниз, подошел к Зое, накрыл ее. Вернулся, поднялся к трюму. Люк теперь был распахнут. Юниор вошел. В обширном шестиэтажном трюме тонко пахло гарью, стояла тишина. Юниор осмотрелся, не испытывая ни малейшего любопытства. В другое время его наверняка заинтересовала бы многокрасочная мозаика пластин, кожухов, кабелей, из-за которых не было видно переборок; сейчас он равнодушно прошел мимо. Юниор не сразу понял, куда идет, лишь на полдороге сообразил. Георг в свое время попросил - вот тут, стоя в этом самом трюме, - попросил конструктора "Анакола" оставить ему парочку кабин, смонтированных тут раньше для перевозки людей, выведенных из активного состояния. Где остались кабины? Если человек проснулся только в доме, то от кабины до дома кто-то должен был его доставить. Какой-то механизм. Юниор пожал плечами: механизм, вынувший человека из кабины, можно было и не искать: он наверняка был создан тут же на месте Комбинатором в числе других вспомогательных устройств по реализации программы, а на следующем этапе той же программы - свернут, уничтожен. Но сами кабины существовали независимо от Комбинатора... Юниор поэтому не удивился, наткнувшись на них: две кабинки стояли рядом, те самые, раньше их было здесь великое множество. Крыша одной из них была распахнута, внутри было ложе с подушкой, на крышке - множество каких-то патрубков, спиралей, микроантенн. Светилась слабая лампочка. Юниор нагнулся, увидев на подушке что-то: то была заколка для волос. Он взял ее, спрятал в карман. Закрыл глаза. Втянул воздух. Пахло духами, теми самыми, запах гари тут отступал. Ну вот, больше искать было вроде нечего. Что и как - было понятно. Почему? Этого Юниор не знал. Да и важно ли было - почему? Зои больше не существовало - вот что было важно. А ведь она с самого начала была уверена в своей подлинности. Это Юниор не верил. Он знал; что Зоя должна появиться из рукава фокусника. Поверил во всемогущество великой технической эпохи с ее великими конструкторами. 	- Будь ты проклят! - сказал-он. Всего себя вложив в эти слова. Он даже не знал, адресовалось ли проклятие Георгу, или себе самому, или всему миру, всей великой цивилизации, которая позволяет и даже заставляет думать о живом человеке как о произведении техники - и не более того, и не только думать, но и заставить самого человека поверить в то, что он - не более чем продукт техники, продукт идеи, как говорил Георг, а не результат любви. 	- Будь все мы прокляты! - сказал Юниор, покидая трюм. 	Кажется, содержавшаяся в проклятии ненависть придала ему сил. Он спустился, подошел к Зое и не сразу, но все-таки смог поднять ее на руки. Сейчас это было трудней, чем раньше: она не помогала, не обхватывала его за шею. Хрипло дыша. Юниор донес ее до платформы подъемника. Поднялся с нею наверх. Внес в тамбур. Переведя дыхание, сказал: 	- Умник, тут человек. Погиб. Надо сохранить. 	- Понял, - отозвался Умник. 	Когда медицинский автомат на тележке уже подкатил и уложил Зою, Юниор хотел помочь, но автомату помощь не требовалась и он попросил Умника: 	- Ты проверь внимательно. Конечно, я понимаю, что невозможно - слишком долго... Но все же... Ты же у нас все умеешь! 	Гриб ответил как всегда невозмутимо: 	- Все анализы будут сделаны здесь и на Земле. 	- Спасибо, - поблагодарил Юниор, не зная, что делать дальше. Снова спустился. Снизу посмотрел на повисшие беспомощно антенны Комбинатора. Но они не были жизнью. Всего лишь орудиями фокусника. Юниор сплюнул, отвернулся. Все было как и полчаса, и час назад. Лежал черный песок, стояли машины. Из раструба водолея вытекала тонкая струйка воды. От другой тянуло легким, едва уловимым ветерком: обновлялся воздух. Сияли корабельные прожекторы. По сторонам их световых конусов сгущалась мгла. 	Он брел, вспахивая башмаками песок. Все, что осталось от маленького, славно придуманного мира. Не было мира. Потому что мир - это жизнь. А здесь не было жизни. Имитация ее, не более. Привет тебе, цивилизация имитаций! - кричала его душа. - И когда в тебе появляется настоящая жизнь - ты позволяешь даже не заметить этого. А в результате здесь осталось единственное живое существо. Пока. 	Потом он остановился.
 	В боковом свете прожектора вдруг почудилось внизу, под ногами, что-то. Маленькое, хрупкое, на что он едва не наступил башмаком. 	Он наклонился. Потом лег, приблизил лицо и стал рассматривать это в упор. 	Просто удивительно, как смог он заметить. Такую мелочь, ерунду. Может быть, лишь потому, что цветом эта мелочь резко отличалась от песка. Мелочь была светло-зеленой. 	Крохотный, тоненький, хрупкий, едва поднявшийся над песком стебелек. И на конце его - только-только раскрывшиеся два листочка. 	Юниор долго лежал и смотрел на росток, дыша в сторону, чтобы ненароком не повредить его. 	Нет, это не было, не могло быть остатком мира Комбинатора. Все бывшее в том мире исчезло. Все, что осталось, было настоящим. Корабль. Механизмы. Юниор. Тело Зои в реаниматоре. 	И еще - стебелек и два листка. 	Жизнь. Настоящая. Самостоятельная. Пусть бесконечно уязвимая, но жизнь. 	Откуда? - разглядывал это чудо Юниор, все еще не веря глазам. 	И понял: семечко могла занести сюда одна из машин. С Земли, где они испытывались. Или с Анторы, где эти машины крушили и перемалывали сотни тысяч растений. Не таких, а мощных, царственных. Семечко застряло где-то. Перенеслось через сверхпостижимые пространства. Здесь выпало. Оказалось в среде, где есть воздух, вода, свет. И вот проросло... 	- Оказывается, нас здесь двое живых, - сказал Юниор вслух, словно стебелек мог понять его. - И тут уж тебе-то я погибнуть не дам! 	Господи, - подумал он затем, - сколько же мы: отец, я сам, все другие - уничтожили грубо, жестоко, безжалостно, глупо вот таких, да не только таких - всяких жизней! Воображая, что мы вправе вынести им приговор и привести его в исполнение, раз они мешают достижению какой-то нашей сиюминутной и часто никому не нужной цели. Наши цели - так ли нужны они миру? 	Нет, я тебя выращу. К чертям все. Я останусь тут до тех пор, пока здесь не зазеленеют леса. Потом мы снимем купол. И вы начнете переделывать атмосферу. Оживлять планету. Потому что всякая жизнь - жизнь, и мы ставим себя выше вас только потому, что мы умеем убивать вас куда успешнее, чем вы - нас. Но ведь без вас мы околеем сами, мы без вас не можем и порой лишь забываем об этом. Забываем, что жизнь - это то, что не предает, не исчезает внезапно, если вдруг разладятся какие-то контуры... 	Я тебя выращу, стебелек. Есть энергия, есть вода, свет. Есть великий Умник, который, наверное, знает не только, как истреблять леса, но и как растить их. Если захвораешь - вылечим. Неужели такая масса металла и кристаллов да еще толика нормального рассудка не в состоянии сохранить жизнь одному стебельку? Ведь мы умеем - если захотим. Нам только трудно бывает понять. Слишком уж мы настроились за целые столетия - заменять естественное искусственным... 	Я выращу тебя. Ничего, Земля подождет. Обойдется без своего сгоревшего Комбинатора. Кто-то сказал хорошие слова о слезинке одного-единственного ребенка. Что такой ценой нам не нужно счастье. Раньше я думал, что это - слюнтяйство, ерунда. Теперь я думаю: если для чего-то надо всего лишь наступить каблуком на такой вот, как ты, совсем незаметный стебелек с двумя листками - я не сделаю этого. Сперва постараюсь понять: а может быть, вреда, пусть и отдаленного, от такого действия произойдет больше, чем пользы - пусть даже немедленной? Мы привыкли думать, стебелек, что если сейчас и вредим, то потом, в этом благословенном "потом" у нас останется достаточно времени, чтобы все исправить, возместить и воздать. Но у нас не будет этого времени, потому что не настанет блаженное "потом", когда останется только исправлять ошибки: они ведь тоже живут своею жизнью, наши ошибки и жестокости, они сходятся и размножаются, плодятся и прорастают вдруг там, где мы их вовсе и не ждем, нередко - в наших собственных костях, в нашей плоти и крови, а еще прежде - в нашем разуме. Вот как обстоят дела, стебелек... 	Будем держаться друг за друга. Это должно стать главным законом нашей жизни: держаться друг за друга, мы с тобой - одно и то же, мы - жизнь, и не наше дело, не наше право - проводить в жизни линии и границы, делить на угодную и неугодную, нужную и ненужную. Будем беречь друг друга!..
 	Жизнь Юниора опустела; совсем стала она похожа на странную планету, на которой разведчик решил, как ему казалось, накрепко обосноваться: пустота занимала, наверное, девятьсот девяносто девять тысячных, но на последней тысячной, словно купол на планете, существовало еще нечто: хилый зеленый стебелек с двумя листочками. Ни в чем нельзя было сравнить его с погибшей Зоей, кроме разве того, что росток, как и она, шел от жизни, от естества, а не от человеческого хитроумия; все вокруг напоминало о женщине, было как-то связано с нею: пруд, затонувшая в нем лодка, палатка под кораблем, и сам корабль, который так и не спас ее, потому что Юниор не смог понять, кто она. Юниор знал, что эта боль дана ему на всю жизнь, и ничто не сможет больше быть в его жизни таким, как было до сих пор; а какой будет впредь его жизнь - об этом он не задумывался: какой будет, такую он и примет. 	Свое, пусть маленькое поначалу местечко стебелек занял, занял безоговорочно. И постепенно Юниор стал просыпаться каждый день с мыслями о нем и засыпал не прежде, чем продумывал все, что растеньица касалось, что происходило с ним сегодня и что следовало сделать для него завтра. 	Прежде всего Юниор попытался выяснить, чем может ему в новом и непривычном деле помочь Умник. Гриб принял новое дело близко если не к сердцу, которого у него не было, то к сведению. Но никакой информации относительно ухода за растением неизвестного вида, да еще в столь необычных условиях, у него не оказалось. Умник смог сообщить, как выращивать в условиях корабля или в иной среде с теми же параметрами лук, редис и другие столовые овощи - на этом его эрудиция оказалась исчерпанной. Пришлось действовать методом проб - стараясь, однако, допускать поменьше ошибок. 	Были вещи, которых сейчас опасаться вроде бы не следовало: вредителей например. Однако Юниор все же не был совершенно спокоен на этот счет: если уцелело семечко, то могли сохраниться и какие-то споры, мало ли. Поэтому он каждый день тщательно осматривал хилый стебелек, измерял его рост и чуть было не демонтировал хромограф из ремонтного отсека, чтобы перетащить сюда и следить за изменением окраски листочков. Впрочем, это Умник отсоветовал. Зато Юниор смонтировал ультрафиолетовую лампу, изъятую, несмотря на протесты Умника, из медицинского арсенала: Юниор заявил, что полагающееся ему облучение он будет принимать вместе с растением, не иначе. Умник, надо сказать, возражал скорее из принципа: как он потом сознался, он испытывал к растеньицу некоторую слабость из-за их пусть и дальнего, но все же несомненного родства. 	Юниор подвел к растеньицу воду и понемногу нашел наилучший режим полива; время от времени он устраивал даже дождик - не при помощи лейки, но приказывая тому же старому механизму-тринадцать. Место, где рос стебелек. Юниор обнес оградой из цветного кабеля, безжалостно содранного им с переборок трюма-один. 	Почти целый месяц все шло прекрасно. Стебелек рос. Юниор понимал, что, ухаживая за ничтожным растением, помогает в первую очередь самому себе: иначе как бы он жил здесь после смерти Зои? Зою он не навещал; знал, что она так и лежит, ничуть не изменившись, созданный Умником режим предупреждал всякие изменения. Но Юниор не был уверен, справится ли с собою, вновь увидев ее, пережив все с самого начала. Тут, пожалуй, только стебелек и спасал. На Землю Юниор тоже не хотел и не мог вернуться: чувствовал, что ни отца, ни тем более Георга увидеть сейчас не в состоянии, да и людям из Дальней ему сказать было, в сущности, нечего. Он ничего не сделал, ничего не выполнил. Уничтожил доверенное ему устройство и убил человека. Конечно, если бы хоть тень надежды была, что Земля сможет оживить Зою, он давно был бы уже в пути; но такой надежды, понимал он, нет: воскрешать не умели даже в эпоху Комбинатора. Так что лететь было незачем. А стебелек давал этому твердое обоснование - хотя бы в его собственных глазах: Юниор обещал не бросать его здесь - и не собирался нарушать слова. 	Так жил он почти месяц. А потом стебелек заболел. Кончики листьев - уже вторых - стали желтеть. Юниор испугался. Он даже не ожидал, что так испугается. Словно и на самом деле кто-то очень близкий умирал, а Юниор был не в состоянии помочь - не знал, что и почему происходит и как с этим бороться. 	День и другой Юниор ходил в отчаянии. Растение хирело. Наверное, оно ясно сигнализировало отчего, но язык его был незнаком Юниору. И эта жизнь, маленькая, тоже угасала, несмотря на все его старания. Неужели должно было гибнуть все, на что обращалась его любовь? 	Он сел в аграплан, договорился с Умником и вылетел за пределы купола. Просто так. Чтобы отвлечься. Чтобы хоть на время избавиться от тяжких мыслей и чувств.
 	За куполом было тихо и спокойно. Стояла темнота, но не та фиолетовая полумгла, которая стояла, когда Юниор прилетел на планету, а плотная черная тьма, какая бывает и на Земле в новолуние. Небо было полно звезд. Наверное, стоило подумать о том, почему один мрак сменился другим и утих не только ураган - ни малейшего ветерка не было. Юниор убедился в этом, посадив машину в нескольких километрах от купола. Подумать следовало бы и о том, откуда взялись звезды и почему их не было раньше. Но Юниору сейчас не думалось о вещах, не имевших прямого отношения к сегодняшнему дню, к его стебельку и к нависшей над стебельком угрозе. 	Позволь! - прервал Юниор на этом месте свое рассуждение. - А чьи же это звезды? Ты что - забыл, как они выглядят? Это ведь и есть наши! Или я теперь настолько уже принадлежу этому пространству, что и видеть начал по-другому? Или... 	Что "или", он не успел додумать. Потому что слабо зазвенело в ушах, и Юниор ощутил вдруг знакомое чувство раздвоения, когда кроме того, что думал он сам, в мозгу стало возникать и что-то другое, внесенное извне и чаще всего выражающееся в словах, иногда - в ощущениях, несущих, однако, новую информацию. Именно так проявляется действие параполя перед тем, как вы вступаете в диалог. Ноги Юниора задрожали, и он сел на песок, а затем и лег на спину, предельно расслабляясь и испытывая одновременно внутреннее напряжение. 	- Ну наконец! - воспринял он слова отца. - Соблаговолил. Может быть, объяснишь, что это значит? Месяц мы фиксируем тебя в нашем пространстве, но ты не вылазишь из-под купола, а пробить его на такой дистанции мы не в состоянии. Что с тобой? В чем дело? 	- Понятия не имел, что я в нашем пространстве, - ответил Юниор. - Садился я на вынужденную в том. Это очень хорошо, что мы можем поговорить. 	- Надеюсь, - сказал отец. - Мне это тоже доставляет некоторое удовольствие. Но если ты расскажешь, в чем дело, я буду еще более удовлетворен. Мы можем тебе помочь? 	- Ты можешь. 	- Приятно слышать. Каким образом? 	- Представь, что у тебя заболело растение... 	- Какое? 	- А черт его знает. Я же не ботаник. Просто растение. Стебелек и два листка... 	- Исчерпывающе. А что с ним? 	Юниор объяснил. Отец сказал: 	- Тебя бы на такую диету - у тебя не только листки пожелтели бы, но и корень. Свет, вода - прекрасно, но ведь в этом стерильном песке ему есть нечего! Хорошо еще, что он столько продержался. Ему нужны удобрения. Знаю, что у тебя их нет. Ничего. Вы с Умником сделаете. Слушай меня... 	Восприятие было слабым, но отчетливым. Юниор прослушал краткую лекцию по химии. Поблагодарил. Отец сказал: 	- Вижу, твое мировоззрение несколько изменилось. 	- Да, - ответил Юниор кратко. 	- Рад. Теперь у меня просьба к тебе. Только не удивляйся. В трюме, где смонтирован Комбинатор Георга... Тебе придется войти туда... там, в одной из кабин "Анакола"... 	- Там ничего нет, папа, - прервал его Юниор. - И никого. Зоя лежит в реаниматоре. Не потому чтобы еще была надежда. Просто я не нашел более... более удобного для нее места. 	- Как это случилось? 	- Нет, папа. Ты мне скажи: как это случилось? Чтобы нормальная, живая женщина, прекрасная женщина (последних слов он вовсе не хотел говорить - они вырвались сами)... помимо своей воли оказалась усыпленной на борту корабля, причем я тоже не знал об этом совершенно ничего... Мы что, вернулись в средние века, в какие-то пятнадцатые-двадцатые? 	- Ответить просто, хотя и трудно, - услышал он Сениора. - Георг... Легко определить, где кончается посредственность и начинается безумие. Но кто возьмется точно провести границу между гениальной и сумасшедшей идеей? Сколько раз одна принималась за другую... А суть вот в чем: Георг слишком много работал над проблемой комбинирования человека, когда все прочее было уже готово. Он делал раз, третий, двадцатый - получались физически точные копии, но человека не возникало. Наверное, не все кончается даже на атомном уровне... Ему же казалось, что все вот-вот получится, нужно только хотя бы несколько недель абсолютного покоя для работы, чтобы ухватить ускользающее звено. Но этого покоя у него не было. Ему мешали. Ты догадываешься кто. 	- Зоя. 	- Даже не столько она, сколько мысли о ней, боязнь за нее, за их отношения, за будущее... 	- Она говорила. 	- Он не мог сделать того, что сделал бы на его месте другой: отправить ее на месяц-два развлекаться в хорошей компании в Океанию или еще куда-нибудь. Мысли о ней, ревность не дали бы ему провести спокойно даже несколько часов, где уж - недель. 	- И он осмелился... 	- Если бы он предполагал! 	- Я так и подумал, - медленно сказал Юниор, и его слова, преобразованные мозгом в импульсы параполя, мгновенно преодолели неизмеримые пространства, чтобы четко прозвучать в сознании Сениора. - Это было лучшее для него в любом случае. Даже если бы Зоя осталась в живых. Она... 	- Я понимаю, - услышал он. - Наверное, никто из вас не виноват. Не она, во всяком случае. 	- Я не оправдываюсь. Но если бы я хоть знал, что его опыты с людьми неудачны... 	- Этого никто не знал. Георг ведь был уверен, что окажется на месте испытания раньше тебя: его должны были, вместе с комиссией, везти прямым рейсом, тебе же предстояли испытания монтажа при сопространственных переходах. Он думал встретить жену там и пользуясь таким несколько экстравагантным способом ее прибытия, признаться в поражении, сведя все к шутке: это, мол, пока единственный способ, какой он смог найти, чтобы в его системе возник человек. Он, как ты помнишь, честолюбив и самолюбив. 	- Хорошо. Закончим об этом. 	- Когда ты собираешься домой? 	- Не знаю. Вот подрастет мой стебелек... 	- Теперь ты понял? 	- Прости меня за глупости, какие я говорил тебе раньше и какие не говорил, но думал. 	- Отпускается тебе. Что же, согласен - можешь не торопится. Дальнюю я извещу. Если только нет никаких надежд относительно Зои. 	- Умник говорит... 	- Умник - еще не главный медик планеты. Я имею в виду Землю. Правда, таких прецедентов и у нас еще" не было, а те, кто может куда больше нас, пока, к сожалению, нами пренебрегают. И все же я посоветовал бы тебе... 	- Увезти росток с собой? Но какой смысл... 	- Нет, сын. Ни в коем случае. Его место, а может быть, и твое - там. Но сюда надо хотя бы доставить Зою. Пусть ничего нельзя сделать, но даже покоиться она должна здесь. Историю новой планеты не надо начинать с могил. Лучше - с новой жизни, хотя бы и с такой: стебелек и два листка. 	- Как мне оставить его? 	- Ну уж это ты мог бы и не спрашивать. Минимальный купол - воздух, вода, простенький автомат для регулировки. Маяк - чтобы потом не искать планету долго. Умник подскажет, какой энергоблок лучше и проще демонтировать и потом собрать на планете, чтобы питать весь этот агрегат. Росток доживет. Быть может, он встретит тебя уже деревцем. А я в обратный путь дам тебе столько всяких семян... Однако давай заканчивать, сын, я устал. Уже не те силы. 	- Прости, папа. Я просто не знал, что оказался в нашем пространстве. До сих пор не понимаю, как это случилось. 	- Да, странно. Но со временем наверняка станет ясным и это...
 	Прошло три дня, пока им с Умником удалось составить такую комбинацию по рецепту Сениора, что при ее контрольном анализе гриб не нашел к чему придраться. Полученным порошком Юниор осторожно посыпал песок вокруг стебелька, уже склонившего макушку. Полил водой. Отступил на шаг. 	- Надеюсь, это тебе понравится, малыш, - сказал он растению. 	- Да, - подтвердил кто-то сзади. - Это ты сделал вовремя. Теперь он выправится. 	Юниор резко повернулся. 	На песке сидел человек. 	Человек? Да, несомненно. И все же... Нет, человек, разумеется. Но - не наш. Не нашего корня. Не с нашей планеты. Хотя - не умею я распознавать людей, - подумал Юниор мимолетно и горько. - Кто же он? Глупый вопрос... На этой планете людей нет, как и жизни вообще, да и будь они - кто из них мог бы одолеть непроницаемую броню купола, подойти без удивления, страха или враждебности и заговорить так, словно они давно знакомы, заговорить на языке людей? Нет, это мог быть только тот, с кем Юниор надеялся встретиться - когда-нибудь. 	- Здравствуй, Курьер, - сказал он. 	- Да, вы почему-то называете меня так, - ответил человек серьезно, - хотя я в другом ранге: я Эмиссар. 	- Я думал, что мне долго придется разыскивать тебя. 	- И опять вы неправильно воспринимаете положение. Нас не надо разыскивать: это бесполезно. Вы можете только быть готовыми к встрече с нами - или не быть. А приходим мы сами - когда нас посылает Мастер. Вот как меня сейчас. 	- Ты... или он счел, что теперь мы готовы? 	- Вы все вместе - еще нет. Ты - да. Потому что ты многое потерял - и понял и многое приобрел. Ты понял, что все это, - Эмиссар кивнул в сторону корабля, - далеко не самое важное. - Он положил руку на сердце. - Вот... - Указал на росток: - И вот... Да ты знаешь сам. Я слышал, что говорил ты, когда встретился с ним. 	- Вы давно следили за мной? 	- Нет, к сожалению. Иначе смогли бы предотвратить многое. Мы не успели. Столько дел в мироздании. Лишь твое горе оказалось столь сильным сигналом, что мы не могли его пропустить. И вот ты понял: ничем нельзя заменить жизнь, пусть бы она казалась тебе ничтожной, бесполезной, ненужной... Ты понял, что можно распоряжаться тем, что ты сделал своими руками; но не далее этого! И ты, не имея представления о Фермере, начал понимать, насколько труднее вырастить дерево, чем срубить его, и что никакая рубка не создает мира, все равно, рубят ли деревья или людей. Мир возникает лишь тогда, когда радостно сажают деревья и рожают детей. 	- Да, - согласился Юниор. - И о детях я тоже думал. Я хотел их - много... Но вот... - он не закончил. 	- Я глубоко сочувствую тебе, - сказал Эмиссар. - И я доложу об этом Мастеру. 	- Мастеру - чего? 	- В твоем разумении - всего, пожалуй, чего только можно пожелать. Но не спрашивай дальше: я не скажу тебе больше ничего об этом. На все свое время. Если хочешь спросить о чем-то простом - пожалуйста. 	Юниор помолчал. Сейчас его ничто больше не интересовало. 	Но он не хотел показаться невежливым. 	- Объясни, как я оказался в своем пространстве. Я по опыту знаю, что даже для специально оборудованного корабля это не просто. 	- Разумеется. Но если ваш разум создал нечто, способное совершить такой переход, неужели ты думаешь, что в природе, у которой не ограничены ни средства, ни терпение, нечто подобное не возникло куда раньше? Ты случайно сел на блуждающую планету; раз в несколько десятков лет, по вашему счету, она переходит из пространства в пространство, или, скажем так, она рождается в другом пространстве. Роды эти - мучительный процесс, ты сам был свидетелем этого. Планета теряет половину атмосферы, когда начинает проходить через грань пространства... 	- Черная дыра? Или стена? 	- Да, наверное, вам это может так представиться... Трескается кора, меняется рельеф, многое происходит в эти периоды. Так что жизни очень трудно утвердиться на такой планете. Тем больше чести - взяться за такую задачу и если и не решить ее, то хотя бы доказать тем, кто придет за тобой, что решение в принципе возможно. Если ты не передумаешь. 	- Нет, - сказал Юниор. - Только ненадолго слетаю на Землю. Но для этого надо сперва обезопасить малыша, - он кивнул на росток. - Знаешь, я стал вдруг верить, что это - из тех семян, что сажали мы с Зоей. Потом понял - нет. Те площадки остались за куполом в самые страшные часы, и их наверняка унесло ураганом. 	- Но они не пропадут - и, возможно, будут ждать тебя, пусть и много лет. Тебя - и... Что до твоего ростка, я мог бы присмотреть за ним, как только вернусь от Мастера. Нет, я не собираюсь делить с тобой заслугу - и любовь: ту, которую ты испытываешь к нему - и которую он испытывает к тебе. 	- Он? 	- Что ж необычного? Он живой! А любовь свойственна жизни, и не только разумным ее формам... О чем ты задумался? 	- Ты наверняка знаешь. О том, что если бы я сел на нормальную планету, не случилось бы урагана, и Зоя... 	- И Зоя, - сказал Эмиссар, - была бы с тобой. И ты всю жизнь считал бы, что она - лишь модель человека, а не человек. А ведь ты никогда не понял бы истины, даже не попытался бы установить ее, проверить свою убежденность. Это понять можно; но, человек! не вини погоду в том, в чем виноват ты сам. Тогда многое может случиться - и, может быть, мы встретимся там, у вас на Земле, намного раньше, чем можно сказать об этом сегодня. Last-modified: Thu, 16 Nov 2000 20:39:57 GMT
 Владимир Михайлов. Заблудившийся во сне Владимир Михайлов. Заблудившийся во сне
 	---------------------------------------------------------------------- 	М., "Эксмо", 1997. 	OCR & spelcheck by HarryFan, 16 November 2000 	-----------------------------------------------------------------------
 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 ОПЕРАЦИЯ
 	Длинный коридор раздвоился, два рукава расходились под углом, каждый из них вел в операционную; я свернул налево. Как положено, я был в салатном комбинезоне, незакрепленная еще маска болталась ниже подбородка, непривычная для меня обувь то и дело заставляла замедлять шаги, чтобы не остаться босиком, но, в общем, все пока шло нормально: никто не обращал на меня внимания, занятый скорее всего своими мыслями о предстоящей нелегкой работе, - да здесь и не принято интересоваться друг другом, это не нужно и не по правилам - в этом пространстве. Я имею в виду не пространство клиники, а нечто совсем другое. 	Больной был уже положен на стол - узкий, подвижной, на роликах. Экран установили, и лица пациента я не видел, но мне глядеть и не требовалось, я и так знал, кому выпало лежать тут, в ярком бестеневом свете. Хотя, конечно, он мог выглядеть совершенно иначе, чем на приевшихся портретах. Но это - дело привычное. Все, что от меня сейчас требовалось - это держаться рядом с тем, кто будет оперировать, кому на помощь отмобилизована вся не очень многочисленная команда. Держаться, не вмешиваясь - до того самого мгновения, когда придет мой черед и я скажу хирургу несколько слов и сделаю одно-единственное движение рукой - и он все поймет, вовремя изменит план, распорядится подключить еще один аппарат - и все, дальше дела пойдут как по маслу, операция завершится успешно, а наутро тот, кто провел ее, проснется...
 	Я с большим удовольствием рассказал бы о смысле, содержании и ходе этой операции: может быть, кому-нибудь сей предмет и показался бы интересным. Но подобный рассказ мне не по силам: в медицине я ни черта не смыслю, никогда не учился и не работал по врачебной линии, и из всей этой премудрости твердо знаю лишь одно: что у здорового человека есть своя нормальная температура, и составляет она тридцать шесть и шесть десятых градуса по Цельсию. Такой эрудиции мне хватает. А то, что я оказался в операционной рядом с ведущим хирургом, и не только оказался, но еще и нужный совет подал вовремя - это уже, я бы сказал, совсем из другой оперы. Перед тем как отправиться в клинику и участвовать в операции, я получил, как говорят у нас в конторе, скромно и со вкусом называемой "Институт", полную накачку и совершенно четко и точно знал - нет, не знал, скорее - ощущал, в какой миг и что именно надо будет сказать, и что - сделать. Как только я это выполнил, все, что касалось операции, вылетело у меня из головы, и хорошо, что вылетело: если бы все такие разовые вливания со всякими подробностями оставались в мозгах, то и мне, и любому из моих коллег приходилось бы, из-за несовершенной конструкции человеческой памяти, таскать на плечах голову величиной с Луну, а с таким украшением трудно проходить в узкие двери. 	Так что о подробностях на сей раз спрашивать меня не нужно. А то, что знаю, буду рассказывать сам, не дожидаясь команды.
 	...и наутро тот, кто провел операцию, проснется и за чашкой утреннего кофе с удовольствием будет вспоминать, как ему приснился сон, что называется, в руку: будто бы он прооперировал самого имярека, то есть сделал во сне то, что наяву ему придется совершить лишь через три часа, и не просто прооперировал, но вовремя заметил неожиданную опасность, то, что проспали и рентгенологи, не снимавшие пациента под таким (необычным, правда) углом, и терапевты не услышали, и УЗИ не нашарило - а он вдруг совершенно четко почувствовал грозящую беду уже в ходе операции и молниеносно сообразил - что именно надо сделать. Н-да, бывают же такие сны... Сон, конечно - ерунда, неконтролируемые психические явления, или как их там, - но все-таки вот эта мысль, насчет нежелательного осложнения, пришла хоть и во сне, но по делу, и надо будет сегодня, оперируя, обратить на это особое внимание... 	Вот в таком духе будет он думать, мне же остается только пожелать ему всяческих успехов.
 	А что касается меня, то очень кстати мне припомнилась поговорка: сделал дело - гуляй смело. 	В Институте немного напортачили с расчетом времени, но на этот раз в мою пользу. Я отработал быстро и мог теперь, возвращаясь, сделать небольшой и неспешный крюк по мини- и микроконтинуумам ПС; просто так, чтобы доставить себе удовольствие. 	Значит, быть посему.
 ОХОТА
 	Натянув тетиву, я прижал напряженный большой палец правой руки к мочке уха, а левой медленно вел лук с наложенной стрелой, ожидая, пока ус-ту остановится хоть на мгновение. Гладкий каменный наконечник упорно смотрел в ее худой бок с клочьями свалявшейся шерсти; весна только начиналась, и мяса на животном было не очень много, но на мне и моих женщинах - пожалуй, еще меньше, а за три последних дня это была первая дичь, к которой я ухитрился подойти. Отщепенцу в голодные дни приходится несладко. Хотя вряд ли и в племени, которое покинули я и мои женщины, дела шли намного лучше: охотников там, понятно, немало, но ртов, готовых вцепиться и жрать - куда больше. Нет, я не жалел о том, что мы ушли, хотя впервые эта мысль пришла в голову не мне, а Ну Ши, у которой возникло странное желание не лежать ни с кем другим, кроме меня. Мне это вначале показалось странным, но она быстро доказала, что права, потому что и у зубастых Раш, и у ковыляющих вперевалку Уро, поедающих, как мы, и мясо, и рыбу, и коренья, и мед, когда удается найти его, - да и у всех прочих: и у тех, кто ест только мясо, и у других, кому по вкусу лишь трава и молодые веточки - словом, у всех весной начинается такой порядок, что Охотник не терпит рядом с собой других мужчин и борется за своих женщин до последнего, не подпуская к ним никого. Я долго думал и решил, что она лучше, чем я, понимает устройство жизни. После этого мы ушли. Ну Ши говорила, что уйти нужно вдвоем, но с этим я не согласился и велел идти со мною еще двум женщинам, быть с которыми нравилось мне больше, чем с другими. Нас не хотели отпускать, потому что я один из лучших охотников, и не хотели отпускать женщин, потому что были и другие мужчины, кому нравилось отходить в сторонку с ними, так что пришлось подраться, и трое из моих противников ушли в те места счастливой охоты, куда попадает каждый, когда здесь его постигает Большая Неудача. Потом племя еще два раза пыталось напасть и причинить Большую Неудачу уже мне, но получилось наоборот. И нас оставили в покое, тем более что недавно еще много - больше трех - девочек посвятили в женщины, и охотникам стало просторнее. 	...Ус-ту остановилась там, где я и ожидал: почти в середине полянки, где всегда росла вкусная трава Ир; по соседству с нею я порой находил длинный кусачий корень Ах, которым мне нравилось заедать мясо. Такое место было одно во всем моем лесу. Я тоже застыл. Ус-ту внимательно огляделась, но не увидела меня, потому что на мне была накинута травяная плетенка, очень хорошо сделанная И Та, второй женщиной, умевшей лучше всех плести и такие накидки, и сетки, которыми мы ловим рыбу, а также делать предметы из глины. Правда, на этой земле глины не было, но я знал место в двух днях пути, и каждый раз, когда солнце сворачивало к холодным дням, мы ходили туда, чтобы запастись ею. Успокоенная ус-ту склонила голову на длинной шее к траве и отщипнула. В следующий миг насторожилась: ветер вдруг переменился и подул от меня; на поляне так бывает нередко, ветер блуждает между деревьями и выбегает на поляну то с одной, то с другой стороны. Я видел, как напряглось ее тело. Но стрела уже летела, бескрылая чайка с каменным клювом. На всякий случай я сразу же наложил вторую: так учат нас старые охотники. Но стрелять еще раз не понадобилось. Ус-ту не успела даже оттолкнуться всеми своими ногами; бескрылая чайка вонзила клюв, козочка упала, не начав прыжка, и я длинными скачками понесся к ней, держа наготове короткий нож из очень гладкого и блестящего камня (он достался мне после схватки с незнакомым племенем, проходившим через наши места), чтобы прикончить, перерезав горло. 	Подбежав, я так и сделал, потом набрал в горсть теплой крови и выпил, и мне стало очень хорошо. Я испустил свой клич, приложив ладони по сторонам рта; сделал это два раза, потом еще два раза, поворачиваясь во все стороны. Чтобы все знали, что я хороший охотник и не вернусь к огню с пустыми руками. 	Взвалив ус-ту на плечи, я направился к ручью: мое стойбище было в лесу, на том берегу, недалеко от опушки. Подойдя к воде, я вдруг заметил неподалеку, совсем рядом, что-то странное. На влажном песке виднелся след. Не мой. Но человеческий. Здесь проходил чужой. Но это было не главным: рядом со следом лежало нечто... 	Я остановился. Нагнулся. Поднял это. Не имеющее названия. То было - не земля, не дерево, не камень. Если бы (размышлял я, вертя найденную вещь в пальцах) в лесу росли деревья с белыми, странной формы листьями - не округлыми и не заостренными, как наконечник стрелы, очень тонкими, странно шуршащими, с очень прямыми краями, двумя подлиннее, двумя покороче, - и если бы кто-то подобрал и сложил множество таких листьев вместе, - может быть, чтобы удобнее было их кусать, - а сверху и снизу положил пластинки коры того же дерева, так же ровно обрезанные - тогда, пожалуй, получилась бы именно такая вещь. 	Но у каждой вещи есть свое назначение. Какое же - у этой? 	Я обнюхал ее. Запах был незнакомым, странным, скорее неприятным. Он не говорил о том, что вещь эту можно есть, но и не предостерегал от этого. Он был - никакой. 	Листья этой штуки были покрыты множеством неровных точек. Было ли дерево больным? Тогда есть его не следовало. Или это была его обычная окраска? Листья ведь бывают всякими. 	Я осторожно откусил уголок. Пожевал. Вкус тоже был никаким. Но может быть, вещь эта все-таки годилась в пищу? Так или иначе, я решил не бросать ее и взял с собой. 	Того, кто проходил берегом, я не встретил; да и не ждал его: след был, самое малое, двухдневной давности, а мы, все четверо, тогда как раз спустились вниз по ручью, где в одном месте легко было бить рыбу копьем или ловить в сетку. Так что он уже далеко. 	Женщины встретили меня с радостным визгом и тут же принялись снимать шкуру и разделывать мясо. Я почувствовал возбуждение после свежей крови, и, бросив непонятную вещь близ огня, велел Ну Ши идти со мною. Мы немного отошли от огня, на ровное местечко, очень удобное для того, что я хотел делать. Я повалил ее, не дожидаясь, пока она ляжет сама, и начал делать все так, как должен делать хороший, очень хороший охотник, уверенно владеющий своим копьем. Мы извивались, от Ну Ши шел приятный запах сладких луковиц, которыми она иногда натиралась. Остальные женщины смотрели на нас и завидовали, не зная, настанет или нет сразу же и их очередь. 	Я едва успел ощутить всплеск внутреннего огня, которого добивался, как женщины у огня завизжали. Я поднял голову. Принесенная мною никакая вещь, которую я бросил близ огня, ярко и высоко горела, словно тонкая кора Белого дерева. Я вскочил, но было поздно. 	Хотя женщины вряд ли были виноваты, я решил все-таки накричать на них, а может быть, и побить немного - чтобы они не подумали, что это как раз моя вина в том, что никакая вещь сгорела, хотя мне хотелось еще поразглядывать ее, отдыхая после еды. Дело в том, что на одном из листков точки, или как их еще назвать, соединялись так, что из них получалось что-то, похожее на охотника, такого же, как я и все мы. Ну не совсем, но в общем почти такого, как тот, кто появляется, когда глядишь в спокойную воду. 	Но тут уши мои уловили звук, донесшийся откуда-то сверху. Я насторожился. Ноющий гул "Юнкерсов" был мне хорошо знаком. По траншее перекатывалось уже протяжное "Во-оздух!". Я ожидал, что сразу же слева, с опушки, застучат зенитки, но наши молчали, потому, наверное, что бомбардировщики шли не на нас, а куда-то в глубину, через линию фронта - к мосту, надо думать. Нам же не следовало обнаруживать себя раньше времени. Потому что ожидался десант. И похоже, новая волна "Юнкерсов", что уже виднелась вдалеке в сопровождении "Мессеров", везла не бомбы, а парашютистов. 	- ...К бою!.. - разнеслось над окопами. 	Мой "СГ" стоял на своем столе, лента была заправлена. Я пригнулся, удобно пристроил локти, прикинул - на какой высоте начну доставать спускающихся. На немалой: пулемет был изготовлен для зенитного огня, тело установлено на стреле станка, задранной кверху; станок опирался при этом на щит. Ну, еще минута-другая...
 	- Остров! Остров!.. 	Сознание того, что это обращаются ко мне, пришло не сразу. Глаза не хотели открываться. Вообще просыпаться, когда спишь под давлением, бывает порой очень нелегко. Но срок моего очередного выхода в Пространство Сна закончился. 	Я медленно поводил глазами, заново - каждый раз заново! - привыкая к яви. Тем временем с меня аккуратно, я бы даже сказал - ласково снимали электроды, которыми я был обмотан, как Гулливер у лилипутов, из вены вытащили иглу - такой можно убить лошадь, если только размахнуться пошире, - и, выпроводив сестричек, мой встречающий - сегодня им был Пещерный Лев - сказал: 	- С прибытием, Остров. У тебя все в порядке? 	Я для верности пошевелил руками, одной ногой, другой. Повертел головой, в которой еще была полная каша. 	- Давай, давай, - поторопил Лев. - Ванна, процедурная, потом запись - все в темпе, как полагается. И не изображай страдальца: ничего сложного у тебя вроде бы не возникало. 	- Да нет, - сказал я, отчаянно зевая. - Как планировалось - участвовал в операции, все выполнил точно, теперь и здесь дело должно благополучно завершиться. 	- Ага, конечно, - согласился Лев. - А ведь не подскажи мы - и он бы скорее всего пациента зарезал. Нет? Мы бы ведь тоже не спохватились, если бы больному подсознание во сне не просигналило, а мы не сумели бы это уловить. 	- Не зарезал бы, - поправил я. - Но не смог бы спасти. 	Имени пациента мы вслух не произносили, хотя оно всем известно. Не любим громких имен. К тому же, мне лично его голос совершенно не нравится. И не только голос. 	Пещерный Лев тяжело, пещерно подумал. 	- Ну и истерика началась бы, а? 	- Вот это уж точно. 	- Да, кстати, - сказал он, помолчав. - Ты вроде бы еще куда-то сворачивал? 	- Да ну, - отмахнулся я. - Сходил в давнее прошлое, потом в недавнее... Я же над этой темой работаю в свободное время, забыл? 	- Ах, ну да, конечно, - закивал Лев, хотя я готов был спорить на обед у "Максима", что о моей теме он впервые услышал. Он в Институте не по научной, а по оперативной части. - Ну и как, много открытий натворил? 	- Никаких новостей - разве что мелкие штрихи к уже известной картинке. Одно только... Там, в мезолите... По-моему, то был точно мезолит... 	- Наверное, они все там воняют жутко, - покачал он головой. - Так что там у тебя стряслось, в палеолите? Или где? 	Но я уже передумал. Сперва сам прокачаю этот казус в голове. 	- Да нет, ничего определенного. - Я потер то место, где только что торчала игла, и сейчас кожа слегка зудела. - Скажу при записи. Сколько у меня теперь отгулов? 	- Ну, - проронил он неуверенно, - не более трех дней. 	Я его понимал: нас было мало. Но и своего отдавать не собирался. 	- Ладно, - заключил я, вставая с ложа - спального станка, как мы у себя это называем. И потопал в ванную из рабочей палаты, которую уже привык считать своею - из палаты, как ни смешно, номер шесть. 	Но такие совпадения меня не смущают. Да и никого другого во всем Институте. Тем более что процентов семьдесят из наших Чехова наверняка не читали.
 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ САМОГО СЕБЯ
 	Мы с вами виделись не раз. Но если встретимся средь бела дня на улице, в магазине, в метро или на тусовке у общих знакомых, вы меня не узнаете. Потому что пути наши пересекались в других - даже не местах и временах, но в других мирах. 	В мирах сна. Говорю - мирах, поскольку их много. 	Чувствую, вы уже приблизились к пониманию. Ну, еще самую малость. Ну же! 	Да, вы правы. 	Потому что я - тот, кого вы видите во сне.
 	Но не каждый раз. 	Когда вам встречаются во сне ваши родные, близкие, знакомые - это не я. Это они. В таких случаях я не показываюсь. Хотя нередко нахожусь где-то поблизости. Так полагается. Так нужно. Из того, что вам снится, мы получаем информацию, порой очень интересную и даже важную. Но не вмешиваемся. 	Но когда в ваших снах рушится логика, сдвигаются, перемешиваются, совмещаются и разбегаются времена и пространства, виданное и невиданное, "реальное" и "сказочное" (эти слова взяты в кавычки намеренно) - знайте: я в этом участвую. 	Нет, не могу сказать горделиво: "Это - дело моих рук". Как ни прискорбно для самолюбия, я - достаточно мелкая сошка. Исполнитель, не более. Актер, не постановщик. Солдат, а не фельдмаршал. Таких, как я, - ну, не то, чтобы много, но не так уж и мало. Хотя мы испытываем постоянную нехватку профессионалов, потому что нас меньше, чем нужно бы, чтобы поддерживать устойчивую связь с Пространством, откуда происходит все и куда возвращается. Да, именно с Пространством Сна. Так мы его называем за неимением более емкого и точного термина. Название "Иной мир", каким иногда обозначают некоторые макроконы Пространства Сна, на самом деле слишком расплывчато и, по сути, бессодержательно. 	С терминологией у нас вообще неурядицы, она еще не успела устояться. В других бюро таких, как я, именуют "dream-man". Мы у себя из принципа и патриотизма пользуемся, как правило, только русским, и пытались в самом начале работы, когда контора еще только создавалась, перевести это наименование на родной язык. Получился "снивец". Слово привилось, но в другом значении: так у нас теперь называют всякого не-специалиста, которого мы встречаем в Пространстве Сна, в ПС, иными словами - всякого спящего по природной потребности, а не по заданию. Вместо этого слова возник лексический метис: "дрим-опер", а также - несколько позже - "дрим-драйвер", это более высокая ступень, нечто вроде капитана, и "дрим-инспектор", где-то, по-моему, между майором и подполковником. Что же касается "дрим-мастера", то это уже генеральский чин. Эти словесные мулы и работают. Еще более употребительным стало обобщенное "дример". Хотя "снивец" у нас порой и для своих употребляется - в качестве пренебрежительной клички; когда вам случится возвратиться с задания без нужного результата, будьте готовы к тому, что именно так вас и окликнут. 	Впрочем, со мной такого не случалось уже давненько. 	А вообще-то я такой же человек, как вы. И живу, может быть, на соседней улице, не исключено - в том самом доме, что и вы, и даже - в квартире за стеной. Правда, выхожу редко. И дома бываю далеко не всегда. 	Большую часть времени я провожу вне времени - как бы странно это ни звучало. Потому что в Пространстве Сна, где я выполняю задания, времени в нашем привычном понимании просто не существует. С этим фактом вам еще не раз придется сталкиваться. То, что мы считаем прошлым или будущим, там существует совместно. Время там, если можно так выразиться, развернуто на плоскость - как можно, допустим, развернуть на плоскость трехмерный куб. Поэтому именно там, в Пространстве Сна, возможно получать наиболее вероятные, то есть соответствующие действительности данные и о том, что мы называем прошлым (это история), и о будущем (в нашей терминологии оно именуется Шестым измерением Континуума). 	Иными словами, то, чем мы занимаемся в Пространстве Сна, по сути дела, есть обычная научная работа; просто она проводится в непривычных, необычных условиях, в которых многие наши представления не работают, зато действуют некие другие закономерности, неприменимые в привычном нам мире - Производном Мире, мире яви. А по этой причине методика нашей научной работы и обстановка, в которой она проводится, больше похожи на работу военного разведчика или полицейского сыщика. Наши задачи решаются не в кабинетах, не на бумаге и даже не на платах компьютеров - хотя без них, разумеется, мы не обходимся, как не обходятся без них во всех других областях жизни. 	Такая вот работа. 	Случается, конечно, что свои возможности мы используем и не для чисто научных целей; подряжаемся на контрактной основе производить какие-то действия в Пространстве Сна. С непременным условием: если они не являются для кого-то вредными. У нас существует что-то, смахивающее на клятву Гиппократа у медиков - хотя, как вы уже видели, к этому благородному искусству я, например, не имею никакого отношения. 	Кстати, участие в той хирургической операции в Пространстве Сна - работа по соглашению. Институту нужны деньги, а что касается меня - я тоже от них никогда не отказываюсь, если можно подработать, ничего не преступая. 	Будем считать теперь, что мы знакомы.
 ПРОГУЛКА НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ
 	Я живу незаметно. Соседи по подъезду считают меня спокойным, достойным, миролюбивым человеком. И жалеют. Они полагают, что я серьезно болен - потому что время от времени приезжает институтская "скорая" и меня увозит. Однако болезнь тут ни при чем. Наш Институт беден транспортом. Он научный, но не бюджетный, вообще не государственный - хотя юридического владельца у него тоже нет. Некое странное положение между небом и землей - или, точнее, между сном и явью. Так что с деньгами у нас туго. А то его отделение, в котором я числюсь... 	Но об этом говорить пока преждевременно. Что же касается соседей, то "скорая" просто всегда бросается в глаза, а когда за мной присылают непрестижный "Фольксваген" или я раскочегариваю свою пожилую, видавшую виды "десятку", это как-то не задевает ничьего внимания. 	Впрочем, сам я сажусь за руль все реже. Но когда сейчас угадчики погоды пообещали несколько ясных, жарких дней, я не утерпел. Только что я справился с одним заданием, не очень сложным - но не из самых простых, не с тем, о котором уже рассказывал, - и получил отгулы. Быстро собрал рюкзачок, вытянул машину из консервного гаражика, в котором она коротает дни, и, на ночь глядя, ударился в бега. 	В Подмосковье, не то, чтобы ближнем, но и не очень дальнем, есть такие облюбованные мною местечки, где никто не мешает жить. Не мотели, не дома отдыха и даже не избушки на курьих ножках. Просто деревья. Ручеек - не безудержный болтун, но и не вовсе немой. "Серебро и колыханье сонного ручья" - каково сказано? Чем дальше, тем больше мне хочется жить в этом стихотворении, и потому места, похожие на него, я отыскиваю, запоминаю и, когда удается, пользуюсь ими. Конечно, в сухую погоду: в мокреть туда на колесах не доберешься, а времени для такого отдыха у меня чаще всего бывает в обрез и жаль тратить его на дорогу. 	Собираясь, я не взял ни ружья, ни удочки: я не кровожаден. И навещаю эти места только чтобы освободиться от тупого давления чужих излучений и полей, настроить свою струну по камертону природы, а совершив это - слушать, как растет трава и секретничают камыши. Не нужно ни читать, ни мыть посуду (мои обычные ночные занятия в городе), зато можно вспоминать, и снова видеть "ряд волшебных изменений милого лица". 	Я доехал спокойно... 	Вообще-то все это к делу отношения не имеет. Наверное, просто захотелось расслабиться в неспешном, необязательном разговоре. Ну, ладно.
 	...спокойно остановил машину на обычном месте, отворил дверцу и, еще не вылезая, прислушался, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы испортить мой отдых. Никем и не пахло. Тогда я выбрался, подошел к знакомой сосне и несколько минут постоял в обнимку с деревом. Чувствовалось, как сосна понемногу высасывает из меня тоску и недоумение существования, постепенно замещая их чувством покоя и единства со всем, что существует во вселенных - этой и той, другой. Потом сел, прислонившись спиной к стволу, шершавому и грубому на ощупь, но исполненному доброжелательности в глубине, закрыл глаза и попытался ввести свои ощущения в ритм ощущений дерева, его восприятии. Они просты и подлинны, и я часто жалею, что Великий Спящий, создав деревья, не завершил на этом творения, но зачем-то его продолжил и создал нас - суетных, нелепых, противоречивых и опасных. Я сидел; время стало исчезать, теряться, я перестал чувствовать его движение (ощущение, хорошо знакомое по работе), вошел в его неподвижность и всеобъемлемость. Чувство счастья стало подниматься над землей, словно бы я сидел на морском берегу в пору начинающегося прилива; вот меня залило уже по пояс, по грудь, скоро-скоро захлестнет с головой - и можно будет общаться с миром, единым в едином времени, общаться не по заданию, когда все подчинено цели и не может течь в своем природном, исконном направлении, когда ты волей-неволей вынужден искажать картину бытия своим даже не вмешательством, но уже одним присутствием, - но дышать с ним одним дыханием, с вмещающим все и более чем все миром. Прекрасно... 	Но уровень счастья, его прилив стал вдруг замедляться, вскоре и совсем замер, добравшись едва до горла. Я насторожился. Приглушенно, едва слышно звучал неподалеку чей-то голос. 	Нет, я не разозлился - деревьям это не свойственно, - но искренне удивился: кто и с кем мог разговаривать здесь, где присутствие человека совершенно не ощущалось (а в сиюминутном состоянии я учуял бы его и за километр)? Медленно-медленно я вернулся к способности размышлять и сразу же понял. Виноват был я сам. Приемничек в машине, столь же древний, сколь и она сама, иногда не желал работать ни за какие блага (его, по совести говоря, уже давно пора было выкинуть, но я не люблю выбрасывать вещи: никогда не знаешь, в каком мире и в какой ситуации снова встретишься с ними, таящими обиду); иногда же он вдруг начинал действовать сам по себе - возникало у него такое настроение, что ли? - потому что после безуспешных попыток я, случалось, оставлял его включенным. И вот сейчас он вместе с машиной тоже решил, наверное, показать, как хорошо им тут - и не нашел другого способа. Трогательно, конечно, со стороны машины. Но это бормотание мне мешало. И не оставалось ничего другого, как подняться, сделать несколько шагов и призвать болтуна к порядку. Я так и сделал, протянул руку к панельке, но, по старой привычке, попытался разобрать - о чем это он там: всегда полезно знать, от чего отказываешься. Ну, что же там за мировые потрясения? 	"Груздь, - жужжал и кашлял приемник. - Груздь, Груздь, Гру, Гру, Гру..." - остальные слова склеивались в перестоявшую кашу. 	Ах, Груздь. Знаем, знаем. Кто не знает. Как же: Груздь... Профессор Груздь, краса, гордость и надежда на райское будущее и завоевание мирового автомобильного рынка! Хотя, кажется, не автомобильного, а какого-то другого. 	Но, между прочим, и хрен с ним. Не моя забота. Вокруг него хватает народу. Пусть они и волнуются. Черт, эта музыкальная шкатулка что - яснее не может? Я попробовал поправить настройку. Отдельные слова стали прорезаться, словно изюмины в гурьевской манной. "Сон... третьи сутки... обратились... не принесли успеха..." 	Нет, все-таки - хрен с ним! 	Придя к такому окончательному выводу, я выключил приемник и вернулся к сосне.
 	Но былой тишины уже не было. 	Сперва мне почудилось, что где-то, очень неблизко, плачет совсем маленький ребенок. 	Нет, не младенец: тот делал бы перерывы, чтобы вдохнуть. Не ребенок, слава Богу, Великому Спящему. Комар? 	Злобный, бессмысленный комар зудел вдалеке. Поперхнулся на мгновение и снова зазвучал - басовитее. Я поднял голову. Вершины деревьев осветились. Только на миг, но мне и этого было достаточно. Комар? Нет, водитель переключил передачу. Снова пронеслась полоса света, уже ярче. Гудело громче. Гудение было знакомо, как звук смывного бачка - ни с чем не спутаешь. Это ко мне. Я вздохнул. Не ко мне, точнее, а за мной. Нашли, сукины дети. Вычислили. Черти бы их всех взяли! 	Уже вдалеке между деревьями мелькали конусы света от фар - вверх-вниз, вверх-вниз. Качели. Ну, здесь не шоссе, а лесная просека. Я мгновение колебался: сесть за руль и погонять их по лесу? Право же, стоило бы. Но возраст не тот для игры в салочки. Да и чего мне бояться? На сей раз где они сядут на меня, там и слезут. В последний раз я, как-никак, проснулся полуживым, и это всем известно. Мне нужен отдых. И в конце концов я не единственный, кого можно посылать даже и по очень горячим делам. У меня бока болят, я сесть не могу нормально! Нет, нет и нет, милостивые государи! 	Мотор взрыкивал, как недовольный пес. Я сунул руки в карманы брюк и вышел на просеку. Остановился с донельзя вызывающим видом. Чтобы им, кто бы ни сидел в той машине, сразу стало ясно, что я не в настроении. Я неприступен. Свои права знаю не хуже, чем обязанности. И катились бы они все... 	Для того, чтобы приближающимся стало совсем ясно мое к ним отношение, я, стоя в лучах фар, расстегнул "молнию" и стал увлажнять почву. Жидкость на свету искрилась, как бриллианты на черном бархате в ювелирной витрине. 	Они сменили свет на ближний, мигалка на крыше погасла, и дверцы "скорой" гостеприимно распахнулись. Я привел в порядок одежду, сделал шаг вперед и даже не просто остановился, а прямо-таки врос в усыпанную хвоей, пружинистую землю. 	- Ну, с чем вас принесло? - спросил я, стараясь, чтобы вышло погрубее. - Зря только бензин жгли. Меня здесь нет. Вот просто нет, и все тут. Мой вам совет: проезжайте еще немного вперед, там найдете местечко, где можно развернуться, - и уматывайте по своим следам. 	Если бы мне ответили в той же тональности - заткнись, мол, и слушай приказ, - я, чего доброго, действительно встал бы на тормоза. Хотя понимал, что они приперлись сюда среди ночи вовсе не для того, чтобы составить мне компанию. 	Но они разумели это не хуже меня. 	Они вышли все трое: врач и два санитара, как полагается. Здоровенные мужики, им бы лес валить, добивать экологию. Врача звали Семен Семенычем, по фамилии Соколов - именно так, через "а". Санитары именовались: один - Лазарь Тимофеевич, второй - Васятка. Все из нашего Института, из наземной его части, все - старые знакомцы. 	- Да по делу, друг мой милый, все по делу, - ответил Семен Семенович очень мирным голосом и даже с ноткой извинения. - Возникла острая потребность в тебе. Ничего не попишешь - жизнь такая. 	- Привет, - сказал я. - Давно не виделись. 	- Ты скажи сразу: обниматься будем или как? - поинтересовался санитар Лазарь Тимофеевич. 	- А то у нас рубашечка с собой, - добавил Васятка. - Ну совершенно новая, рассчитывал обновить. 	- Побереги для себя, - посоветовал я. - Семеныч, и как ты их терпишь? Грубые, невоспитанные... 	- Изучаю психику высших человекообразных, - пояснил врач. 	- А их что - уже и высшими признали? 	- Семен Семенович, - ядовито поинтересовался Лазарь, - а это правда, что от долгого сна у людей мозг размягчается и крыша едет? 	- Потому нас с тобой и держат, - сказал Васятка. - Ну что - берем вдвоем? 	- Ладно, остряки, - буркнул я. - Так что там стряслось? 	- Консилиум, - кратко ответил врач. 	Я присвистнул. 	- Нет, ты не так свистишь. Сейчас надо в четыре пальца, - поправил меня Соколов. - Потому что консилиум - Большой. И срочный. 	- Вот дают... - только и смог пробормотать я. Потому что Большой консилиум - явление куда более редкое, чем, скажем. Олимпийские игры. 	- Так что поехали. Установку тебе дадут на месте. 	Во мне мигнула надежда: может быть, я им понадобился как консультант, а не для выхода? Это было бы еще туда-сюда. Вполне терпимо. 	- Ладно. Едем. 	Лазарь Тимофеевич спросил: 	- Может, в нашей поедешь? На носилочки приляжешь. Поспишь, пока доедем. 	Я не счел нужным отвечать. Сел в свою, за руль. 	- Вам сказано, где развернуться. А я уже на ходу. Так что догоняйте, злодеи жизни моей. 	И включил зажигание.
 ИНСТИТУТ
 	"Скорая" догнала меня уже в городе, за Кольцевой, а еще точнее - не она догнала, а я остановился на проспекте и подождал их. Там, уже без возражений, я пересел в медицинское средство транспорта, а Лазарь Тимофеевич влез за руль моей машины, чтобы отогнать ее ко мне домой и запереть в гараже. Все это было привычно и делалось уже не раз. Подъезжать к нашему Институту на своих колесах или просто приходить пешком от ближайшей остановки троллейбуса или метро мне - и всем таким, как я, любому из состава дрим-команды - было категорически запрещено. Может быть, правило и являлось излишним, возможно, такая секретность вовсе и не требовалась - однако не нами было так заведено, и отменять это правило, похоже, никто не собирался. 	Хотя - во всяком случае, на первый взгляд, да и на второй тоже - ничего такого в нашем Институте не было. Собственно, он официально не назывался даже институтом; небольшая пластина рядом с кружевными железными воротами, открывавшими (или, наоборот, закрывавшими) доступ на обширную территорию, окруженную бетонным забором четырех с половиной метров в высоту, была снабжена надписью, недвусмысленно сообщавшей, что здесь расположена нервно-оздоровительная клиника профессора, засл.д.мед. Д.М.Сокольникова. От ворот аккуратно заасфальтированная подъездная дорога вела к белому четырехэтажному зданию, красивому, но слегка испорченному двумя мощными параболами антенн, поднятыми над крышей на решетчатых конструкциях. Наверное, целители нервов нуждались в спутниковой связи с коллегами где-нибудь в другом полушарии - во всяком случае, такое объяснение должно было бы прийти в голову любопытствующему прохожему, окажись он здесь. Правда, прохожих было мало; в Москве, как ни странно, есть еще уединенные уголки, даже и не очень далеко от центра. 	...Водитель Петр Игнатьич, приближаясь к воротам, нажал пуговку у себя на щитке и даже не стал тормозить: ворота покорно разъехались и, едва позволив нам проскочить, сомкнулись с негромким лязгом. "Скорая" миновала главный подъезд, не остановилась и у бокового, на котором светилась вывеска "Прием больных". Водитель затормозил только перед гаражом, располагавшимся на хозяйственном дворе за главным зданием. Гараж раскрыл нам свои объятия, мы въехали, и створки затворились за нами. 	Только теперь я смог выбраться из машины. Доктор с Васяткой вылезли тоже. Еще один тип в белом халате ждал нас. 	- Больной доставлен, - доложил доктор Соколов. 	- Вы не спешили, - произнес встречавший суховато. 	- Уж как смогли. 	- Жаль, что я не улетел на Сахалин, - сказал я. - Была такая идея: искупаться в Тихом океане. У меня отгулы. 	- Боюсь, как бы мы не опоздали, - проронил встречавший, никак не отреагировав на мое заявление. 	- Приятных сновидений, опер, - бросил вдогонку нам доктор Соколов. 	- Увидимся, когда проспишься, - добавил Васятка. 	- В темпе, в темпе, - бросил встречавший, старший дрим-инспектор Борич. 	Он отворил заднюю дверь гаража. Мы спустились на несколько ступеней и двинулись по туннелю, соединявшему гараж с главным зданием - и не только с ним. Пройдя туннель, снова преодолели несколько ступеней, на этот раз - вверх. Остановились перед дверью. Борич вложил свою карточку, негромко проговорил: "Борич". На двери мигнула зеленая лампочка, свет потрепетал, загорелся устойчиво. Настал черед моей карточки. Я вложил ее, представился: "Остров". Две зеленых лампочки показали, что идти можно. 	Мы вошли в коридор, вряд ли чем-нибудь отличавшийся от всех остальных в заведениях подобного рода. Двери, двери, двери, одни с ручками, другие - без; местами таблички: "Ординаторская", "Старшая сестра", "Врач", "Врач", "Врач", "Сестринская", "Бельевая"... Клиника как клиника, и вряд ли нужны были все предосторожности, с которыми мы уже успели столкнуться. Мы шагали спокойно, обмениваясь редкими словами: 	- Отчего тревога - не знаешь? 	- Не уполномочен объяснять. Могу только сказать, что не весь синклит в сборе. Только наши, московские. Легаты приглашены на более поздний час. Зато налицо какие-то посторонние. 	- Интересно. Что бы это могло означать? 	- Хотел бы я сам знать, - пробормотал Борич. 	Несколько шагов прошли молча. 	- А что готовят? Какой старт? 	- Узнаешь, надо полагать. 	- Зануда ты, Борич, - прокомментировал я его ответы. - И формалист. 	- Ага, - согласился Борич. - Имеет место быть. Но в данном случае я просто ничего не знаю. 	Мы подошли к посту дежурной сестры; на сей раз тут сидела Лиза. Мы остановились. Я вздохнул и сказал вполголоса: 	- Лизочка, хоть когда-нибудь я увижу вас не в этом халате? 	- А в чем бы вы хотели? - поинтересовалась она, таинственно прищурившись. 	- Он хотел бы в белье, только чтобы оно валялось где-нибудь по соседству, на ковре, - ответил вместо меня Борич. 	- Ни в коем случае! - возразил я. - Белье следует оставлять на пуфике. 	- Девушка может прийти к вам, в чем мать родила, залезть под одеяло и проваляться там хоть сутки - а вы и не пошевелитесь! - обиженно заявила Лиза. 	- Можно подумать, что вы пытались, - заявил Борич с подозрением в голосе. 	- Вам-то откуда знать? 	- Лизочка, прелесть моя, - пропел я нежно. - Но ведь я же не каждый раз сплю на работе. 	- Нет уж. Вы лучше дайте мне ключ от дома. 	- А что, - обрадовался я. - Это мысль. Я подумаю. Но чтобы без обмана. Чтобы не получилось так, что вместо вас моим ключом воспользуется сестра-хозяйка. Или, например, я приду, а вы окажетесь там с Боричем. 	Глаза сестрички выразили крайнее возмущение таким предположением, мыслью - но тут же взгляд ее изменился, стал спокойно-сосредоточенным, и обычный наш треп закончился. Потому что на мониторе засветилась разрешительная комбинация. 	- Можете идти, - вздохнула Лиза и кивнула - серьезно и как бы даже сочувственно. 	Мы вошли в нишу, перед которой располагался Лизин столик. Подошли вплотную к задней стенке ниши. Стенка ничем не была примечательна, кроме разве что не совсем обычного, гравированного-по медной табличке рисунка на уровне глаз; изображено было дерево, но не растущее вверх, как ему полагалось бы, а изгибающееся аркой и врастающее в землю своей верхушкой. Дерево было неопределенной породы, стилизация, а не работа с натуры. Мы остановились. "Борич", - произнес мой спутник. "Остров", - представился я. Стенка раздвинулась, ушла в стороны. Открылся лифт - он же по совместительству проверочная камера. Мы вошли. Створки бесшумно съехались, пол дрогнул - кабина пошла вниз. На самый нижний из, тех шести этажей, что располагались под четырьмя, доступными взгляду. 	- Идиотская планировка, - буркнул я. - Столько времени теряется на то, чтобы попасть на место. 	Борич пожал плечами. 	- Если бы строилось по проекту, - безразлично проговорил он. - А то ведь - сам знаешь. 	Я знал, конечно, да и любой из нашего хозяйства знал. Институт наш - и верхняя его часть, и нижняя - возникли относительно недавно, но не на пустом, к сожалению, месте. Выбить эту территорию тогда стоило многого - и нервов, и всего прочего. Клиника была зарегистрирована как частная, а с частника только ленивый не брал, хотя бы и с профессора и засл.д.мед. Когда земля была оформлена и долгострой, начатый еще при генсеке Горохе каким-то агропромовским департаментом (чье имя история не сохранила), передан с баланса на баланс, дела пошли быстро, но денег не хватало, потому что финансирование шло без учета наших отечественных особенностей, подземную часть сделать удалось, доставить и разместить оборудование - тоже (странное, кстати, оборудование: изготовленное не в нашей стране, оно тем не менее не проходило ни через одну таможню; вроде бы само собой возникло - но это никого не смутило), а вот на основательную перепланировку внешнего корпуса средств недостало, и пришлось как-то приспосабливаться, в частности - проникать вниз через первый надземный этаж, что было со всех точек зрения нецелесообразно. Но - господа, мы же в России были, в Москве. Конечно, клиника проф. Сокольникова приносила некоторый доход - та, что размещалась наверху, - но то, что обитало внизу, жило не за ее счет, а за чей - неизвестно, потому что контракты всех расходов, разумеется, не покрывали и на четверть, официально же нас вообще вроде бы не существовало - во всяком случае, до сих пор. Так что не до новой планировки было. Обходились старой.
 	(Я вам советую не очень доверять этой истории о том, как возникал Институт. И относительно его оборудования - тоже. Из ничего, как известно, ничего и не может возникнуть. Так что... У меня, среди множества прочих недостатков, есть и такой: когда я по серьезной причине не могу сказать правды, я начинаю сочинять. Однако каждый раз ставить в таких местах галочку не собираюсь; разбирайтесь, коли хотите, сами, а не хотите, так и не нужно.)
 	...Лифт остановился. Мы вышли в распасовочную - так это помещение называлось на нашем рабочем жаргоне. Тут, увы, уже не было Лизочки, а имелся молодой человек очень спортивного вида в халате поверх джинсов и очень престижной разрисованной футболке. Он находился здесь на всякий случай: чтобы вынуть из лифта человека, который пожелал бы им воспользоваться, не имея на то весомых оснований; добравшись до нижнего этажа, незваный гость оказался бы уже под полным наркозом и никак не смог бы выбраться своими силами. Молодой человек сидел на стуле перед компьютером и что-то читал. Мельком глянул на нас, приветственно кивнул, забрав у нас карточки, служившие пропуском сюда. Потом нажал что-то на своей клавиатуре и ткнул пальцем в сторону одной из дверей. Туда мы и направились. 	Здесь все казалось похожим на верхние, клинические этажи. Коридор и двери. Только таблички выглядели иначе. "Обсерватория", "Центральная компьютерная", "Центр связи", "Оперативная модельная компьютерная", "Аналитики реальной плоскости", "Аналитики правых плоскостей", "Контрольная энергоблоков", "Костюмеры", "Химическая служба", "Аналитики левых плоскостей", "Оружейная", "Студия записи", "Архив", "Конструкторы", "Шифровальная", "Композиторы гипотез", "Срочная дешифровка", "Красная комната", "Приемная Консилиума". Перед этой дверью мы и остановились. Постояли секунду и вошли, не дожидаясь больше никаких сигналов. 	И тут господствовал стандарт: столик, молодой человек, с которым мне вряд ли захотелось бы мериться силами - только у этого под халатом была не майка, а костюм от Ле Монти. За его спиной тоже помещалась дверь, но уже не простенькая, белая, гладкая, а высокая, двустворчатая, рельефная и расписанная по белому золотом, словно в старинной усадьбе графа Растаковского-Разэдакова; впрочем, под всей роскошью угадывалась натуральная, без затей, броня. Молодой привратник кивнул нам и пробормотал что-то; я не разобрал слов, да они не нам и предназначались: крохотный микрофон был пришпилен к лацкану модного пиджака взамен подразумевавшейся хризантемы. Юноша внимательно выслушал ответ, а потом снизошел до того, чтобы передать нам его содержание: 	- Поскольку приглашенные на Консилиум люди несколько задержались наверху, вы можете еще немного отдохнуть. У вас, - он глянул на часы, - пятнадцать минут свободных. 	Нечто удивительное: опоздавших тут никогда не ждали, а тем более каких-то приглашенных. Да и кого и когда это приглашали на Консилиум? Для обсуждения и решения наших вопросов на Консилиуме всегда хватало своих людей, недаром это были Мастера. 	Однако же начальству, как говорится, виднее. 	- Вернемся через двенадцать, - сказал Борич. - Будем на этом уровне. 	- Через десять, - поправил цербер, и мы перестали для него существовать.
 ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ
 	Мы снова очутились в коридоре. Для меня передышка оказалась даже кстати: нашлось время привести себя в полный порядок - смыть, как под душем, досаду и легкое недовольство из-за сорвавшегося передыха, утихомирить неизбежное перед новым заданием волнение, настроиться на привычное ощущение: все нормально, все идет, как надо, дела были, есть и останутся в порядке, и здесь тебе не подсунут ничего такого, с чем ты не смог бы справиться: тут хорошо знают возможности каждого дримера, его порог и его потолок... Пока я внушал себе это, Борич промолвил: 	- Ну, куда мы - в кантину, или пробежимся по кабинетам? 	Кантиной мы называли нашу внутреннюю столовку - очень неплохую, кстати сказать. Но сейчас я не испытывал ни аппетита, ни жажды и потому выбрал второе: 	- По закоулкам. 	Борич кивнул. Он был спокоен, и ему было все равно: не он ведь через четверть часа будет получать задание. А со мною, девять против одного, именно это и случится. 	- Пошли. 	Однако уйти далеко нам не удалось. Одна из дверей - третья справа - распахнулась, похоже, от толчка ногой изнутри, и перед нами возник человек в кремовом халате, какие носят операторы компьютерных отделов. Глаза его, величиной чуть ли не с теннисный мячик, были выкачены настолько, что казалось - вот-вот выпадут на пол и покатятся, подпрыгивая. Он едва не налетел на нас. Боричу удалось предотвратить кораблекрушение, схватив парня за плечо: 	- Живот схватило? Тогда ты ошибся: гальюн в другой стороне. 	Тот, кажется, только сейчас сообразил, что перед ним стоят два человека. Мало того: он даже ухитрился узнать нас. И тут же издал боевой клич: 	- А, это вы? Давайте сюда. Да быстрее же! 	- Вообще, когда ко мне обращаются в такой форме... - начал было Борич. Но парень уже тащил нас с мощью портового буксира. Совершив сложное телодвижение, оказался за нашими спинами и втолкнул туда, откуда только что выскочил сам.
 	Это был кабинет виртуального слежения. Первым, на что падал взгляд, когда вы в него входили, был сорокадюймовый экран. Так случилось и с нами. И как только возник, как говорится, зрительный контакт, все прочее сразу же перестало нас интересовать. 	Изображение на экране трудно было определить одним словом. Самым близким, пожалуй, было бы "калейдоскоп". Но своеобразный. Мы словно находились в цилиндрической кабине свободно падающего лифта с прозрачным полом и стенами, очень любезно позволявшими видеть ту трубу или шахту, по которой мы низвергались; видеть все, кроме ее дна - потому что его не было. 	Мимо нас равномерно пролетали изображения, из которых и состояла труба; казалось, то были вогнутые, плотно подогнанные друг к другу экраны, на которых - в натуральную величину - виднелось все на свете и еще многое сверх того. Но я-то знал, что на самом деле никаких экранов там нет; это были входы в миниконы, миниконтинуумы, чтобы вам было понятнее. 	Комнаты, залы, хижины, подвалы, ангары, пещеры, камеры, шахтные забои и штреки - интерьеры на любой вкус, третичные, четвертичные, античные, вчерашние, сегодняшние, завтрашние, послезавтрашние; 	люди, нелюдь, лошади, собаки, львы, крокодилы, орлы, грифы, киты, скаты, акулы, крысы, драконы, единороги, жуки величиной с носорога, стрекозы с волчьими челюстями, неизвестно кто, непонятно кто, и вообще вовсе невообразимое; 	пальмы, сосны, камыши, дубы, секвойи, подсолнухи, кактусы, пшеница в поле, кусты малины, корявый саксаул, снова пальмы, но уже другие, с мясистыми, а не веерными листьями, виноградники, помидорная плантация, вишни, карликовые и обычные, ягель, бананы, высаженные по ниточке, ядовитое дерево анчар; 	реки, ручьи, водопады, гейзеры, заливы, пруды, проливы, озера, фонтаны, лохани, водохранилища, подпертые плотинами; 	суда, парусники, галеры, триремы, линейные корабли, ракетные крейсеры, подводная лодка в погруженном положении, яхта с бермудским вооружением, шлюпки, катамараны полинезийские и спортивные, белоснежный лайнер, громадный, почти целиком погруженный в воду танкер, пограничный катер, пятимачтовый барк под голландским флагом; паровозы, тепловозы, автомобили, велосипеды, скейты, электровозы, дрезины, бронепоезд, нечто многоногое, шагавшее по песчаному плато, мотоциклы; истребители-бомбардировщики, "СУ" и "Фантомы", "Фарманы" и "Илья Муромец", планеры, дельтапланы, "Яки", "Сессны"... 	И еще многое, многое, многое. И все это - в движении, взаимодействии, суете, схватке, радости, горе, на взлете, в падении, в столкновении... 	Все это снизу налетало на нас, проносилось мимо - устремлялось вверх и исчезало из виду. 	И сопровождалось громким, отчаянным, смертным криком человека, напуганного до последнего, растерявшегося, зовущего на помощь и прощающегося с жизнью. 	Но крик этот доносился не из шахты. Он звучал где-то тут, по соседству, пробивая насквозь не очень качественную звукоизоляцию, какой был оборудован наш Институт.
 	- Кто там, на выходе? - спросил Борич. 	Оператор ответил: 	- Степ - так его все зовут. А еще у него есть прозвище - Веник. Зеленый совсем парнишка. Второй сольный выход. 	Я напрягся и вспомнил Степа. Молодой, из породы энтузиастов. Таким, бывает, приходится солоно в настоящей работе. 	- Где тело? - спросил я. 	- В пятой... Да, в пятой. 	- Выход на него у тебя есть? 	Оператор кивнул. Микрофон он держал уже наготове. Передавая, он спросил: 	- Куда это он попал, по-твоему? 	Я пожал плечами: 	- Туннель Узла. Лучшее средство сообщения между уровнями. Если тебе надо выбрать или найти нужный макрокон. К сожалению, не контролируемое - нами, во всяком случае. Чему вас учили? 	Он, похоже, обиделся: 	- Про Туннель я знаю. Просто никогда не видал в натуре. 	- Я тоже только однажды, - признался я откровенно. - Только не здесь, в Институте, а там, изнутри. Как вот он сейчас. Похоже, подсознание у него работает хорошо, но на пределе. 	Я сказал так потому, что все, что мы видели, мы получали, анализируя процессы, вовсю бурлившие сейчас в подкорке Степа. Превращать уловленные сигналы в картинку было поручено батарее компьютеров, только этим и занимавшихся. 	Сейчас парня надо было выручать. Наверняка он попал в Туннель случайно, потому что в него даже при всем желании можно пробраться далеко не всегда: для этого мы еще слишком мало знаем и умеем. Но надо хотя бы толком объяснять молодым, как улавливать признаки приближения Туннеля и как уберечься от засасывания в него. Судя по происшествию, у нас этим занимались из рук вон плохо. 	Я начал говорить в микрофон - спокойно, размеренно, убедительно: 	- Степ! Я Остров. Спокойно! Главное - спокойно. Бояться нечего. Ты не разобьешься. Это не падение. Там нет дна. То, что ты видишь вокруг - выходы в другие континуумы и макроконтинуумы. Но там лишь наши, земные миниконы, так что ни в какой другой мир ты не угодишь. Успокойся. Вспомни: на самом деле ты лежишь тут, у нас. И никуда не денешься... 	(Это было не совсем так, а точнее - вовсе не так. Но сейчас Степ явно не в силах был рассуждать логически. Он верил голосу, а не словам.) 	- Теперь слушай внимательно. Перестань дергаться! Ты дример, а не размазня! Начинай медленно вращаться, как бы на одном каблуке. Внимательно смотри: какой выход покажется тебе самым благоприятным? Не к пальмам или баобабам, а к родным березкам. Найди подходящий микрокон. Произнеси формулу перехода. Ты ее вспомнишь. На всякий случай, напоминаю... 	Я громко, четко выговорил все слова формулы. И закончил вовремя: Борич тронул меня за локоть. 	- Время, Остров. 	Я кивнул и сказал оператору: 	- Все время напоминай ему формулу. Ты ее запомнил? 	- Записал. 	- Молодец. Нам пора. Потом расскажешь, как он вел себя.
 	На этот раз молодой человек от Ле Монти посмотрел на нас доброжелательно. 	- Можете заходить, - изрек он. 	Мы с Боричем покосились на двух мужиков независимого облика, оказавшихся теперь тут, по обе стороны входа в резиденцию Тигра. В наше штатное расписание они заведомо не входили. 	- Это свита, - сказал олемонтенный. - Их хозяин там. 	Новости сыплются, словно из решета. 	Но тут бронированные ворота наконец мягко растворились, и мы с Боричем синхронно, плечом к плечу, перешагнули через порог.
 КОНСИЛИУМ
 	Мы остановились, четко приставив ногу. Секунда - дверь за нашими спинами затворилась. 	- Старший дрим-инспектор Борич. 	- Дрим-опер Остров, - представились мы, хотя каждый здесь и без того отлично знал любого из нас. 	Председатель сказал: 	- Вношу прежде всего поправку: вам, Остров, еще вчера присвоен уровень дрим-драйвера. Поздравляю. 	Остальные прогудели что-то в этом же роде. 	- Постараюсь соответствовать, - ответил я, как полагалось. 	- Вы присутствуете на заседании Консилиума Московского бюро Планетарной Системы ОПС. 	Аббревиатура означала: Операции в Пространстве Сна. 	- В Консилиуме приглашены участвовать, - продолжал председатель, - также легаты Первого, Третьего и Четвертого бюро. Они, однако, присоединятся к нам несколько позже, почему - вскоре поймете сами. Прошу вас садиться, старший инспектор и драйвер. Займите места временно отсутствующих. 	Только после этого официального приглашения мы сдвинулись с места, направляясь к свободным местам, и появилась возможность исподволь осмотреться. Хотя помещение это было нам давно известно: тут нас, бывало, хвалили, тут же куда чаще вставляли фитиль, и в этих же стенах мы получали очередное задание и порой невольно ежились, заранее представляя себе, с чем придется столкнуться при его выполнении.
 	Мы находились в обширном зале. За столом, имевшим форму подковы (уж не знаю, по каким соображениям его сделали таким, но хотелось думать, что стол должен был служить своего рода символом удачи всех наших дел, этаким стационарным талисманом), - за столом этим, если не считать нас с Боричем, сидело пятеро. Все люди мне давно знакомые: вся пятерка была - наши Мастера, из России. Отсутствие на Консилиуме представителей других головных бюро (Первым с самого начала считалось Лондонское, третьим - Иерусалимское, четвертым - бюро в Осаке, пятым - Чикагское, а всего на планете их сейчас насчитывалось, по-моему, не менее дюжины, но именно эти считались ведущими, включая Второе - наше, московское), - отсутствие это уже само по себе означало, что речь пойдет о деле не просто серьезном и касающемся прежде всего локальных российских интересов, но и - что могло оказаться куда более серьезным - о деле в определенном смысле деликатном, сугубо семейном, в которое посвящать наших коллег из иностранных бюро то ли следовало, то ли - нет. Я знал, что теоретически возникновение таких дел допускалось. Но на практике, насколько мне известно, сталкиваться с такими случаями Институту не приходилось. 	Каждый из российской пятерки был рангом намного выше Борича, не говоря уже обо мне: и председательствующий, Тигр Подземелья, и остальные четверо наших (Жокей Мысли, Пещерный Лев, Висячий Замок и, само собой. Корявый Дуб), так же, как отсутствующие представители других бюро: Меч Артура, Привратник Храма и Лепесток Вишни (то была женщина). Вряд ли нужно объяснять, что настоящие имена этих людей были иными - да ведь и Борич не был в миру Боричем, а мои документы за пределами Института ни словом не упоминали об Острове. Все было камуфляжем - потому что дела, которыми мы занимались, не контролировались и не должны были контролироваться никакими властями; властям вообще не полагалось знать о нашем существовании, хотя, если говорить всерьез, мы были им необходимы - не только властям, но всему человечеству, всем вообще человечествам, великое множество которых насчитывает известный нам (подчеркиваю: известный нам, что вовсе не означает - известный всем на свете) Производный Мир. Но любая власть обожает вмешиваться в чужие планы, действия, бюджеты, штатные расписания, и так далее - даже не понимая как следует существа того дела, которому мешает. Наши же научные занятия были слишком серьезными для того, чтобы позволить дилетантам или невеждам совать нам в колеса не то что палки, но даже сухие былинки. Для властей все мы были обычными людьми, где-то числящимися и получающими зарплату (когда ее платят), или же получающими пенсию - за исключением одного-двух, вообще для властей не существовавших, потому что они давно уже выбыли из всяких списков и на поверхности земли никогда не показывались - во всяком случае, в данных координатах пространства и времени. У нас такими были Тигр и Дуб. 	А кроме этих, давно и хорошо известных каждому из нас людей, в зале находилось еще двое, которых смело можно было назвать незнакомцами. Два не очень приметных, хорошо, неброско одетых гражданина среднего возраста. Такое на моей памяти случалось в Институте впервые: чтобы на нашей сходке (к, наверное, достаточно серьезной - судя по тому хотя бы, как меня притащили) принимали участие посторонние. Я с интересом посмотрел на хмурую физиономию Тигра Подземелья. Он криво улыбнулся и проговорил: 	- Знакомьтесь, господа. Генерал Асунин. Петр Никитич. Первый заместитель главы СБ. (Один из незнакомцев чуть кивнул, печально глядя на нас, словно бы ему пришлось сознаться в неблаговидном поступке - или, напротив, он намеревался сию минуту уличить нас в совершении таковых.) А также... 	Тигр сделал паузу, и второй, слегка приподняв фундамент над стулом, пробормотал нечто, похожее на "Холлидей". Может, это было его кличкой, а может, он и вообще по-русски не тянул - меня в тот миг это не очень интересовало, куда интереснее был сам факт их присутствия. 	Итак, гость к нам явился серьезный. Наши Мастера тоже шуток порою не понимали. Однако оба мы, даже воспитанный Борич, не говоря уже обо мне, от природы лишенном чувства почтительности, испытывая к гостям безусловное уважение, нимало их не боялись и не стеснялись, как в большинстве случаев боятся или хотя бы стесняются высокого начальства. Что бы они ни решали, исполнителями были мы, практики, а высидеть хорошего дрим-практика - дело долгое и тонкое. Так что нас старались гладить по шерстке, а мы в любой обстановке не роняли собственного достоинства и держали нос кверху и грудь колесом. 	- Слово генералу, - произнес Тигр со странной, едва ли не вопросительной интонацией; похоже, он был чем-то несколько растерян. - Прошу, Петр Никитич, мы вас внимательно слушаем.
 	Генерал Асунин сделал движение, словно собираясь встать, но тут же передумал и еще более основательно утвердился на стуле. 	- Понимаете, - начал он, - возникла нелепая ситуация. Выходит, что ваше учреждение - единственное, на кого мы можем всерьез рассчитывать. Мы полагали, что информированы о вас достаточно хорошо. Но начали разбираться - и оказалось, что ни малейшего представления о том, чем вы на самом деле занимаетесь, у нас нет. Потому что вы оперируете на территориях, которые мы не контролируем. Приходится идти на сотрудничество с вами, ничего, по сути, не зная. 	- Ну почему же так уж и ничего, - не согласился Тигр. - Своих дел мы ни от кого не скрываем. Занимаемся наукой, только и всего. Историей, исторической географией, немного - прогностикой. Единственное, что может на первый взгляд показаться у нас странным - это наша методика. Она связана с работой во сне... вот, по сути, и все. 	- Что вы работаете во сне - это мы знаем, хотя, честно говоря, не очень разумеем, что это значит. Сначала решили, что вы совершаете какие-то операции над людьми, усыпленными или, скажем, находящимися в летаргии... Кстати: что вообще такое - летаргия? 	Пещерный Лев чуть усмехнулся. Он до сего мгновения держался несколько скованно (возможно, у него были в свое время какие-то стычки с департаментом, который представлял здесь генерал), но тут почувствовал себя в своей тарелке. 	- А что такое - просто сон, вы, конечно, знаете. Листали Фрейда, Юнга, надо полагать... 	- Пришлось подковаться за последние дни. Прочитал кое-что. Так что представление имею... 	- Вот и плохо, - вмешался Тигр Подземелья. 	Похоже было, что наши Мастера с двух сторон открыли по генералу методический огонь на подавление. 	- Вот как? То есть лучше было бы, если бы я ничего не знал? 	- Безусловно. Тут надо начинать, как говорится, с чистого листа. Так что придется вам совершить некоторое усилие и забыть все, чего вы успели нахвататься. Все ваши бесспорные знания должны ограничиваться тем, что вам самому приходится спать, и порой вам снятся сны. Разные сны. 	- Ну, в этом я действительно уверен. 	- Таков сегодняшний уровень вашего знания. А дальше - если хотите, я попытаюсь кое-что вам объяснить. Но, - Тигр поднял палец, - с одним непременным условием. Не пытайтесь влезть в нашу систему с вашими представлениями и методами. Вы обратились к нам за содействием - и придется поверить мне на слово, что мы - в принципе - в состоянии сделать то, о чем вы просите. Подчеркиваю: в состоянии. Всего лишь. Никакой стопроцентной гарантии нет и быть не может. 	- Значит, все-таки... 	- Ничего не значит. Допустим, вашей службе необходимо обнаружить человека, о котором известно лишь то, что он сейчас проживает на Земле. Один из пяти с половиной миллиардов ее жителей. И все. Вы знаете его биографию; но у вас нет ни малейшего представления о том, в какой стране, на каком материке он находится, как выглядит и даже - сколько ему сейчас лет. Я бы даже добавил еще: какого он сейчас пола. Подключив к розыску весь ваш аппарат, все смежные конторы, все ваши международные связи - можете ли вы стопроцентно гарантировать, что обнаружите его в течение недели? 	Асунин, невесело усмехнувшись, покачал головой: 	- Задача из категории невыполнимых. Тут может помочь разве что счастливая случайность. Может быть, на нее вы и рассчитываете? Тогда плохи наши дела. 	- А ведь я далеко не все сложности вам изложил. Например, может возникнуть еще и такая ситуация: вот вы увидели его, вот опознали, даже протянули руку, чтобы схватить за плечо - ан его уже нет, и может быть, он в этот миг оказался в другом полушарии и в совершенно другом обличье... 	- Ерунда какая-то. 	- Это не ерунда, генерал. Это как раз то, с чем и в чем нам приходится постоянно работать. Мы называем это Пространством Сна. Вы не раз еще услышите сегодня эти слова. 	- Пространство Сна... - медленно повторил Асунин. 	- Хотя на самом деле это, конечно, не пространство в нашем обычном понимании. Мы не можем описать его физически - хотя сами там бываем, да и вы бываете, и каждый человек - когда спит и видит сны. Но поскольку исследователю все-таки необходимо какое-то представление о том, с чем он общается, мы для себя рисуем это так: представьте, что вся наша Вселенная, все, что доступно нашим чувствам и разуму, весь наш трехмерный мир расположен внутри какой-то сферы, на внутренней поверхности шара, иными словами. Так вот, если весь известный нам мир находится на внутренней поверхности шара, то все пространство, в котором этот шар располагается, которое его окружает, - и есть то, что мы называем Пространством Сна. Но если обычный сновидец способен, самое большее, высунуть в это пространство лицо, то наши профессионалы (Тигр кивнул в сторону, где сидели Борич и я) сопоставимы с космонавтами, с той только разницей, что они преодолевают Пространство Сна - а оно воистину не имеет пределов - не при помощи каких-то механических средств передвижения, но благодаря определенной сумме методов и приемов, а также умению и личным свойствам, присущим далеко не каждому человеку. Не стану скрывать: дело это небезопасное. Что касается собственно Пространства Сна, то оно в определенной степени, по нашим данным, напоминает гипотезу Птолемея, то есть состоит из некоего множества слоев, и переход из одного слоя в другой - или с одного уровня, как мы чаще говорим, на последующий и обратно связан с некоторыми трудностями. Но это уже подробности, которые вас вряд ли заинтересуют. Могу еще добавить, что представления о физике этого пространства у нас пока самые неопределенные. И все же - оно-то и является истинным Миром, по сравнению с которым все то, что мы привыкли воспринимать как мироздание, выглядит мельче, чем пылинка по сравнению с Галактикой. 	Он умолк, оглядел гостей и, похоже, остался доволен произведенным впечатлением. 	- То есть в продолжение тех нескольких секунд, которые длится сон, там можно забраться достаточно далеко? А следы в нем остаются, в этом пространстве? 	- Послушайте! Мы же сказали вам: забудьте все, чего вы там начитались. И относительно секунд тоже. Это, знаете ли, от безделья рукоделье... 	- Прояснили, нечего сказать, - обиженно буркнул генерал. - А если конкретнее? Занимаетесь толкованием снов, что ли? Тогда нас зря обнадежили. А вовремя разбудить человека вы умеете? 	- Порой это бывает непросто, - осторожно кашлянув, проговорил Пещерный Лев. 	- А все непросто, черт побери! Речь, как вы уже знаете, идет о Грузде. 	- Наслышаны, - пробормотал Корявый Дуб. 	(К нему я всегда относился - и сейчас тоже - с огромным уважением. Возрастом он старше всех в Институте, а может быть - и во всей Системе ОПС; ходит уже с большим трудом, кажется, вот-вот рассыплется. Но мысль его работает прекрасно, и он очень любит уходить на задания в Пространство Сна: ведь там тело, какими бы немощами оно ни страдало, не отягощает нас, все зависит от силы духа, а она не связана с возрастом прямой зависимостью. Но его выпускают не очень часто: только если предстоит что-то уж очень важное. Не из боязни, что он там подведет; ни в коем случае. Но опасаются того, что его тело, уложенное в сон, перестанет жить в то время, как он будет находиться в ПС, и Институт более не сможет постоянно пользоваться его советами, как делается это сейчас.) 	- Наслышаны, - словно отразил это слово генерал. - А насколько вы в курсе того, что этот человек значит для всех: для науки, для России, для всего мира в конечном итоге? 	Мы переглянулись. По нашим делам в ПС Груздь - профессор Груздь, как его обычно именовали газеты и телекомментаторы, - не проходил, и у нас было слишком мало времени и слишком много забот, чтобы отвлекаться на дела, по нашему мнению, посторонние. Так что Тигр Подземелья только покачал головой. 	- Жаль, - проронил Асунин не весьма одобрительно. - Вы, как-никак, тоже ученые... (это "тоже" он произнес с легчайшим призвуком презрения). Должны бы слышать. Ну, ладно. 	Он еще удобнее устроился в кресле. 	- Вы, возможно, все же в курсе того, что он - физик. В равной мере теоретик и прикладник, что в наши дни узкой специализации встречается отнюдь не часто. Его направление - развитие компьютерной техники... 	(Вот так, Остров: компьютерной, а вовсе не автомобильной! Ну и память у тебя стала - решето, и только...) 	- ...что, как вы наверняка понимаете, является основным вектором развития технического прогресса в нашу эпоху... 	("Интересно, - подумал я, - он всегда объясняется таким образом, или сейчас пытается подстроиться под свойственную нам - по его мнению - манеру?") 	- Груздь направляет работу целой группы научно-исследовательских институтов, один из которых является головным. И именно там под его руководством и при его непосредственном участии вот уже два с лишним года ведется работа по реализации его идеи. Дело близится к завершению, и в случае благополучного окончания позволит - выделяю лишь один пакет последствий - позволит нашей стране, России, совершить не шаг, а прямо-таки прыжок вперед - и в политическом, и в экономическом, и во многих других направлениях. Я бы с большим удовольствием изложил вам суть дела подробно и, смею надеяться, достаточно квалифицированно, - я тоже физик, хотя некоторое время тому назад отошел от этой деятельности, - но на такую откровенность я просто не имею права. Это вовсе не значит, что я не полагаюсь на вашу скромность; тема просто закрыта даже для большинства наших сотрудников. 	Генерал остановился, чтобы передохнуть, и этой паузой воспользовался Жокей Мысли: 	- Скажите, Петр Никитич... Эта работа имеет отношение к военному ведомству? 	На лице генерала обозначилась легкая улыбка. 	- Трудно ответить однозначно. Сама по себе идея не штатская и не военная - научная. Но вы прекрасно понимаете, что практически любая идея может быть использована и в той, и в другой плоскости. Физика, химия, биология - не военные науки, как, скажем, тактика или стратегия, или, может быть, баллистика; но вы знаете, что все они могут использоваться - и используются или использовались - в целях обороны. То же можно сказать и об идеях Груздя. Во всяком случае, это не какое-то новое сверхоружие. Это следующий этап, это завтрашний день развития компьютерной техники: на порядки уменьшаются вес и энергоемкость, отсутствует то, что мы называем клавиатурой - команды снимаются с вашего биоизлучения, а монитор возникает перед вами буквально из ничего, он не является вещественным в нашем понимании, он реализуется скорее внутри вас, чем перед вами, максимум того, что потребуется, - пара очков; не тех, разумеется, что вы покупаете в аптеке. И память: мировая годичная информация в объеме кубика сахара. Вся система не требует кейса; размером она соответствует примерно карманным часам, которые еще недавно снова были в моде. Энергия - одна батарейка, какую вы вставляете в наручные часы, ее хватает на месяц. 	Кажется, генералу удалось произвести на аудиторию сильное впечатление. 	- Интересно, - пробормотал так, чтобы быть услышанным. Висячий Замок, в прошлом тоже физик. - Что же это за принцип? Это должно быть что-то совершенно новое... 	Асунин кивнул: 	- Несомненно. Настолько новое, что нигде больше - нигде в мире - таких работ сегодня не ведется - пока еще не ведется, в этом вам придется мне поверить на слово. 	Он был, как я понимал, не из Внешней разведки; тем не менее я ему почему-то поверил. 	- А сказанное, - продолжал генерал, - означает, что все, кого подобная проблематика может интересовать, приложат - и уже прилагают, надо думать, все усилия для того, чтобы максимально войти в курс дела, а при малейшей возможности и перехватить у нас инициативу. Вы ведь понимаете: тот, кто овладевает этой идеей, на неопределенно продолжительное время захватывает мировой рынок. 	Похоже, на сей счет ни у кого из нас не возникло сомнений. 	- И вот мы пришли к вам, чтобы спросить: по вашему мнению, если человек, так сказать, необычно исчез - не может ли это привести к нежелательным последствиям - в плане моего доклада? 	И в этом тоже у нас разногласий не было. Так что Тигр выразил общую мысль, когда сказал: 	- Безусловно, может. 	- Вот почему мы просим вашей... вашего сотрудничества. 	Привычно поскребя пятерней лысый затылок, Тигр Подземелья проговорил: 	- Ах, вот как. Исчезнуть всерьез в дни самых горячих дел, поездок, встреч, обещаний, переговоров, компромиссов, хитрых ходов, о которых акционеры новой компании, как правило, ничего не знают, но без чего создание ни одной фирмы, даже и меньшего масштаба, не обходится, - да, это действительно выглядит серьезным делом. Однако не имеющим к нашему Институту ровно никакого отношения. Мы не занимались ни политикой, ни экономикой. Наукой, только наукой. 	Генерал изобразил улыбку и возразил: 	- Разве? В таком случае, ошиблись наши сотрудники, докладывавшие мне, что вы, кроме чистой науки, занимаетесь и операциями предупреждения - назовем их так, и получением различной современной информации - не исторической и не футурологической. Я не прав? 	Я подумал, что он нашел очень изящный эвфемизм для слова "шпионаж". Но тут генерал был и в самом деле не прав: этим мы не занимались, поскольку никто еще не успел нам этого предложить. Асунин же, не дожидаясь ответа, продолжал: 	- Пока что из этого факта не возникло ни сенсации, ни паники; но счет идет буквально на дни. А между тем - приоткрою тайну - вы были совершенно правы: уже подписаны некоторые протоколы, идет обсуждение условий нескольких сделок, по сути - экспансия на мировой рынок уже начата, готова к регистрации компания, недавно возникшая, которая будет заниматься всеми этими делами. Мы ведь до последних дней были совершенно уверены в благополучном исходе, и все говорило об этом. Но сейчас... Не то, что провал, но даже малейшая заминка приведет к срыву всей, так сказать, операции. Мы откатимся на исходные; а тут время играет решающую роль: не сделаем мы сегодня - завтра то же самое сделают другие. Тем более что уже закуплено оборудование, уже идет монтаж, и то, что мы называем Головным институтом Груздя, на самом деле является первым заводом, который будет выпускать такую продукцию. 	На этот раз паузу он держал почти полминуты. Потом Пещерный Лев спросил: 	- Однако, насколько можно судить по информации, с Груздем не произошло ничего особенного? Вы сказали - он исчез. Но в таком случае при чем тут мы? Исчез - ищите с милицией... 	- По-моему, речь не идет об исчезновении, а просто - он захворал. Легкое простудное заболевание, - я тут же воспользовался случаем, чтобы вставить словечко. - Слышал краем уха. По радио. 	- Это манная каша для массовой информации, - пробормотал Висячий Замок. - Как всегда. 	- Вот именно, - подтвердил генерал. - На самом деле он исчез. И, судя по всему, всерьез - и не совсем естественным путем. Сейчас поясню. Истинная картина такова. После нормального дня Груздь лег спать у себя на даче. И вечером, и ночью, и утром все было - по всем признакам - в полном порядке. В полнейшем. Не установлено ни единого постороннего лица в радиусе безопасности. Уровень излучений, полей, состав воздуха, пища - все замерялось и проверялось непрерывно, как полагается. Там, конечно, есть всякое... но ничего такого, что имело бы значение для данного эпизода. Ни единой аномалии. Но его нет. Только тело. Вы уже поняли, я полагаю? Он уснул - и вот уже трое суток не просыпается. 	- Как вы, собственно, узнали об этом? 	- Н-ну... Я предпочел бы... 	Секреты, секреты... Вечные секреты даже от своих. Тьфу. 	- Когда это случилось? - спросил я. 	- Объявили лишь на третьи сутки. То есть сегодня ранним утром. 	- Как мыслят специалисты? Медики, не ваши. 	- Глубокая летаргия. 	- А предпосылки были? 	- Никаких. 	- Где сейчас тело? 	- В клинике, какая ему полагается. Сперва там, на даче, медики решили, что он просто переутомился, пусть, мол, отоспится. И только на вторые сутки забеспокоились. Стали пытаться разбудить - но без всякого результата. Тогда обратились к нам. 	- Ну и слава Спящему, - пробормотал Борич. - Не то добудились бы и до необратимого результата. 	- Анализ охраны и всех прикосновенных к делу лиц? - поинтересовался Пещерный Лев. 	- Ну, что касается государственных служб и методов, - ответил генерал, - то, могу заверить, все сделано по высшему уровню. Дело в другом. По вашему мнению, по имеющемуся опыту, - там, в этом самом пространстве, может быть применено к... находящемуся там... Не знаю, как принято у вас их называть... к нему может быть применено насилие? Его можно, например, похитить? 	- То есть, - медленно, как бы ощупывая каждое слово, проговорил Висячий Замок, - вы предполагаете, что его могли похитить? 	- Учитываем такую возможность. В свете уже сказанного. Может? 	- Применено насилие? - повторил Тигр. - Да. Может. Вплоть до убийства. 	Казалось, этому генерал удивился: 	- Но ведь он же, по сути, в это время находится здесь. И поверьте мне, он очень тщательно охраняется. Настолько тщательно, что к нему не может быть допущен даже ни один из вас. Не обижайтесь, но... 	- Здесь вы охраняете тело, - поправил генерала Жокей Мысли. - И если его уничтожить, то дух лишится возможности вернуться в свою плоть, значительно усложнится связь с ним - но там, в Пространстве Сна, он будет по-прежнему существовать. Но если его убивают там... 	- Разве дух можно убить? Хотя... 	- Ну, тут есть некоторая путаница терминологии. В нашем понимании убийство - это резкое снижение энергетики духа, при котором он больше не может проявлять активности в том уровне, в котором находился, и перебрасывается в другой - весьма отдаленный. Возможность самостоятельно восстановить энергетический уровень практически равна нулю, хотя при активной помощи со стороны это реально. Если такое воздействие повторяется, человека забрасывает еще дальше. И наконец, после третьего он попадает в место, где восстановление энергетики вообще невозможно, и там начинается его медленное рассеяние. Правда, опять-таки не во всех случаях. Вообще в Пространстве Сна нет незыблемых законов - они так же изменчивы, как само Пространство, а точнее - в каждом континууме действуют свои правила существования, континуумов же, макроконов, как мы говорим, - бесконечное множество. Внешне же, поскольку любой дух сохраняет при желании свой облик, хотя может и заменить его на какой-либо другой, - внешне убийство там выглядит точно так же, как здесь. Но позвольте мне закончить объяснение. Если дух убивают там, то тело - здесь - впадает в кому, в которой и остается вплоть до своей биологической смерти. 	- Впадает в кому - но не в летаргию? 	- Нет. В летаргию впасть - то есть надолго задержаться в Пространстве Сна - человек может и по своей воле. Кстати, я советую вам не отказываться и от такой гипотезы. Не похищение, а уход, так сказать, из мира. 	- Думаете, подобное возможно? 	- Неужели непонятно? - вдруг, неожиданно для самого себя, разозлился я. - Пусть исчезновение. Но какого рода? Если человек оказался в такой вот отлучке, это еще вовсе не значит, что кто-то проявил злой умысел. Груздь мог просто задержаться по собственному усмотрению, для этого всегда может найтись миллион причин. Особенно при той сверхнапряженной жизни, которой он, по всей вероятности, жил. У нас ведь, как все тут знают, время ведет себя совершенно иначе - когда оно вообще существует. То есть для меня здесь видны разные варианты: уход по каким-то собственным мотивам - или похищение. Действовать предстоит в зависимости от того, какой вариант выбрать. Но, простите, ни в какое похищение я просто-напросто не верю. Если бы его умыкнули здесь, в яви - да, разумеется, можно найти сотни и поводов, и методов, и исполнителей... Но - там, у нас? Простите, а кто, собственно, будет его там похищать? Наши научные оппоненты? Но им на Груздя наплевать, всем известно, что наши с ними интересы пересекаются лишь в теории реализации мозаики снов в масштабе всего Центра ПС. Кто-то другой? Но до сих пор считалось, что наша Система - единственная, не только имеющая возможность оперировать в Пространстве Сна, но и вообще знающая о его значении и структуре. До сегодняшнего дня наша монополия не подвергалась никакому сомнению, разве не так? 	- Так, - согласился Тигр в то время, как генерал молчал и только покачивал головой из стороны в сторону. - Однако если Служба выдвигает гипотезу о похищении, то, вероятно, у нее есть какие-то основания для этого. 	- Ну, если говорить о похищении, - сказал я, - то одно из двух: либо возникла параллельная, не наша система, обладающая сравнимыми возможностями, но, не исключено, ставящая перед собой другие цели, руководствующаяся иной этикой, - либо это личный эксцесс одного человека или нескольких людей, принадлежащих к нашей собственной Системе. Но если так - неужели мы не можем сразу установить, кто бы это мог быть? Куда проще и быстрее, чем розыскная операция в ПС... Объясните мне, пожалуйста. Допускаю, что я чего-то не понял - вероятно, сказывается усталость... Но лично я все же считаю, что все происходящее - инициатива самого Груздя. Нагрузка на него в последние месяцы была неимоверной - и судя не только по газетам и телевидению. Естественно, что у человека могла возникнуть потребность в расслаблении, глубоком отдыхе перед решающим броском в его научной и промышленной кампании. Вот он и ушел глубоко в ПС. А поскольку нашими методиками Груздь не владеет - ничего удивительного в том, что он не смог возвратиться своевременно. Заблудился во сне - такое бывает. Однако это еще не трагедия. И вряд ли он будет обрадован, если мы станем насильно вытаскивать его из милого сна. Ни обрадован, ни благодарен. Не знаю, как вы, а я никак не хотел бы портить с ним отношения. Согласны? 	Консилиум помолчал. 	- Может быть, - осторожно проговорил затем генерал Асунин, - дрим-драйвер Остров действительно переутомлен? 	- Ерунда, - сказал Тигр Подземелья. - Вы просто не очень хорошо знакомы с его манерой поведения. Устал? А кто из нас не-устал? Все до единого, хоть закрывай контору. Просто он обожает сомневаться и спорить. Но попробуйте сейчас отстранить его от любой операции - и я не смогу отвечать за вашу личную безопасность: он, открою вам секрет, обожает подраться. 	Тигр перевел взгляд на меня. 	- Естественно, дрим-драйвер Остров волнуется - как волнуемся все мы. Это ведь легко сказать: розыскная операция! Нашему Бюро до сих пор ничем подобным заниматься не приходилось! Да, мы вели поиски многих лиц, прежде всего исторических личностей, в Пространстве Сна - для получения от них интересовавших нас данных. Но это была чисто научная деятельность, и нам в этих поисках никто в ПС не препятствовал. Они были безопасны для дримера. На этот раз дело обстоит иначе: если это действительно похищение, то совершено оно по политическим мотивам, а где политика - там и опасность, и кровь, и мало ли еще что... 	Тигр просто обожает повторять общеизвестные истины. 	Деликатно кашлянув, в разговор вступил Пещерный Лев: 	- Вы все прекрасно поняли. Остров, и все чудесно сформулировали. Но если вникнете в подробности, то поймете, что больше всего это действительно похоже именно на похищение. И неплохо подготовленное. Что же касается предполагаемого действующего лица - я не очень-то верю в возможность возникновения неизвестной нам параллельной организации. Будь мы только земной Системой - тогда еще туда-сюда, но в масштабах даже не метагалактических, а воистину всеобъемлющих - невозможно. 	- Ну, - не согласился с ним Жокей Мысли, - с нашей Системой дело обстоит так же, как с ядерным вооружением: если оно распространяется слишком широко, то стремительно растут и возможности его преступного использования, не так ли? 	Представители СБ дали ясно понять, что не считают подобную гипотезу необоснованной. Генерал, однако, повернул тему иначе: 	- Я вот что хочу сказать... Если у вашего сотрудника, - он полупоклоном указал в мою сторону, - имеются сомнения, а может быть, ему недостает и оперативного опыта... 	- Простите, но... - попытался перебить его Тигр. 	- Я хотел бы закончить. В таком случае, мы можем дать своего человека - или даже не одного; вы в ускоренном порядке обучите их тому, что требуется в вашей работе там, а ваши работники будут на связи, вообще будут помогать... 	По лицам наших Мастеров пробежали улыбки; генерал явно не имел ни малейшего представления о том, какие требования к исполнителю предъявляет наша работа: физические, психические, а кроме того, и специфические, еще не получившие научного названия. Мы про себя называем их чувством сна. 	- Генерал, - сказал в ответ Тигр, - мы уже немножко устали, а вопрос очень серьезен. Может быть, сделаем небольшой перерыв - а заодно и покажем вам кое-какие кусочки относительно пребывания и работы в Пространстве Сна? 	- Только ненадолго, - предупредил Асунин. 	- Буквально на несколько минут. 	Отодвинув кресла, все принялись вставать и потянулись к выходу, где охрана генерала, похоже, уже стала скучать.
 В ПРОСМОТРОВОЙ
 	- В просмотровую? - предложил Тигр Подземелья. 	В просмотровой можно было и поднять настроение гостей, и сильно его испортить - в зависимости от того, на что попадешь. Однако Тигр, вернее всего, успел заказать программу, но так, чтобы она не выглядела праздничным угощением - и не показывала ничего такого, что нам не хотелось бы обнародовать. Как, например, осечку Веника с Туннелем Узла. 	- Будь по-вашему, вы здесь хозяин, - вежливо ответил генерал. 	Мы миновали несколько дверей и вошли, постучавшись разве что из вежливости и не дожидаясь ответа, хотя над входом горело табло: "Идет просмотр". Такие двери, как эта, и Борич, и тем более я могли открывать ногой, а уж перед Мастерами им следовало распахиваться самим. Так что возникшее было нам навстречу сердитое "Кого там черт..." сразу же оборвалось, и больше нам не сказали ни слова. Мы уселись в ближайшие к выходу кресла. 	Было не очень светло - свет шел только из демонстрационной ниши. По сути дела, то была просто половина комнаты, весьма условно обозначенная: посторонних тут не было и быть не могло, а из профессионалов никому не пришло бы в голову переступить через границу между зрительской и демонстрационной площадками. Строго говоря, второй половины сейчас не было - ее заменял подъезд, широкая, полукруглая лестничная клетка, от которой изогнутый, плавный лестничный марш уходил наверх; второй же, короткий - вниз, видимо, к выходу на улицу или во двор. Я насторожился: подъезд показался мне знакомым, и возникший в нем человек - тоже. Не сразу прорезалось понимание, что это - я сам, собственной персоной. В той половине я был в демисезонном пальто и, войдя, на миг остановился, словно решая, по какой из лестниц направиться. В следующее мгновение за моей спиной послышались шаги, гулко отдававшиеся, как, впрочем, полагалось в таком помещении. Не сверху и не снизу, а откуда-то сбоку вышли три женщины, две прошли мимо, словно и не заметив меня, третья же подошла вплотную и остановилась лицом к лицу со мной. Мы обнялись и рухнули на серо-голубой плиточный пол - сухой и чистый, к счастью. Взлетели полы пальто - ее и моего. Мы торопливо совокупились - как-то очень быстро, как вряд ли бывает наяву. Вскочили. После этого настал, казалось, миг замешательства; там, на той половине, не здесь, где я сейчас с интересом наблюдал за своими действиями. Зрители были выдержанными: никаких комментариев к увиденному не прозвучало, все знали, что в ПС еще и не то приходится делать и видеть. 	Теперь я уже целиком вспомнил этот эпизод из недавней ходки (хотя раньше мне не было известно, что он вошел в учебный материал), и был спокоен, зная, что увижу дальше. Я - там - сделал шаг и другой вправо и спокойно опустился в кресло - у борта, возле иллюминатора. Два места рядом были заняты, табло не горели - самолет шел на восьмикилометровой высоте, но впереди и внизу все более четким становился силуэт Нью-Йорка. Табло вспыхнули, я пристегнулся, высунул руку в иллюминатор и попрощался с сыном, летевшим рядом - просто так, в воздухе. Он улыбнулся мне. "Счастливо, Тема", - сказал я, и он плавно отдалился. Конец. Сейчас впереди и в самом деле оказалась лишь демонстрационная ниша. Такие демонстрации обычно проводятся, чтобы проверить качество записи, заметить и проанализировать удачи и ошибки дрим-опера, в данном случае - мои удачи, ошибок на этот раз не было. В просмотровой зажегся неяркий свет. Оказалось, что народу набилось довольно много. "Вот классический пример, - проговорил кто-то впереди, по голосу я узнал Сизого, - как дример использует комплекс приемов, чтобы выйти из того, что мы называем "семейным кругом". Вы, кадеты, наверняка уже слышали этот термин, но еще толком не знаете, что он означает. Все очень просто. (Сизого хлебом не корми - дай только назидательно пообъяснять что-нибудь лопоухой молодежи, которую мы потихоньку набираем в разных специализированных институтах и понемногу обращаем в свою веру.) Семейный круг - это та часть Пространства Сна, куда мы попадаем непроизвольно сразу после выхода из Производного Мира. Там вы встречаетесь, в основном, с теми же людьми, с которыми общаетесь и здесь, в яви, и там происходят варианты событий, имевших место тут - то есть уже отсортированных и прошедших реализацию. Это, может быть, и представляет интерес для каждого из вас - однако самостоятельной ценности не имеет, поскольку вы не получаете никакой новой информации и никак не воздействуете на процесс селекции и реализации эпизодов, то есть переноса их сюда, в Производный Мир, еще до того, как эпизоды эти произошли, и именно для того, чтобы они произошли. Я понятно объясняю?.. Для того, чтобы получить возможность такого влияния, дример должен прежде всего выйти из семейного круга. Это бывает затруднительно - потому что ощущается сопротивление тех, кого мы, опять-таки на нашей жаргонной терминологии, именуем оппонентами..." - Сизый сделал паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха для следующей тирады; кто-то из кадетов воспользовался этим, чтобы спросить: "Кто такие - оппоненты?" - "Хотел бы я это знать, - ответил Сизый, - да и все мы хотели бы. Но, к сожалению, пока это остается невыясненным, мы еще не так хорошо ориентируемся в Пространстве Сна, не забудьте, что не прошло и десяти лет с тех пор, как мы активно вышли туда; о чем-то мы догадываемся, что-то предполагаем - в частности, и относительно сущности оппонентов, однако пока ясно лишь, что они являются, так сказать, одним из факторов стабильности Пространства Сна; для удобства мы говорим о них так, как если бы они были людьми, но существа ли они, или явления - нам пока неизвестно. Однако мы несомненно испытываем их влияние на нас и наши действия, когда реализуем в Пространстве Сна наши собственные планы - то есть плывем, не подчиняясь течению. И вот тут вы видели, как этот некий оппонент пытается перехватить инициативу, повести дримера по невыгодной линии, что могло бы закончиться срывом задания; прошу обратить внимание на противодействия драйвера: взятый в первый момент на сильный прием - вы знаете, что приемы с привлечением секса всегда сильно действуют, - наш дример нашел удачный выход из положения, переведя действие в совершенно иную сферу, обеспечив себе сильную моральную поддержку - но тем не менее не покидая плоскости, в которой проводилась операция, что позволило не терять времени на поиски возврата. Запоминайте, молодежь". Сизый почти все изложил правильно, я только не понимал, откуда он успел узнать, что я уже дрим-драйвер, поскольку и сам услыхал это лишь час назад. "Ну, это не только его заслуга, - возразил другой голос, незнакомый - кто-то из молодых, наверное. - Условия для перевода действия были скоординированы отсюда, я полагаю?" - "Вы забыли, - возразил Сизый все так же наставительно, - что помощь извне может быть предоставлена только по заказу оператора, и лишь в таком виде, в каком она заказывается. В противном случае - если бы вместо самолета ему дали, допустим, заседание Генеральной. Ассамблеи ООН, он мог бы растеряться, и тогда оппонент окончательно перехватил бы инициативу - поскольку в той обстановке чувствовал бы себя намного увереннее. А тут - вы заметили, надеюсь, - смена миниконтинуумов произошла так стремительно и с таким сдвигом по времени - хотя этого вы могли и не оценить, для оценки времен нужен немалый практический опыт, теория тут годится разве для того, чтобы ею... - он на мгновение запнулся, но тут же нашел безобидное продолжение, - чтобы ею мух отгонять. Да, сдвиг по времени: оппонент, видимо, ожидал иной реакции и рванулся в другую сферу так стремительно, что мы даже не успели засечь - в какую. - Тут Сизый чуть повернул голову. - Остров, я прав?" Меня не удивило, что он ощутил мое присутствие, даже не глянув в эту сторону. "Думаю, так оно примерно и было, - ответил я, - только не надо представлять это, как некий итог обдуманных действий во внезапно возникшей ситуации. Просто противник воспользовался неопровержимым рефлексом - думаю, ребята помнят, что это такое, - а мое действие и запрос сюда произошли на интуитивном уровне. Можно сказать и по-другому: сработал опыт". - "Остров, - спросил женский голос, - а любимой женщине ты решился бы показать эту запись?" - "Это была не она, - все-таки ответил я, хотя первой мыслью было - обругать тетку - нет, скорее, наверное, девицу - за бестактность: у каждого из наших профессионалов личная жизнь складывается, в основном, из осложнений. - Иначе - не знаю, как сработало бы подсознание". - "Интересно, - в голосе женщины чувствовалось жадное любопытство, - а если бы на месте той женщины была бы, допустим, я? Вы отважились бы?.." - "Да, - ответил я. - Естественно. Но я просил бы отойти от этой темы". - "Извините", - откликнулась она с усмешкой в голосе. Я из принципа не стал поворачиваться, чтобы разглядеть ее. "Пошли, - сказал уже Борич, - время". Мы встали и вышли, на шаг опережая и хозяев, и визитеров.
 КОНТРАКТ
 	В зале снова расселись по местам, и генерал проговорил: 	- Это было интересно. Но... не слишком ли откровенно? 	- Бывает всяко. Люди везде остаются людьми - с их силой и слабостью. 	Я так и думал, что Тигр не обойдется без ежедневной сентенции. 	- Значит, вы называете это людьми... - пробормотал генерал. 	- Мы называем их людьми. Они - это и все мы, и вы, и он... Разве кто-то из нас не оправдывает этого имени? Спать - свойственно каждому. Но, может быть, продолжим собеседование? 	Последний вопрос явно не требовал ответа, и разговор сам собой вернулся в первоначальное русло, когда Корявый Дуб не без сарказма вопросил: 	- Если все уже раскручено - что же, без Груздя и машины остановятся? Главное ведь он сделал? 	Генерал ответил не сразу: 	- Если вы едете в автобусе по серпантину, какая разница, когда ваш шофер потеряет сознание: в начале дороги или в конце? Результат будет тот же. Чтобы это колесо как следует раскрутилось, его еще придется толкать и толкать. Вам ведь наверняка не хуже моего известно, что такое - процесс освоения? 	Ответом был всеобщий вздох. 	На этом можно было бы и закончить. Но генерал, видимо, полагал, что его научный кругозор расширен еще недостаточно. 	- Ладно, пока что печать и все прочие как будто бы удовлетворились объяснением: легкая простуда, через три дня профессор будет здоров, как огурчик. На самом же деле... Я там поинтересовался: летаргический сон может, оказывается, продолжаться месяцами... Может? 	- Летаргия, конечно, не кома, - ответил Жокей Мысли. - Мы ведь уже говорили об этом полчаса назад. Но затянуться она может. Однако, может быть, достаточно теории на сегодня? Все, что от вас требуется - это сделать выбор: или вы полагаетесь на нас - и тогда не лезете в наши кастрюли, занимаетесь своими делами и ждете от нас результатов. При этом вам придется предварительно перечислить нам те суммы, которые мы собираемся с вас получить: средства нам нужны, на свое существование мы зарабатываем сами. Либо же, если это вас не устраивает, прекратим разговор и забудем о нем: у нас и без того достаточно большая нагрузка. Итак? 	Генерал Асунин думал недолго. 	- Похоже, нам придется пойти на ваши условия, - проронил он не очень веселым тоном. - Кстати, деньги, которые вам, наверное, понадобятся для проведения операции, вы получите. Вы ведь доплачиваете вашим сотрудникам за пребывание в... э-э... во сне? 	Я хотел было сказать, что это не доплата, а насмешка - если учитывать нынешние цены, а также постоянно растущие потребности. Однако решил на всякий случай промолчать. И так уже каждое мое выступление встречалось здесь как-то очень нервозно. 	- Деньги - это, конечно, хорошо, - буркнул Тигр. 	- Но информировать нас о ходе операции, - продолжал Асунин, - будете регулярно, а о серьезных событиях - немедленно. У вас есть три дня. И Груздь нужен нам живым, здоровеньким и даже без телесных повреждений. Вы можете это гарантировать? 	- А вы всегда гарантируете успех? - парировал его настырность Корявый Дуб. - На моей памяти бывали случаи, когда... 	Такой поворот, похоже, пришелся не по вкусу генералу. 	- Я имел в виду - гарантии того, что вы сделаете все возможное. 	- С этим мы, вероятно, согласимся, - сказал Тигр Подземелья, просканировав взглядом всех участников нашего совещания. - Но лишь в том случае, если ваше предложение вообще будет принято. 	Асунин воспринял эту существенную оговорку совершенно спокойно. Спросил лишь: 	- А есть причины, по которым вы могли бы отказаться? 	- Вам наверняка известно, - ответил Тигр, - что мы являемся лишь подразделением интернациональной, или, скажем так, наднациональной системы. Системы ОПС. 	Похоже, для генерала это не явилось новостью. Он сказал: 	- Мы тоже - в определенных пределах. Однако защищаем в первую очередь интересы России, а следовательно - решаем наши сугубо внутренние дела, не вынося их на всеобщее обсуждение. 	- Мы находимся в несколько ином положении, - возразил Жокей Мысли. - Хотя бы потому, что работаем в общем пространстве - в ПС, как вы понимаете, нет национальных границ - и, чтобы ненароком не нарушить чужих интересов, нам приходится достаточно подробно информировать зарубежных коллег. 	- Полагаю, что вы не совсем правы, - заметил Асунин спокойно. - Если пространство интернационально, как, например, океанские воды за прибрежной зоной, то вы ни при каких условиях не нарушаете ничьих границ и единственное, что должны соблюдать - нести флаг своей страны и выполнять правила расхождения при встрече с другим судном. Думаю, что и в нашем случае этого вполне достаточно. 	- Из вашей информации мы поняли две вещи, - проронил неуступчивый Тигр. - Во-первых, что предмет этого разговора не должен стать темой обсуждения с нашими коллегами... 	- Это очень существенно нарушило бы интересы государства. 	- Совершенно верно. Но во-вторых - это уже наше развитие вопроса - мы не можем нарушать сумму условий... назовем ее Кодексом ОПС, такой и на самом деле существует, - потому что в противном случае наша деятельность будет в дальнейшем сильно затруднена, а может быть, станет и вообще невозможной. Не говоря уже о "том, что мы лишимся возможности пользоваться в Пространстве Сна услугами коллег из других бюро и тем самым затрудним себе задачу настолько, что она вообще может оказаться нерешаемой. Поэтому нам нужно - учитывая, что мы ведь по природе своей все-таки не розыскная организация, хотя определенное сходство, конечно, есть, - нам нужно хотя бы прикинуть, по силам ли задача нам одним, какие тактические приемы могут позволить решить ее - если такие вообще имеются, ну, и тому подобное. 	Генерал слегка пожал плечами: 	- Надеюсь, что вы, по крайней мере, не промедлите с этим. 	- Нам предстоит через несколько минут продолжить совещание, но уже с участием легатов - постоянных представителей некоторых других бюро. Не беспокойтесь, они присутствуют в России вполне официально. 	Асунин кивнул. Это было ему известно. 	- И у нас остается очень мало времени, чтобы решить - каким образом и в какой степени мы их проинформируем, чтобы не причинить ущерба России, но и не испортить наших отношений. 	- Ну что же, - произнес генерал без особой радости в голосе, - рассчитываю на ваш патриотизм... и благоразумие. Или, может быть, мне следовало сказать - хитроумие? 	- Думаю, у вас есть все основания верить нам. О результатах нашего совещания сообщим вам сразу же. 	- На связи с вами будет капитан. - Генерал повел рукой в сторону своего спутника. 	Названный, вернее - лишь обозначенный, привстал и деликатно кашлянул. 	- Прекрасно. Как нас найти, вы знаете. В таком случае, генерал, пожелайте нам удачи, как мы желаем вам. 	- Взаимно, - ответил генерал, и гости одновременно поднялись, бесшумно отодвинув стулья. 	Теперь в зале остались только свои.
 НАПУТСТВИЯ
 	То, что я видел и слышал, мне не очень понравилось. Однако я решил обождать с выступлением, пока Тигр не внесет ясности. Он, похоже, как раз собирался сделать это: подергал себя за кончики усов и громко откашлялся. 	- Обстоятельство, заставившее нас безотлагательно вызвать вас обоих для участия в Консилиуме, чего мы обычно не делаем, - начал Тигр, переводя взгляд с одного из нас на другого и обратно, - заключается в том, что, как вы уже могли понять тут, мы оказались в достаточно сложном и деликатном положении. Просто отказать СБ было бы крайне неразумным и неосторожным, а кроме того, и непатриотичным шагом. 	Тут он сделал паузу. 	- В случае, если мы выполним обращенную к нам просьбу, - продолжал он, - целиком приняв выдвинутые условия, нам придется разыскивать Груздя, полагаясь только на собственные силы, мало того - мы будем вынуждены скрывать от коллег в СБ истинную цель наших действий. А выполнять работу - повторяю, если мы согласимся - придется именно вам. Поэтому для нас важно ваше мнение. 	- Надо подумать, - сказал Борич неторопливо. - Мы знаем ребят, которые работают в ПС от других бюро. Они не дураки, и если и не сразу дознаются до смысла нашей операции, то, во всяком случае, быстро сообразят, что мы темним. Так что... 	- Мы не сыщики и уж никак не политики. Делать то, на что нас подбивают, и так, как нам советуют, значит - внести в Пространство Сна тот же дух политиканства, который не знаю, как вам, а мне уже тут, в Производном Мире, осточертел. Просто противно - вот что я могу сказать. 	Так я высказался - не дожидаясь, пока меня спросят. Ждал, что оборвут. Этого, однако, не произошло. 	- Несомненно, - согласился Тигр. - Это не наша область. Но мы все-таки живем и действуем в конкретном государстве, обществе... 	- Которое о нас очень мало знает, и во всяком случае, нам не платит, - снова нахально вмешался я; здравый смысл подсказывал, что в моих услугах нуждаются - а значит, легкая наглость сойдет с рук. Так оно и получилось. 	- Дрим-драйвер Остров, прошу вас проявить выдержку, - вот и все, что сказал в ответ на мой выпад Тигр Подземелья. - Я и без вашего вмешательства намереваюсь учесть все эти обстоятельства. 	- Пора бы уже, - не удержался я. - Не то тут черт знает что делается. Посторонние на Консилиуме! Может, мы скоро на базаре начнем обсуждать наши проблемы?.. 	- Да заткнись ты, - проворчал Борич, - или выпей валерьянки. 	Я хотел было намекнуть, что валерьянка не входит в число моих любимых напитков, но решил, что для разнообразия можно какое-то время помолчать. 	- Как всем нам известно, - продолжал Тигр, глянув на меня без особой симпатии, - до сих пор считалось, что наша Система, не входящая в государственные рамки, но являющаяся, как сказано в Кодексе, транснациональной, находится вне поля зрения СБ - и всех других подобных организаций. Их обращение показало, что наши предположения не соответствуют действительности. О нас знают. Хотя далеко не все, разумеется. Но это даже хуже. 	- Слава всегда приятна, - проворчал я, но не очень громко. 	- Разговор с генералом Асуниным был выдержан, как вы могли видеть и слышать сами, в рамках крайней доброжелательности; думаю, что я могу определить его именно так. Нас не пытались заставить, нас просили, и очень уважительно. Просили оказать всю возможную помощь в деле возвращения господина Груздя к активной деятельности в кратчайший срок. Нам объяснили, что последствия нашего отказа могут оказаться весьма печальными для страны, для всего мира; о том, каковы они будут для нас, прямо не заявлялось, потому что это слишком походило бы на угрозу. Обращались к нашему патриотизму, а также - это происходило наверху, до вашего прихода, - недвусмысленно намекалось на то, что в случае удачного сотрудничества многие проблемы, волнующие сейчас Институт, можно будет решить быстро и с немалой для нас выгодой. 	- Значит ли это, - настороженно спросил Борич, - что нам предстоит сделаться одним из подразделений Службы? 	- О нет, ни в коем случае. Я уверен, что речь идет о равном партнерстве именно в этой конкретной операции. Ни о чем более. 	- И вы верите этому? 	- Я бы сказал, - проговорил Тигр, - что я вынужден поверить. Потому что, как всегда в подобных обстоятельствах, будут ли выполнены добрые обещания - неизвестно, но если не станут выполняться недобрые, это уже само по себе даст выигрыш. 	- В какой степени вы намерены информировать легатов? - поинтересовался Борич. 	- Н-ну... процентов на пятьдесят. Я не стану скрывать того, что мы предпринимаем новую операцию - хотя бы потому, что там, в ПС, бывает весьма трудно укрыться от постороннего глаза, не так ли. Остров? 	Я кивнул: 	- Это как повезет. 	- Однако, - продолжал Тигр, - я не собираюсь докладывать им о наших контактах со Службой. Как нас и просили в вашем присутствии. 	- Надеюсь, что они поверят, - проговорил Борич. 	- Ну вот. Теперь обстановка вам ясна, - завершил свое выступление Тигр Подземелья. И, мне показалось, облегченно вздохнул. - Тогда я могу перейти к вещам более конкретным. Остров, слушайте внимательно, потому что если что-то пропустите, потом сможете горько пожалеть. Вы ведь понимаете, что мы не случайно пригласили именно вас... 	- Конечно, - сказал я. - Вы пригласили меня потому, что горячо меня любите и желаете мне всего наилучшего.
 ДИСКУССИЯ
 	Однако к этому времени у меня уже успел созреть свой вариант дальнейших действий. Я так и сказал шефу. 	- Ну-у? - протянул он, и тон его был - коктейль из недоверия и иронии, только оливки не хватало. - Тогда, может быть, посвятишь и нас в суть - очень коротко? 	Я не стал упираться и постарался изложить свою позицию настолько кратко, насколько вообще было возможно. 	- Как я понимаю ситуацию, - начал я, - нам нет ни смысла, ни надобности скрывать сам факт розыска исчезнувшего человека. Секретом является лишь его личность. Если в ПС заблудился, скажем, дядя Вася, это не грозит мировой катастрофой и не заинтересует никого, кроме его близких - и нас, разумеется. 	- Почему какой-то дядя Вася должен интересовать нас? Лично я его совершенно не знаю, - буркнул Висячий Замок, у которого всегда наблюдался дефицит чувства юмора. 	- Потому, - пояснил я, - что дядя Вася - наш работник. Он исчез, находясь в Пространстве Сна. И для нас просто необходимо найти его, потому что мы не оставляем своих в беде. Это понятно любому дримеру, к какому бы бюро он ни принадлежал. Дядя Вася исчез, и мы усердно ищем его. 	- Да какой, к дьяволу, дядя Вася? - снова возник Замок. 	- Федя, - сказал ему Тигр. - Дай человеку досказать. 	- По-моему, я уже все сказал. 	- Та-ак, - протянул Тигр. - Что-то в этом есть. Правдоподобие, по крайней мере. Но для полной чистоты нужно, чтобы было и еще кое-что. 	- А именно? - поинтересовался уже Борич. 	- Да этот самый дядя Вася. Чтобы в случае чего направить нежелательных наблюдателей и доброхотов по его следу. Он не может быть чистой фикцией. Послать туда кого-нибудь, чтобы он исчез? 	- Боюсь, что все люди понадобятся нам на своих постах, - озабоченно проговорил Жокей Мысли. - Да и кроме того это нужно уметь - укрыться так, чтобы тебя нашли не сразу. Необходим опыт. Допустим, Борич или Остров могли бы укрыться - но кто же тогда будет искать? 	- А если я? - предложил Дуб. 	Тигр задумчиво полюбовался на него, подыскивая, видимо, необидный повод для отказа. Но я опередил его. 	- Дядя Вася уже есть, - заявил я. 	Все уставились на меня, как на новые ворота. 	- И не надо никого прятать: он и сам хорошо спрятался, да так успешно, что без нашей помощи и в самом деле может не выбраться. Это раз. Тело его - у нас, уходил он по всем правилам - это два. Легенда выдержит любую проверку. 	- Объяснись по-человечески, - потребовал Тигр. 	- Да Степ, понятно, - сказал я. - Наш кадет, из группы Козлова. По прозвищу Веник. Час тому назад он провалился в канал Узла. Суммой приемов не владеет, и его несет там неизвестно куда - или уже принесло в какой-то мини-континуум, откуда ему самому не выбраться. Он же зелен еще. Потому и попал. Это был только второй его сольный выход. 	- Откуда ты знаешь? 	- Да мы с Боричем случайно увидели часа полтора тому назад. Как раз его принимали по подсознанке. Внушительная картинка была... 	- Почему это ты вдруг стал экспертом? - с некоторой обидой в голосе поинтересовался Жокей Мысли. 	- Из всех нас такое приключалось только со мной, - пояснил я. - Если помните - четыре года тому. Я-то, правда, выбрался сам. Но тогда я уже соображал, что к чему. Вот и давайте искать Веника-Степа. 	Выслушав меня, ареопаг минуту-другую безмолвствовал; если учитывать обстановку, это было очень долго. Потом Корявый Дуб проговорил: 	- Не оказалось бы это лишней потерей времени. 	- Почему? 	- Потому что, если генерал прав и тут имело место насильственное похищение, то кто-то в Системе ОПС совершенно точно знает, кто на самом деле исчез и кого ищут. 	- Думаешь? 	- А кто, если не дримеры, может утащить и спрятать человека, даже простого снивца, в ПС? 	Снова все помолчали. Мысль была своевременной. 	- Тогда, выходит, нам и незачем... - начал было Борич и умолк. 	- Ничего подобного, - возразил Пещерный Лев. - Шум, которого мы не хотим, поднимется, только когда будут реальные доказательства того, что с ним приключилось нечто подобное. Асунин же говорил, что те, кто похитил Груздя, сами выступать с заявлениями не будут; привлекут прессу. Это потребует некоторого времени. По сути дела, только этим временем мы и располагаем, чтобы найти его, чтобы здесь он благополучно проснулся, сладко позевывая... 	- То есть, - сказал Корявый Дуб, - ты уже решил, что мы принимаем в этом участие? 	- Разве не об этом мы все время говорим? 	Переглянувшись, мы согласились с ним. 	- Тогда, может быть, продолжим разговор в присутствии легатов? Не то у них могут возникнуть излишние подозрения. 	- Справедливо, - согласился Тигр. Остальные кивнули, и Тигр вызвал распасовочную и велел пригласить господ. 	Когда все трое появились в зале, Тигр изложил суть дела - в варианте для печати. 	Пока он говорил, я следил за их лицами. Они восприняли все спокойно, даже слишком, быть может; и я заподозрил, что какая-то, пусть самая неопределенная, информация о случившемся у них уже есть - но нет уверенности в том, что она истинна. 	- Да, - произнесла с некоторым даже волнением Лепесток Вишни, - своих людей необходимо выручать. Если мы сможем в чем-то помочь вам в этом поиске... 	- Я не уверен, - сказал Тигр, - что мы сейчас будем просить о содействии. Вопрос принципиальный; если мы сразу начнем взывать о помощи, то никогда уже не сможем вернуться к нынешнему самоуважению. Мы, как вы понимаете, не можем совладать с нашей загадочной русской душой. А к чему приведет сомнение в своих силах - представляете? 	- Я склонен думать, - пророкотал Привратник Храма, - что в высказанных идеях имеется разумное основание. 	- А у меня такое ощущение, - задумчиво протянула Лепесток Вишни, - что пора для совместных действий уже пришла. Инкубационный период, если я могу так выразиться, заканчивается, и кто-то должен совершить первый шаг. Почему бы не сделать это вам - тем более что обстановка действительно подсказывает такое решение. Все мы понимаем, что статус нашей Системы до сих пор не являлся естественным: в немалой степени причастные к коренным судьбам Мироздания, мы пока еще существуем в Производном Мире разобщенно, мы не привыкли не только требовать, но даже просить содействия, в том числе и тогда, когда оно необходимо не только нам, но и человечеству в целом... 	- Так-то так, - проворчал Тигр, - но подобные вопросы готовятся месяцами, это сложный процесс. И выступить вот так, скоропалительно, будет, мне кажется, скорее вредным, чем полезным. И кроме того... - Тигр сделал паузу, покачивая головой и пошевеливая плечами, словно собираясь поднять их до самых ушей и тем показать масштаб своих сомнений, но так и не решившись на такое действие. И, наконец, проговорил: - Надо ведь еще, чтобы все и в других бюро, особенно молодых, уразумели это всерьез. Сейчас они воспринимают свободу своих действий в ПС, их, так сказать, мировой масштаб, свою независимость, как что-то приятное и возбуждающее, как бокал шампанского - и вот им нелегко будет сразу выйти на новый уровень мышления, на совместные операции... 	Легаты согласно наклонили головы. 	- Мы не можем навязывать свое содействие, - подвел итоги Привратник Храма. - Но будем следить за вашими действиями. И при малейшей надобности придем на помощь. Вас устраивает такой вариант? 	- Безусловно, - в свою очередь, поклонился Тигр. 	После утонченно-вежливого обмена поклонами и любезностями легаты вышли. Двери затворились. 	На этом долгое заседание наконец завершилось. В самое время: я уже потерял уверенность в том, что у меня все еще имеется то, на чем сидят. Оно просто онемело. 	- Мне кажется, уважаемые коллеги что-то пронюхали, - не удержался я, чтобы не сказать о своих подозрениях. - Столь полная готовность бросить свои дела, чтобы спешить нам на помощь - вам это не показалось странным? 	- Можно представить, что какая-то информация до них докатилась, - проговорил Жокей Мысли. - Об этом знает уже куча людей: родные, обслуга, медики, их жены и дети, соседи... Да и сама СБ - насколько она звуконепроницаема? 	- Вот кстати, - сказал я, - по каким каналам могла уйти информация? Иными словами - кого следует опасаться нам самим? 	- Я сказал бы: по хорошо замаскированным официальным. То есть как бы случайная утечка, на самом же деле - умело, профессионально организованная. 	- Ориентированная на внутренний - или на внешний - рынок? 	- Трудно сказать, - ответил на этот раз Тигр. - Наивно думать, что у Груздя есть одни только доброжелатели. Ну а что касается внешнего рынка, то, насколько мне известно, никто еще не объявлял о роспуске своих разведок. 	- Но Система ОПС - не разведка. 	- Ну, дорогой мой, было бы очень неверно думать, что об ОПС совершенно ничего не знают. Мы сами тому пример. То, что нас не трогают, вовсе не означает, что мы невидимы. Другое дело - что в разных картотеках все мы занимаем место в одном ряду с астрологами, хиромантами, ведунами - чуть пониже экстрасенсов, пожалуй. Но это, так сказать, официальный рейтинг, а на самом деле кое-кто из наших коллег давно уже мог склонить голову на широкую грудь спецслужб. 	Я кашлянул, стараясь сделать это как можно выразительнее. 	- Нет, нет, - прореагировал Тигр. - Мы вовсе не собираемся воевать с какими-либо разведками и прочими солидными конторами. Совершенно исключено. Однако мы считаем дело серьезным. Мы с вами только что совещались, не так ли? И пришли к выводу: необходима розыскная операция. В конце концов, это наш Груздь... Сделайте из этого вывод, дрим-драйвер, и в соответствии со всем сказанным готовьтесь к операции. Продумайте схему... 	- Пока что мне еще не все ясно, - сказал я в ответ. - Кто будет ассистировать мне в ПС? Кто - охранять мой канал возвращения, поскольку возникает опасность, что его попытаются перехватить? Какова форма связи? По какой методике меня отправят? И наконец: не уговорим ли мы все-таки подпустить нас к телу? Думаю, мне стоило бы внимательно понаблюдать за тем, как Груздь спит: по собственному опыту знаю... А уж если бы поставить на него датчики - и вовсе никаких проблем не осталось бы... 	Тигр поднял руку, давая понять, что продолжать мне не стоит. 	- Было бы, конечно, куда удобнее, если бы тело находилось в нашей палате. Однако, оно лежит там, где ему полагается, и попасть туда, я мыслю, невозможно - во всяком случае, для нас, не имеющих в государстве никакого официального статуса. К тому же генерал, помнится, высказался по этому поводу с исчерпывающей ясностью, не так ли? 	Тигр, как я понял, не хотел заводить нового разговора с СБ. 	Но мне было наплевать на эту дипломатию: работать-то придется именно мне, это было совершенно ясно, и я должен был обеспечить себе наилучшие условия. 	- Знаете, - сказал я, - если бы я услышал это от человека несведущего... Но от вас - я удивлен. А с проникновением к нему - имеются варианты. Найдите способ уложить меня в ту же клинику. Вы ведь понимаете, что разыскать его будет куда легче, обнаружив его канал, чем действуя практически наугад; а установить канал на два порядка проще, если я вхожу в ПС, оставив свое тело где-то по соседству с разыскиваемым. Формула Гастона, если применить ее к данному случаю... 	Тигр снова поднял руку. 	- Того, что ты предлагаешь, мы сделать не можем. Все, тема закрыта, - заключил он. - Что же касается остальных твоих вопросов, то ассистировать в ПС тебе будет Сизый. Устраивает? 	Я кивнул. Сизый был уже слишком стар, чтобы идти первым номером, но для прикрытия лучшей кандидатуры было не найти. 	- Дальше: на твоем канале - Борич. Есть возражения? 	- Пусть только попробует возразить, - проворчал Борич. 	- Не собираюсь, - заверил я. 	- Теперь о методике. Опыт подсказывает, что самое лучшее - точно так же услать тебя в сон без ограничения срока, чтобы ты обладал полной свободой действий. Но за тобой пойдет охота: если Груздя похитили, то не для того, чтобы ты его нашел - во всяком случае, в срок, каким мы располагаем. Поэтому у тебя должна сохраняться возможность аварийного выхода в ПМ - и может быть, неоднократного. И мы тут остановились на таком варианте: сон без ограничения - но под контролем. То есть, если от тебя не поступает сигнала об отзыве, продолжаем держать тебя там. Устраивает? Не спеши, можешь думать целую минуту. 	Я кивнул и честно использовал данное мне время до последней наносекунды. 	- Пожалуй, я согласен, - сказал я, когда секундная стрелка замкнула окружность. 	- Уверен, что плоть не подведет? 	Я знал, конечно, что нагрузка на мое спящее тело будет намного большей, чем когда бы то ни было. Но решил, что выдержу. 	- Если бы операция рассчитывалась на месяц, - сказал я, - то я бы еще подумал. Но за пару дней плоть, надеюсь, не успеет измыслить какую-нибудь пакость. 	- Будь по-твоему, - решил Тигр. 	- Значит, все ясно, - подытожил я. - Для меня, во всяком случае. Тогда дайте прямо сейчас распоряжение на Главный компьютер, чтобы начали работу над моей программой, пусть соберут все, что можно. Я тут же сажусь за материалы. Постараюсь не затягивать. Попутно вы выясняете - пусть и через генерала, - с кем Груздь соприкасался в последнее время, кто может рассказать хоть что-то о его желаниях, настроениях, обо всем - вплоть до случайных словечек. Что читал, что смотрел в минуты отдыха - если они у него были, конечно. Одновременно надо выяснить и круг забот и интересов самих этих людей: возможно, мне понадобится пообщаться с ними и там, в Пространстве Сна, - следовательно, я должен знать, где искать их, в каких временах и макроконах. Конечно, самое важное тут - его настроения и информационный репертуар: мне ведь, может статься, понадобится там собрать команду - и желательно уже заранее знать, кого мне привлекать к этой работе из постоянных обитателей ПС. А тут, в Производном Мире, у людей, о которых я говорил, обязательно надо выяснить еще и то - не встречался ли кто-либо из них с Груздем в ПС во время последних нормальных погружений. Я же займусь его записями - анализом и выводами; может быть, таким путем удастся хотя бы в первом приближении набросать его маршрут в ПС и конечную цель, которая и будет скорее всего местом нынешнего пребывания. Хорошо бы, конечно, покопаться в его компьютере - я имею в виду его личный, а не служебный. Можем мы туда вломиться, как думаете? 	Мастера переглянулись. 	- Именно это я имел в виду, говоря о последних записях, - проговорил Тигр Подземелья. - Что же касается взлома его компьютера... 	Он не закончил, но интонация свидетельствовала о том, что он сильно сомневается в такой возможности. 	Я перевел вопросительный взгляд на Висячего Замка. Тот покачал головой: 	- Мы, собственно, с этого начали. И выяснили, что для того, чтобы вскрыть его компьютер, нужно сперва взломать его жилье. Потому что эта его машина не связана, по данным Глобалнета, ни с одной сетью, общается он при помощи служебных, но там - мы посмотрели - нет совершенно ничего такого, что могло бы нас заинтересовать. 	- Понятно, - сказал я. - Значит, мои первоначальные действия таковы: после знакомства с материалами я, получив от вас сведения об интересующих нас людях, делаю более или менее подробную разработку - с кем из них мне надо будет встретиться в Пространстве Сна, сколько мне понадобится опорных групп и кого привлекать в их состав; далее - наметить места встреч с ними в ПС; затем - выбрать узел, в который надо будет пробиться, чтобы получить свободу выбора времен и направлений в ПС. Но прежде всего - подыскать наилучшую методику для выхода из семейного круга, где меня могут пытаться задержать или вообще нейтрализовать. Такого выхода, какой предполагаемым оппонентам было бы трудно предусмотреть. Потом ложусь. Но только для пристрелочного погружения - по производному времени часа на два-три. Выхожу, иду домой, готовлю там выход запасного канала. Дальше - как всегда. 	- Нет, - сказал Дуб. - Домой тебе идти незачем. Тебя будет очень легко перехватить. С этим уже приходится считаться. Конечно, запасной канал не помешал бы - но первое погружение сделаешь без него. Ну, не увидят тебя соседи два-три дня - подумаешь, очень ты там кому-то нужен. 	- Пожалуй, никому, - согласился я. - Ладно, на первый раз сойдет и так. Но из дома я хотел еще позвонить кое-куда, где я еще кому-то необходим. 	- Звони сверху, из клиники. 	- У меня разговор будет сугубо интимный. А тут все автоматически пишется. Не устраивает. 	- Наверху, на крыльце, автомат, - сказал Дуб. - Он к записи не подключен, им пользуются легальные больные. Нарядишься в халат и позвонишь с крыльца, как нормальный клиент. Всего и делов. 	- Уговорили, - согласился я. - Сделаю это сразу. Чтобы потом не отвлекаться от материалов. 	- В общем, начать и кончить, - подвел итоги разговора Тигр Подземелья. - И на все это тебе здесь, в Производном Мире, могу дать часа три, не более. А теперь - оба свободны. А мы тут еще задержимся. 	Мы с Боричем встали, откланялись и вышли в распасовочную. Молодой человек от Ле Монти лишь мельком глянул на нас - но мне почудилось в его глазах что-то вроде сочувствия; может быть, впрочем, то была легкая зависть? А джинсованный юноша вообще не обратил на нас внимания. Так тут у нас принято: вести себя, словно никто ничего не знает, не понимает - и вообще.
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 ПАЛАТА НОМЕР ШЕСТЬ
 	Из распасовочной мы не стали подниматься, но направились по другому коридору. Здесь тоже были палаты, как наверху; но, в отличие от тех, это были наши, рабочие палаты, и каждая из них оснащалась оборудованием, какое, пожалуй, привело бы в недоумение любого врача - будь он терапевтом, хирургом или психиатром, все равно. Палаты обозначались номерами. Борич открыл шестую, как это и предполагалось. 	- Вот твоя, - сказал он. - Милости просим к родным клистирам. 	Осмотром палаты я остался доволен, и в первую очередь кроватью: не так-то просто даже для безмысленной плоти - лежать целыми сутками, а порой и неделями напролет, обходясь без пролежней и всего, связанного с подобным режимом. Тут неприятности такого рода мне не грозили. Теперь, с возведением в ранг дрим-драйвера, эти хоромы становились вообще моими персональными, и даже если бы я ушел, предположим, в отпуск, уложить тут кого-нибудь другого можно было бы только с моего разрешения; иначе я развел бы высокую волну, а что это такое - всем в Институте известно. Мне чуждо всепрощение, как черта характера или идеология. 	Я оглядел питательные устройства - единственное из всего здешнего оборудования, что было изготовлено на Земле, мало того - именно в России. Они были старого типа, но к ним и раньше никаких претензий не возникало. Так что можно будет спать спокойно. Хотя в палате не было ни одного окна, что неудивительно для подземелья, воздух был чистым, душистым; он показался мне чуть прохладным - но спать лучше именно в прохладном воздухе. 	- О'кей, - сказал я. - Можно считать, что клиентура удовлетворена. 	- Приятно слышать, - откликнулся Борич. - Тогда переодевайся. Время здесь, в ПМ, дорого, что ты должен был уяснить, если внимательно вслушивался в откровения нашего гран-шефа. 	Просто удивительно, как Борич любил - и умел - говорить банальности. Однако к этой его манере я давно привык, и она меня больше не раздражала. Тем более сейчас, когда я пребывал в отличном настроении, которое возникает перед уходом в Пространство Сна, хотя и не каждый раз, но только в случаях, когда не оставляешь за собою в мире яви никаких неприятностей, вроде невыключенного кофейника дома или незавершенной дискуссии с начальством. Своеобразная эйфория возникала от предчувствия той легкости движений, отсутствия собственной массы и ощущения почти всемогущества в распоряжении временем и пространством, которые свойственны каждому профессионалу в ПС. 	Я подошел к стенному шкафу, отворил дверцу. Как следовало ожидать, здесь было два комплекта: обыкновенная больничная пижама и халат - на случай, если придется возникать наверху, в легальной клинике, ну вот как мне сейчас, чтобы позвонить по неконтролируемому телефону. Второй комплект - то, в чем мне предстояло работать, то есть спать - был внеземного происхождения, и не я один затруднился бы определить генезис материала, из которого эту одежку где-то сшили - хотя, разумеется, она не была именно сшита. Однако сюда уже подложили и мою собственную пижаму, домашнюю, которую я вытащил из своей походной сумки: даже на природе, в машине или палатке, я пользовался ею, а отправляясь на операцию, тоже предпочитал засыпать в своей, хотя вряд ли она была лучше прочих. 	Я быстро переоблачился в официальный комплект, открыл другой шкафчик и разместил там одежду, в которой пришел. 	- Готов. 	- Тогда возлегай. 	- Ничуть не бывало. Я же говорил! Мне нужен телефон с минимальной вероятностью прослушивания. Вынь да положь! 	- Тебе действительно так уж необходимо позвонить? 	Мне действительно было необходимо. Взрослый человек, близкий тебе, самый близкий, сумеет, успокаивая себя, найти не одно объяснение твоему внезапному исчезновению на пару-тройку дней; но не десятилетний ребенок, девочка, которой в жизни я был нужен, надеюсь, не менее, чем она мне - один свет в окне, как говорят в России, хотя жили мы и не вместе. И сейчас я должен был спокойно объяснить ей, что возникла срочная необходимость выехать ненадолго, но достаточно далеко - скажем, на Крайний Север, где с телефонами затруднительно, так что я вряд ли смогу позвонить оттуда, и мое молчание вовсе не должно ее беспокоить: если задержусь - буду передавать приветы через других людей... Причем изложить все это так, чтобы она поверила. Детей всегда трудно обманывать - не потому, что они чувствуют ложь острее, чем взрослые, но по той причине, что внутри себя приходится преодолевать более высокий порог. 	- Да, - заверил я Борича. - Совершенно необходимо.
 НА КРЫЛЕЧКЕ РОДНОМ
 	Вот в таком духе я и начал разговор с дочкой, когда поднялся в лифте наверх и, как штатный больной, пропутешествовал по коридору, пересек вестибюль и вышел из главного подъезда к автомату, который, к счастью, оказался незанятым: по режиму верхней клиники сейчас было время обхода, так что все любители разговоров находились в палатах. Дочка оказалась дома, и я сказал ей все, что следовало, и выслушал почти все возражения несогласия и все претензии, какие всякий раз возникали у нее в подобных случаях. На этот раз главным было обвинение в том, что я опять не беру ее с собой - хотя сколько раз уже обещал. 	- Знаешь, - сказал я ей, - там сейчас очень уж холодно. Ну такая холодина! Там даже ходить приходится, сжавшись в комочек, чтобы терять поменьше тепла - иначе можно на ходу замерзнуть. Я-то так умею, а вот ты... 	- Как это - в комочек? - немедленно заинтересовалась она. 	- А вот так! - И хотя она совершенно никак не могла увидеть меня по телефону, я - чтобы с большей достоверностью описать это состояние - и на самом деле съежился, присел, насколько позволяла длина телефонного шнура. 	Однако объяснить до конца мне не удалось. Потому что одновременно с моим телодвижением послышался негромкий щелчок - и разговор прервался, телефон онемел, и это странным образом совпало с появлением в середине аппарата, висевшего на стене на уровне моей головы, аккуратной круглой дырочки. Происхождение ее не вызвало у меня и тени сомнения: приходилось не раз встречаться с такими вещами, только до сих пор это происходило в ПС, а наяву, в ПМ, привелось столкнуться с таким явлением впервые: здесь в меня раньше не стреляли. 	Однако опыт остается опытом, где бы он ни был приобретен. И я, не дожидаясь второго действия, выпустил трубку и продолжил медленное оседание на холодный бетон крыльца. Трубка раскачивалась на бронированном шнуре, ударяясь о стену. Дверь клиники распахнулась, тут же вылетел Борич и подхватил меня, не позволяя растянуться на твердой сырой поверхности. 	- Ты... что с тобой? 	- Ничего, - сказал я быстро и тихо, и тут же громко застонал. Потом так же напряженно продолжил: - Тащи меня внутрь, быстро! Я по меньшей мере ранен, понятно? К сведению стрелка... 	Борич так и сделал - ему достаточно было бросить беглый взгляд на аппарат, опыта у него тоже хватило бы на троих. Он приподнял меня и потащил, как бы усевшись на меня верхом - мои ноги вяло волочились по крыльцу, - собственной спиной он закрывал мою голову от возможного повторного выстрела. Выстрела, однако, не последовало - вероятно, меня не обязательно следовало убить, достаточно было всерьез вывести из строя, помешать выходу в ПС. Так размышлял я, уткнувшись носом в пряжку пояса Борича. Значит, все-таки решили перехватить еще тут. Да это и проще, чем там - для людей, не имеющих высшей дрим-квалификации. Любопытно, это стоит учесть... 	Борич втащил меня в безлюдный сейчас вестибюль. Но это помещение могло просматриваться снаружи - в случае, если стрелок (а он мог находиться только на больничной территории) пошел на дополнительный риск и задержался, чтобы убедиться в выполнении работы. Так что Боричу пришлось бы потеть еще с минуту, тащить меня, пока мы не оказались бы в коридоре, - если бы тут же, как бы случайно, не возникли мои старые приятели: Лазарь Тимофеевич и Васятка, на этот раз без смирительного наряда. К счастью, посторонних свидетелей происшествия не было, а выстрел даже я едва расслышал, оружие, надо полагать, было из новинок современного арсенала. Добры молодцы привычно подхватили меня и помчались легкой медицинской рысью. 	В коридоре я наконец встал на ноги. 	- Очень интересно, а? - сказал я просто так, чтобы немного снять напряжение. 	Борич нащупал мой пульс. И кивнул санитарам, давая понять, что их миссия выполнена успешно. 	- Ничего, в норме. Как тебе удалось увернуться? Заметил его? 	- Нет. Скорее сработало подсознание. Откровенно говоря, ничего подобного я не ждал. Хотя предчувствия такого рода возникали. 	- Да, нечто новое. Пошли срочно докладывать. Скорее всего Консилиум захочет переиграть всю схему. 	- Я почти уверен. 	Переговаривались мы уже на ходу - быстро шли, почти бежали к сестринскому посту. 	Сестры на месте не оказалось. Это часто бывает в больницах. Но лифт принадлежал нашей, подземной системе и был всегда в готовности. Чем мы и не замедлили воспользоваться.
 ТВОЕ ДЕЛО - СЛУШАТЬ
 	Мы еще не успели добраться до Консилиума, как там уже стало известно о случившемся - в этом не было ничего удивительного: крыльцо просматривалось ТВ-камерой с поста защиты. Так что томиться до приема не потребовалось: нас с нетерпением ждали. 	- Значит, так, - проронил Тигр Подземелья (видимо, они успели уже накоротке обсудить положение): - Ты выведен из строя. И, что еще важнее, находишься у кого-то на заметке. О чем это свидетельствует? 	Он назидательно поднял палец, и я понял, что сейчас последует очередная лекция, неизбежная, как гром после молнии. 	- Свидетельствует о том, - заявил Тигр, рубя воздух резкими ударами пальца в такт словам, - что дело действительно непростое. Кто-то со стороны не только интересуется нашими действиями, но и пытается предвосхитить их. Вывод: генерал прав, и некто серьезно заинтересован в исчезновении Груздя и в том, чтобы помешать нам найти и вернуть его. Второй вывод: ты. Остров, им известен, ты засвечен и, естественно, не можешь идти на операцию. Тем более что ты, как я уже сказал, самое малое - серьезно ранен. 	- Мне казалось, - возразил я, не сдержавшись, - что у нас не военная игра, где человеку заявляют: "Ты убит до самого отбоя". Я в полном порядке, и... 	Он поднял руку, прерывая мой монолог. 	- Потерпи. Вовсе не плохо, что так получилось. И не только потому, что дает нам представление о серьезности намерений противника. Сейчас они дали нам возможность сделать еще один финт. И мы его сделаем. Ты выбыл, следовательно - поскольку всем ясно, что отказаться от операции мы не можем - вместо тебя пойдет другой человек. А мы все - включая тебя - внимательно смотрим: что будет с ним происходить в ПС? Вероятно, к нему применят те средства, которые попытались бы применить и к тебе. А его задача будет - поводить их за нос, составить ложное представление о тех действиях, которые мы намерены совершать, и увести их по возможности дальше от той тропы, по которой ты потом двинешься. Нет, прошу не прерывать. Твое дело сейчас - слушать. Пока они там будут играть в свои игры, мы зашлем тебя - но совершенно в другие параметры, через иные миниконы. Так что, хотя тебе оттуда и труднее будет добираться до нужных целей, зато ты получишь свободу действий - пока они не раскусят нашего замысла или пока ты где-нибудь там не засветишься снова. Во всяком случае, это даст тебе преимущество неожиданности. Сейчас, как ты понимаешь, тебя ждут. Именно там, куда, по оперативной логике, мы должны тебя забросить: на тропе, по которой отправился и сам Груздь. Они ее не знают, но полагают, что его подсознание в нашем распоряжении, и поэтому его пути нам известны. Они будут ждать любого, кого мы пошлем, - предположительно тебя - близ твоего домашнего круга, и, перехватив там, попытаются сесть тебе на пятки. Значит, кто-то должен пойти вместо тебя, повертеться у них на глазах там, где начал бы дорогу ты, а затем - увести их в другую сторону, тогда и настанет твой черед. Что, у тебя сохранились возражения? 	- Одно осталось, - сказал я. - Если мы пошлем туда живцом кого-то несерьезного, кому такое задание не по плечу - а они, надо полагать, знают наших людей, раз уж им известно обо мне, - противник сразу сообразит, что мы хотим их провести. Идти должен серьезный дример. Такой, чтобы они поверили. И чтобы он действительно смог заставить их побегать впустую. Кого вы наметили? 	Я знал, что особого выбора у нас, к сожалению, не было: задача попала в ранг высшей категории сложности. И, согласно заданию, нельзя было попросить исполнителя в каком-нибудь другом бюро. Хотя... 	- В этом ты прав, - согласился Тигр. - Мы бы послали Сизого, но в ПС уже известно, что первым номером он не ходок. А наши... гм... оппоненты - сто к одному - ориентируются в ПС вполне успешно. Так что Сизый останется вторым. А пойдет Борич. 	- Я готов, - произнес Борич быстро. 	- Погодите. А как с моим каналом? 	- На твоем канале буду я, - ответил Корявый Дуб. - Тебя устраивает такая кандидатура? 	- Вполне, - откликнулся я совершенно искренне. 	- Итак: Борич - в шестую, Остров продолжает по старой схеме: знакомится с материалами. Боричу это не нужно, поскольку на самом деле он розыска вести не будет. 	- Ну это еще как сказать, - обиделся Борич. - Может быть, мне как раз будет легче - потому, что меня они не ждут. 	- Остров, ты все уяснил? - спросил Тигр, сделав вид, что реплика Борича прошла мимо его ушей. - Кстати, мы отправим Борича из шестой. Неизвестно, насколько хорошо они информированы о нашей кухне; если достаточно глубоко, то занятая им твоя палата станет лишним свидетельством того, что ты от операции отпал совершенно. 	- Вас понял, - сказал я. - Только пусть Борич отдаст из шестой мою пижаму. Терпеть не могу, когда мои шмотки надевают посторонние лица. 	- Даже по решению суда не стал бы, - заявил Борич надменно. 	- На этом все, - завершил Тигр. - Или есть еще какие-то соображения? 	- Не знаю, соображения это или сомнения, - проговорил Висячий Замок, - но что-то подобное у меня возникло. Эта история с выстрелом кажется мне какой-то несерьезной. Мы хотим сыграть игру - но не начали ли они подавать первыми? Хотелось бы подумать. 	- Стреляли не холостыми, - сказал Тигр. - Значит, независимо от их замыслов, наша реакция будет восприниматься, как естественная, мало того - как единственно возможная. 	"Ладно, - подумал я, - пусть философствуют. У них еще есть время для этого, а у меня - нет. Потому что уже сейчас за операцию отвечаю я. В первую очередь - я". 	(Так у нас принято. С мгновения, когда определен основной исполнитель и принята схема, операцию ведет исполнитель и он же отвечает за нее.) 	У меня оставалось ровно столько времени, чтобы просмотреть материалы, связанные с похищенным, а до того - выяснить, какой образ действий спланировали для меня компьютерщики с Большой Извилины. И столько же времени требовалось Боричу, чтобы подготовиться к неожиданному выходу. 	К неожиданному? Наверное, это не совсем точно сказано. К непредусмотренному - да, так. Но неожиданностей для нас быть не должно.
 ЗАЧЕМ СОСТАВЛЯЮТСЯ ПЛАНЫ
 	В Большой Извилине властвовал обычный полусонный режим. Программисты, которых я про себя называл верблюдами за их отрешенно-пренебрежительное отношение ко всему остальному миру, торчали на своих местах и ничего вроде бы не делали; только на мониторах было движение, следовательно - жизнь. 	Я прошел к третьему пульту. Это с него шли команды по разработке предварительных планов по снопространственным операциям. Именно предварительных - потому что настоящий, реализуемый план возникал всегда уже там, на месте, и зависел не столько от наших намерений, сколько от количества и качества непредсказуемых коррективов, которые Пространство Сна неизменно вносило в наши разработки. 	Я вгляделся. На пятидесятидюймовом мониторе высвечивалось, как всегда, нечто, называемое нами "кипящий суп": возникали, словно всплывая снизу, и в следующую секунду гасли или вновь тонули в месиве, в мгновенно закручивавшихся завихрениях, какие-то сложные кривые черт-те какого порядка, торы, эллипсоиды, вообще всякая стереометрия на любой вкус; от такого обилия любой дизайнер пришел бы в тихий восторг, для нас же это были всего лишь помехи. Никто не думал, конечно, что Большая Извилина (так именовался этот аппарат на институтском жаргоне) когда-нибудь окажется способной выдать что-то, похожее на реальную картину происходящего в какой-то точке ПС, где в этот миг не было ни одного дримера, с чьего спящего тела мы могли бы тут снимать сигналы подкорки: техника не изобрела еще преобразователей, которые смогли бы как-то соотносить слабенькие электромагнитные приборы, какими пользуются в мире яви, с тем непредставимым по мощности полем Духа, которое и образует само Пространство Сна со всем, в него входящим и в нем происходящим, и - в качестве, так сказать, отходов творчества - с нашим Производным Миром и всеми другими такими же мирами. Увидеть что-либо, реально происходящее в ПС, было и пока остается столь же затруднительным, как поймать изображение, зашифрованное в сигналах телецентра, при помощи натянутого на подрамник холста. Но программа давала машине возможность хотя бы приблизительно оценить порядок сложности сиюминутной обстановки в тех областях ПС, куда мы уже спроворились забросить маячки - предоставленные нам тем же далеким и неназываемым источником, который снабжал Систему всей серьезной техникой (с нашей точки зрения, это были сплошные черные ящики). Только в эти области нам и полагалось выходить: там мы могли рассчитывать на более или менее устойчивую связь с Явью, а в случае необходимости - и на срочную эвакуацию. Казалось бы, пустяковое дело, если вся эвакуация заключается лишь в том, чтобы разбудить спящего. В быту это и на самом деле не весьма сложно; но когда вы ушли за пределы непроизвольного сна, это оказывается порой очень и очень замысловатой задачей, в некоторых случаях вообще невыполнимой. Как вот, например, сейчас: хотя данных у меня не было никаких, но интуиция подсказывала, что работать придется совсем не в тех макроконах, где нам был обеспечен и стол, и дом, а сверх того - четкая связь и безопасность. 	Я с минуту полюбовался на адское варево, потом уселся и кивнул оператору: 	- Давай, авгур. Время жмет. 	Оператор, по прозвищу Микрософт (именно так, а не Майкрософт; возможно, поименовали его так за малый рост), изобразил на лице невыносимое страдание: ему предстояло перевести понятия, подсказанные великой компьютерной логикой, на примитивный язык человеческих слов, только и доступный недоразвитым индивидуумам вроде меня. Однако в конце концов именно за это ему и платили деньги; он вздохнул и покорился. 	- Ну, смотри. Тут, как ты видишь, твой семейный круг. - Он ткнул лучиком световой указки в правый верхний угол экрана. - С него и начнется, как полагается. Теперь - внимание. Вот векторы Д и М (повинуясь ему, стрелочки возникли и затрепетали зелеными хвостиками) - они в ближайшие часы явного времени вроде бы безопасны. Твой первый этап - добраться до малого континуального узелка, то есть, казалось бы, по вектору Ф; но этого нельзя, он, как видишь, сейчас слишком близок к крутящим силам. Так что пойдешь в обход. Вот это (на экране возникло несколько тонких плавных кривых, от края и до края, каждая пересекалась с двумя другими, образуя криволинейные треугольники) - два района неопределенности первого порядка, а тут, поближе к центру, - неопределенность второго. Тебе их никак не миновать, но проходить надо впритирку к границам, иначе - да ты сам понимаешь. Вероятность достижения Узла при допустимом уровне осложнений первого класса - ноль шесть, второго - ноль восемь. Вот эти направления (он широко провел указкой, отсекая чуть ли не две трети обозримого пространства) для тебя совершенно закрыты. Если возникнут разовые течения и тебя начнет сносить к ним - рекомендуем срочную эвакуацию. Вот так вот. - Микрософт помолчал. - Ну, ничего более определенного я, пожалуй, сказать не смогу. Хотя вот еще: наиболее вероятные темпоральные совмещения - с шестнадцатым-семнадцатым веками, дальше - неопределенное прошлое из разряда предпрошедших и какой-то язык из будущего - тоже, к сожалению, не очень определенного. А здесь (он махнул указкой по самому левому краю дисплея) предполагается некое сгущение Сил. Тут конкретности еще меньше. Жаль, конечно, но... 	(Словно бы то, что он говорил до сих пор, страдало определенностью и конкретностью!) 	- Ну допустим, - сказал я. - Но это все пока, по сути, - высокая теория. А мне хотелось бы чего-нибудь съедобного. Что дали карты сравнений? Возникло ли нечто, что можно было бы интерпретировать, как результат пребывания там Груздя? Или кого-то, имеющего к нему отношение? 	По выражению лица Микрософта можно было заподозрить, что он только что сжевал на голодный желудок целую дюжину лимонов. 	- Вопрос на засыпку, - констатировал он безрадостно. - Ручаться ни за что не могу. Но вот в двух местах (он показал) имеется не след, но как бы проекция следа - из высшего уровня. Но в эти уровни надо еще попасть, верно? 	- Ты меня вдохновил, - сообщил я ему не очень радостным тоном. - Скажи, а общий уровень устойчивости? 	Он пожевал губами: 	- Н-ну... Пополам, скажем так. 	- А теперь и вовсе осчастливил. Ладно, распечатай мне эти твои рецепты - зайду с ними в ближайшую аптеку, может, там разберут, что к чему... 	Микрософт не обиделся. В конце концов, он понимал, как, впрочем, и каждый в нашем хозяйстве, что моя работа не сахар, скорее что-то вроде хины. Вы поймете это, если представите себе, что каждый раз, ложась спать, снова прощаетесь с миром яви, потому что никто не дает гарантий, что вы сюда вернетесь. Умирать хорошо один раз, но когда это становится сериалом, то смотреть его надоедает очень быстро. 	Можно, конечно, с этой работы уйти. Ко всем чертям. Силком удерживать никто не станет. После каждого серьезного выхода даешь себе страшную клятву (как многие женщины, едва успев разродиться): да чтобы я еще хоть раз!.. Но как только придешь в себя - снова, как наркоман, начинаешь тосковать по сладкому яду неизвестности. Такое, наверное, ощущали великие землепроходцы и мореплаватели. Но Земля конечна; Пространства же Сна хватит на всех и на все времена, которых, кстати, тоже хватит на всех - и на все пространства. 	- Ну что же, - сказал я Микрософту на прощание, - баюкай и дальше свой седалищный нерв. А я уж побреду. 	- Удачи, - пожелал он мне вдогонку.
 САПОГИ ВСМЯТКУ
 	Выйдя из Большой Извилины - пардон, из Главной Компьютерной, я направился в архивное отделение, где, как я рассчитывал, моя персоналка была уже подключена к тем источникам, из которых я надеялся черпать материал, чтобы поближе познакомиться - пусть и заочно - с человеком, духовную сущность которого мне предстояло разыскать в причудливом многообразии Пространства Сна. 	Я начал с биографических материалов похищенного. 	Родился в... Так, это известно. Где? Село Воскресенское Красноярского края. Это надо запомнить. Учился... 	Стоп. Что за черт? 	И в самом деле, дальше пошла какая-то чепуха, чтобы не сказать - дьявольщина. Все-таки речь шла о человеке давно известном, ученом всепланетного масштаба, да к тому же еще и - с недавних пор - крупном промышленнике, не раз избиравшемся в члены разных там академий и научных обществ, или назначавшемся на высокие должности в очень крупных банках и компаниях, так что биография его - пусть в самых общих чертах, в первом приближении - была известна, наверное, всем, до последнего бомжа с Курского вокзала. Но ведь там не было ничего похожего на текст, который сейчас выдавался мне усердной машиной! 	"Учился в престижной частной школе в Йоркшире, ОК..." 	Это он-то? Да он в Англию впервые попал - я читал где-то - в тридцатилетнем возрасте. Поздновато для школы. 	"Трудовую деятельность начал с 13 лет. В 1923-1926 гг. учился в Коммунистическом университете имени Я.М.Свердлова..." 	Бред собачий. Его тогда еще и на свете не было. Просто интересно, чем нас тут еще порадуют? 	"Был одним из организаторов антисоветской интервенции..." 	Ну просто прелесть. 	"Во время Великой Отечественной войны с 1942 года командовал стрелковой дивизией, танковым корпусом, армией..." 	Да, разыгралась у кого-то фантазия. 	"Создал замечательные по своему реализму образы в пьесах Н.В.Гоголя, И.С.Тургенева, Л.Н.Толстого", - невозмутимо утверждал банк биографий. 	Или, может, мне это мерещится? Крыша поехала? 	"На 1-м пленуме ЦК КПК 7-го созыва был избран членом Политбюро и секретарем ЦК КПК..." 	Нет, вроде бы температура у меня нормальная. 	"Основные работы относятся к исследованию планктона полярных морей, химической кинетике и строительной механике корабля..." 	Все. Хватит. 	Я выключил машину, но предварительно немного погонял ее по тестам на предмет обнаружения сбоев или вирусов. Нет, с нею все было в порядке. Со мной (во всяком случае, так мне казалось) - тоже. И только все, что касалось человека, которого мне предстояло отыскать в ПС, куда-то кануло и было заменено сборной солянкой из обрывков черт знает чьих биографий. Грубо, но выразительно. Наверняка это сделано специально для удара по психике - и в первую очередь по моей: мы, твои противники, все знаем, все можем, так что лучшим для тебя будет - не встревать в наши дела. Разумеется, это было сделано не специально для меня - для любого, кто захочет познакомиться с материалами по интересующему нас лицу прежде, чем отправиться в поход. Да, это они; кому еще пришло бы в голову учинить такую пакость? 	Разве что самому виновнику торжества - если он очень не хотел оставить по себе, как говорится, светлую память, а проще говоря - поддающиеся выявлению и расшифровке следы. 	Ни к селу, ни к городу я вдруг вспомнил старую песенку: "Мальбрук в поход собрался..." 	Впрочем, на рассуждения сейчас не оставалось времени. Я должен был только доложить о случившемся - и заняться более срочными делами. А нужные мне данные придется разыскивать уже в ПС. Они там есть. Потому что там есть вообще все мыслимое и немыслимое. 	Борич уже скоро уснет. Его задача - разведка, а не поиск. Но на всякий случай надо сообщить ему все, чем порадовал меня Микрософт, и особое его внимание обратить на предполагаемые следы, вернее - проекции следов из высших уровней Пространства Сна. А потом очень любопытно будет хоть недолго последить за тем, что же там с ним произойдет. Чтобы примерно прикинуть, на что должен рассчитывать я сам. Прогнозы Микрософта - одно дело, но они - из области теории, а, как сказано мудрецом, вечно зелено лишь древо жизни. Как-никак, сон - тоже жизнь, и куда более интересная, полная и продолжительная, чем существование в яви. 	И я направился - не в демонстрационную, в которой можно увидеть лишь записанные раньше эпизоды, а в пост наблюдения, где становится доступным и моделирование происходящего в ПС в этот самый миг нашего, производного времени.
 ПОНЕМНОГУ О МНОГОМ
 	Впрочем, сказав о моделировании происходящего, я несколько преувеличил. Также, как и планирование на Большой Извилине, оно на самом деле - сплошная условность. 	Мало того, что происходящее в Пространстве Сна мы отсюда, из Производного мира, видеть не можем и вряд ли когда-нибудь сможем. Дело еще и в том, что здесь, в континууме яви, где я (и вы тоже) пребываю сейчас, существует только одно время. Неуклонное и неостановимое движение из того, что мы называем прошлым, в то, что столь же условно именуем будущим. 	Наш континуум - это узкий коридор, по которому проложены рельсы, и по ним катится тележка, вмещающая все, что существует в этом мире и всех других мирах. В этом коридоре нет ни поворотного круга, ни стрелок, вообще никаких приспособлений для того, чтобы повернуть назад или изменить направление под углом, скажем, в сорок пять градусов. 	Стены коридора непроницаемы. И что происходит за его пределами - мы не знаем и можем лишь догадываться, правильно или неправильно. В нашей власти - строить гипотезы, которые мы не можем ни доказать, ни обоснованно опровергнуть. 	Коридор кажется нам прямым, хотя на самом деле он не таков. Но радиусы его искривлений настолько велики, что мы их просто не замечаем, как, стоя на земле, не воспринимаем ее выпуклости. 	И нам кажется, что в этом и заключается наша судьба и судьба всех миров: безостановочно двигаться из одной неизвестности в другую. 	На самом деле это не так. Наши представления о времени и пространстве, составляющих наш континуум, так же верны, но и так же ограничены, как механика Ньютона. 	И в то же время каждый из нас не раз и не два, но сотни и тысячи раз в своей жизни (даже если она не очень длинна) покидает этот коридор с его строгими условиями бытия. И оказывается в совершенно другой сущности, с другими законами, пространствами и временами, измерениями и данностями. 	Мы называем это - видеть сны. 	И даем этому совершенно неправильное объяснение. 	Мы размышляем и судим примерно так, как человек, впервые увидевший телевизор и пытающийся найти внутри черного или коричневого ящика все то, что мгновение назад было на экране. Хотя на деле действие происходило совершенно в другом месте, и - чаще всего - в другое время. Передача, идущая в записи - своего рода путешествие в прошлое. Иными словами, телевидению в какой-то мере свойственно владение временем. Правда, не будущим, но лишь прошлым и настоящим. 	Что же касается того, что мы называем снами...
 	Однако, мне кажется, для первого разговора достаточно. Нет, я вовсе не против того, чтобы вернуться к теме при случае. 	Но сейчас Борич наверняка прошел уже, оккупировав Шестую палату, которую я стал было считать своей, все операции, связанные с подготовкой к выходу в Пространство Сна. Ему дали выпить все, что положено (это вовсе не то, чего хотелось бы), и сжевать горсть разной химии, поналепили на него датчиков, понавтыкали иголок в грешную плоть - и помахали рукой вслед. Вот-вот он окажется уже на месте работы, в ПС, и мы сможем наблюдать на экране пусть не за всеми, но хотя бы за некоторыми из ситуаций, что возникнут там в связи с его появлением. Не за всеми - по той причине, что у нас, как было сказано выше, время одно - а там их множество, и события могут происходить в нескольких из них, но для нас эти времена будут казаться синхронными. Подобно тому, как для существа, живущего в двух измерениях, три, допустим, предмета, оказавшиеся на одной прямой, на луче зрения этого существа, не смогут восприниматься им сразу: оно увидит лишь ближайший предмет, остальные два укроются за первым, и существо должно будет обладать способностью к весьма абстрактному мышлению, чтобы представить себе и то, что недоступно его непосредственному восприятию и не может быть подвергнуто никаким воздействиям с его стороны. 	Вот почему здесь, в Производном мире, мы наблюдаем лишь одно событие, когда на самом деле их происходит - некоторое количество, скажем так, отличное от единицы. Когда мы сами находимся там, в ПС, это кажется нам совершенно естественным и понятным. Но стоит нам вернуться в свою плоть - и мы снова оказываемся прикованными к одному временному и трем линейным измерениям. 	Кстати, в этой связи интересно...
 	Однако я основательно заболтался, разговаривая с вами - моими воображаемыми собеседниками. Это от волнения. Да, волнуюсь. Хотя и в меру. 	Ведь одно дело - уснув, уйти в Пространство Сна непроизвольно, подчиняясь его неведомым законам, плыть по воле волн, без руля и без ветрил, куда понесет - а потом, проснувшись (если нам позволили сохранить память об увиденном, что бывает далеко не всегда), с удивлением гадать: почему мне приснилось что-то, совершенно непонятное и вроде бы не имеющее никакого отношения к моему жизненному опыту? И совсем другое - погрузиться в ПС, обладая умением воздействовать на происходящее там, имея четкое и ясное задание, и не плыть по течению, а проложить свой курс в туманном и постоянно меняющемся многообразии пространств и времен, проложить - и стараться следовать курсу, снова и снова возвращаясь на него после неизбежных - из-за множества препятствий - отклонений. Препятствием может стать любой человек, оказавшийся в том же пространстве и том же времени, что и вы или я, но наметивший себе совершенно иные цели, движимый другими замыслами. Но с людьми еще более или менее просто. Они понятны, и действия их предсказуемы. Если бы, кроме людей, там не было никого другого, жизнь казалась бы нам, как говорится, медом. Но другие там есть. И это стало ясно заранее - как только наши теоретики поняли, что там - пусть не в наших микро- и макроконтинуумах, пусть в великом "Где-То" - присутствуют существа, совершенно иные, чем мы. Мы не понимаем их целей, для них скорее всего непостижимы наши. И тем более - те, ради которых я направлюсь в ПС сейчас: уже совершенно не научные, не исторические или футурологические, но чисто, так сказать, полицейские и тем более - политические, которые и для нас самих-то далеко не всегда понятны и объяснимы. 	Но встречаться с тамошними, не относящимися к нашей земной культуре существами, как я искренне надеюсь, мне не придется. А вот люди из нашего закоулка Производного Мира, некоторые из них, - мои противники, кем бы они ни оказались, - меня тревожат. Они будут стараться во что бы то ни стало помешать мне выполнить задание. Кому-то нужно, чтобы я навсегда, или, во всяком случае, надолго, заблудился во множестве мини-континуумов, "миниконов", как мы говорим. Пространства Сна, чтобы, сбитый с толку, а может быть - просто увлеченный внезапно возникающими событиями, ситуациями, отвлекся от выполнения нужных дел, закрутился, завертелся, задержался, а может быть, и совсем потерял бы связь с Производным Миром, с моим остающимся там телом, иными словами - утратил бы возможность вернуться в мир яви, то есть проснуться. Тогда врач констатирует смерть, знакомые скажут, что мне повезло - умер легко, во сне. Правда, плоть мою после этого не сожгут и не зароют в землю. Она будет лежать в нашем институтском - у нас не говорят "морге", это заведение тут носит название Музея. В саркофаге низкой температуры, оборудованном приборами, которые должны мгновенно отреагировать, как только в плоть вернется из ПС то, что, в совокупности с нею, и является человеком. Все предусмотрено. Вот только до сих пор никто из утративших связь не возвращался. Сейчас заполнено шесть емкостей. И появись я вскоре там, будет мерещиться, что они не без юмора безмолвно вопрошают: "Седьмым будешь?" 	В то время, как невещественные их тела и по сей день странствуют в безднах Пространства Сна, не находя потерянного выхода в несовершенный и все же такой привычный и милый Производный Мир.
 	Кстати, вас, наверное, успело заинтересовать это название: Производный Мир. В приложении к нашему естественному, явному, привычному миру. 	От чего производный? От какой основы? 	Поговорим об этом. Но уж как-нибудь потом.
 НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ
 	Дверь в наблюдательный пост была заперта, что, впрочем, вовсе не означало, что там никого нет. Просто доступ туда открыт не всякому даже из работающих здесь; чтобы войти, надо иметь право на это. Я приложил ладонь с растопыренными пальцами на металлическую пластинку на стене рядом с дверью. Негромко щелкнуло, и я вошел. 	Перед розоватым экраном сидели несколько человек, в том числе и все участники Консилиума. Среднее кресло пустовало, и я без колебаний прошел к нему и уселся. Никто не произнес ни слова. Все напряженно ждали. Это означало, что Борич уже уснул, а если говорить точнее, называя вещи их именами, - дух его успел покинуть плоть и сейчас находился в переходе к Пространству Сна. Дух поддерживал с плотью непрерывную связь по каналу возвращения, а то, что нам предстояло увидеть на экране, снималось датчиками со спящего мозга в виде электромагнитного поля и, пройдя через компьютерную преобразующую схему, должно было возникнуть на экране в виде нормального изображения. 	Переход в ПС не бывает, как правило, мгновенным, в отличие от выхода из него; выйти можно и рывком, в долю секунды, и порой только такая возможность и помогает избежать крупных неприятностей. А туда переходишь постепенно и какое-то время продолжаешь воспринимать этот. Производный Мир, не сразу понимая, что часть его реалий уже вытеснена и место их занято сущностями ПС. Их становится все больше, но Производная реальность сопротивляется, дух высвобождается не сразу, он крепко связан с плотью, пока не удалится от нее на немалое расстояние - и, кстати, иногда именно в эти переходные секунды удается заметить и осмыслить вещи, трудно постижимые при взгляде только отсюда - или только оттуда. Это происходит потому, что как раз тогда нам открываются сразу несколько пространственно-временных континуумов или, как мы тут говорим, макроконов или плоскостей, и как бы предоставляется возможность выбора: куда мы хотели бы попасть на этот раз. Правда, в большинстве случаев люди не пользуются такой возможностью: просто не умеют ею оперировать, и тогда вступает в свои права вероятность, а то и просто случай. Однако Боричу все необходимые приемы известны не хуже, чем мне, и он наверняка воспользуется самым выгодным из них. А мы тут сможем хотя бы частично проследить за этим процессом. Вот по экрану уже пошла розовая рябь. А вот и начали проступать картинки. 	Теперь надо только быть внимательным...
 РАЗВЕДЧИК
 	...Борич выбрал, думается мне, лучший из возможных путей. Еще в переходном периоде он задержался - успел зацепиться, хотя у него были на это лишь считанные микросекунды, - задержался на возвратном канале, откуда должен был отправиться прежде всего в мой Семейный Круг, где его могли бы засечь ожидавшие меня наблюдатели, а затем - перекинувшись парой слов с моей матушкой и передав ей привет от меня - повернуть и пуститься в свое собственное прошлое. Так он и сделал. 	Это не просто - решиться на такое развитие, когда знаешь, что за тобою наблюдают во все глаза. В Пространстве Сна нет запретных тем, и когда возвращаешься в собственное прошлое, то как бы выставляешь на всеобщее обозрение не только те эпизоды своей жизни, которыми если не гордишься, то хотя бы не стыдишься их, но и те, о которых с великим удовольствием забыл бы - а может быть, и на самом деле забыл. Но в Пространстве Сна все они остались и существуют сейчас и вечно. Идти на такое самораскрытие может только человек, чья совесть чиста, - или любитель играть по крупной, если ставка действительно велика. 	Борич выбрал этот путь - и сразу же оказался в собственном прошлом десятилетней - по нашему времени - давности. 	Я, да и не я один, понимал, почему он двинулся этим путем. В его прошлом был непродолжительный период, когда и он, и тот человек, розысками которого мы занялись, находились в одно и то же время в одном и том же месте. Они не знали друг друга, не встретились тогда, не познакомились и оставались незнакомыми и по сей день. Однако, оказавшись в том временном пласте, позволяя естественному времени унести себя в то самое место, Борич наверняка намеревался встретить там Груздя и, применяя несложные (для нас) приемы, следовать после этого уже в канале Груздя, не упуская его из виду до самого конца - то есть до сегодняшнего дня. Учитывая возможность влияния на течение каждого локального времени в ПС, Борич - если бы ему удалось выполнить свой замысел, - открывая субхронические туннели, а также используя встречные движения разных миниконов, перемещаясь в точках пересечения из одного в другой, мог вместе с Груздем (и не подозревавшим о том, что его используют в качестве направляющего и в то же время ведут по кратчайшему времени) в то мгновение, которое здесь, в ПМ, будет для нас реальным настоящим, в Пространстве Сна оказаться в том же самом микроконе, что и объект наблюдения, - и смог бы содействовать скорейшему возвращению этого самого объекта в Производный Мир. Конечно, это, строго говоря, являлось не его задачей, а моей; но уж очень хотелось, наверное, Боричу доказать, что он еще в полной форме и способен выполнять задания высшей категории трудности, что же касается меня, то мне он отводил ту роль страхующего ассистента, которая первоначально предназначалась ему самому. Ну что же: я прекрасно понимал его и даже не стал обижаться. А для остальных Борич, сумей он выполнить задуманное, оказался бы победителем, которых, как известно, не судят. 	Для того, чтобы оказаться в нужной точке прошлого в наилучшей форме и готовности к мгновенным действиям, Борич решил приближаться к ней постепенно. Поэтому и отступил на десяток лет.
 	Это было разумно. Но в данном случае оказалось ошибкой. 	Здесь уже произносилось слово "Память". Она часто помогает нам, но бывает, что и подводит. Так получилось и сейчас, хотя обнаружилось это не сразу. 	Поначалу все шло благополучно. И быстротечные эпизоды, возникавшие перед нашими глазами, свидетельствовали о том, что Борич реализует свой план успешно и никто вроде бы даже не пытается хоть как-то помешать ему. 	Эпизоды протекали очень быстро, потому, что, как уже говорилось, мы, остающиеся здесь, не можем видеть всех процессов, протекающих в ПС. И каждый, допустим, месяц, реализующийся в ПС, для нас тут укладывается в секунду, а то и меньше. Технически мы можем получить такое изображение, но даже поступи мы так - мы все равно оказались бы не в состоянии воспринять его. Человеческий мозг - тяжелая, инерционная плоть - не может работать с такой быстротой. Поэтому все, что считывают с канала связи наши устройства, передается в институтскую Великую Извилину (не путать с Большой!). Она, повинуясь программе и совершая черт знает сколько операций в секунду, находит наиболее интересные для нас эпизоды и замедляет их показ до такой степени, при которой мы уже способны различать и понимать. Конечно, и эта скорость достаточно велика, но все же представление о происходящем у нас возникает. А при желании время от времени мы можем и замедлить показ до нормального темпа, чтобы вглядеться во что-то внимательнее, и даже остановить. Однако делаем это редко: при этом приходится жертвовать другими событиями, для которых просто не остается времени. Разумеется, можно посмотреть запись потом, когда все уже закончится. Но тогда можно только видеть - но не влиять. А в ходе событий могло понадобиться именно наше воздействие на них - если оно окажется возможным. 	А у Борича, как было уже сказано, сперва все шло благополучно. 	Мы видели, как, возникая то по одну, то по другую сторону кафедры и увлеченно жестикулируя, он объяснял что-то студентам. Потом один из слушавших стремительно сбежал по ступенькам амфитеатра и остановился перед Боричем. Не переставая говорить, лектор вытянул руку и легкими, широкими движениями стал отвинчивать правую руку студента, вращая ее в вертикальной плоскости. Студент стоял безмятежно, не пролилось ни капли крови. Борич отвинтил руку и положил на стол, из плеча остался торчать штырь с резьбой. Борич принялся за левую руку. Потом так же спокойно отвинтил голову, высоко поднял ее, что-то объясняя, делая вращательные движения указательным пальцем. Обезглавленный устойчиво держался на ногах. Мы наблюдали за происходящим без эмоций: такое было не в новинку, в Пространстве Сна нет невозможного, в нем реализуются мысли, то есть движения духа, какими бы невероятными они ни казались; зато прошлое таким, каким оно было на самом деле, в ПС не реализуется, поскольку эта комбинация уже использована для построения Производной реальности, а копий в ПС нет, есть лишь варианты. С прошлым - просто, не то что с будущим... 	Наверное, в Производном Мире, десять лет тому назад, когда Борич еще преподавал перед тем, как перейти в Систему, этот студент испортил ему немало крови. Так можно было подумать, глядя на дальнейшие действия Борича. Он тем временем положил отвинченную голову рядом с обеими руками, щелкнул зажигалкой и поднес огонек к неподвижно стоявшим останкам. Они вспыхнули, густо дымя - горели, как целлулоид. Борич улыбался, потом отделил язык пламени и, размахивая им, словно красно-черным полотнищем, плавно взмыл над аудиторией. Дым становился все гуще, застилая поле зрения. Здесь, у нас. Тигр Подземелья проговорил: "Очень логично и естественно, правда? И пока незаметно никаких признаков вмешательства со стороны". На что Жокей Мысли ответил: "Слишком мало времени прошло, коллега. Полагаю, и в следующем эпизоде ничего еще не случится. Они ведь должны не только увидеть, но и отправить кого-то, или по крайней мере передать - если их люди уже находятся в ПС. Наберемся терпения". - "Я не стану возражать, если они вообще никак не отреагируют - это будет означать лишь, что мы их переоценили", - заметил Пещерный Лев. Больше никто ничего не сказал, и мы продолжали следить за экраном. 	Дым тем временем разделился на отдельные лоскутья, каждый из которых превратился в черную птицу - они были бы похожи на воронов, если бы не высокий султан из перьев на голове и длинные, словно у страуса, ноги, непропорционально массивные для небольшого тела. Птицы летели над набережной, пальмы бросали на нее тень. Борич медленно шел по самой кромке, снизу взлетали фонтаны брызг, когда волны налетали на каменный берег. Камни были голубыми. Я подумал: жаль, что звук оттуда не передается: вдруг захотелось услышать плеск волн, я уже несколько лет не выбирался к морю - здесь, разумеется, в Производном Мире. Борич шагал, и с каждым шагом в его внешности происходили изменения. Менялась фигура, менялась походка, черты лица становились мягче, округлее, он был уже не в костюме, а в легком платье, ветер поднимал его - или уже ее? - длинные волосы. Мы занимали позицию чуть сверху, как если бы наблюдали, скажем, с платформы грузовика. Навстречу женщине шел мужчина. То был тоже Борич, так что поводов для волнения у нас не возникало: это не было посторонним вмешательством, но лишь вариантами образа; видимо, поблизости только что произошло пересечение микроконов. Борич-он и Борич-она поравнялись, остановились и заговорили, улыбаясь, потом он обнял ее за талию, и они пошли в том направлении, куда шла она. Там, впереди, виднелись какие-то строения, а что находилось правее, за пальмами, мы отсюда не видели. Борич-женщина продолжала идти, движения ее были плавны и выразительны, мужчина уже успел превратиться в собаку, также неторопливо вышагивавшую рядом. Борич кивнул(а) собаке и остановился(лась) у возникшего перед ним/нею вертолета. Поднялся(ась) по короткому трапу, придерживая подол. Собака уже плыла в океане, совсем не поднимая брызг. Смеркалось. В зале позади меня кто-то досадливо закряхтел, потом пробормотал: "Даже не понимаю, какую тут применить методику при расшифровке". То был Семерик, наш главный аналитик. "Ничего особенного, - пришлось мне ответить, - он просто вызвал себя из другой плоскости и разделился - чтобы возможные преследователи растерялись хоть в какой-то степени". - "А их все нет как нет, положительно, мы их переоценили", - заметил Жокей Мысли. "Это может означать, что у них не так-то уж много людей, и они не могут одновременно перекрывать все предполагаемые каналы по разным плоскостям" - высказал мнение Корявый Дуб. "Не убежден. Это может быть и контригра, - проговорил Висячий Замок. - Они могут отслеживать его отсюда, но там не возникают, чтобы не беспокоить нас преждевременно, напротив - хотят вселить в нас вот эту самую мысль об их слабости". - "Ну, вы всегда сомневаетесь, коллега", - усмехнулся Тигр. "Да. И что в этом плохого?" - спросил Висячий Замок. "Ничего", - успокоил его Тигр. На этот раз усмехнулся Висячий Замок. 	Сейчас Борич мчался по широченному и совершенно пустому шоссе, вдоль которого то и дело возникали щиты с надписями; мне показалось, что буквы были почему-то армянскими, но прочитать надписи, хотя бы не понимая, я не успевал - скорость была велика. Потом пространство перевернулось, дорога оказалась над головой как серое, низко упавшее небо. Борич - сейчас он снова был мужчиной - протиснулся в какую-то дверцу, мир снова перевернулся, приходя в нормальное положение, и Борич пополз на четвереньках, потом поднялся на ноги и побежал, ежесекундно спотыкаясь, опустив голову, не оглядываясь. Он выбежал к ручью, вода была красной, как кровь, из нее выглядывали и снова скрывались человеческие головы, рты их двигались - наверное, что-то кричали. "Все естественно, все совпадает, - задумчиво отметил Тигр. - Он действительно возвращается по своей линии, события соответствуют". Каждый из сидевших здесь счел нужным утвердительно кивнуть. Все мы прекрасно знали, что даже все, некогда пережитое в реальности Производного Мира, в Пространстве Сна никогда не возникает одно к одному, потому что составными частями и источниками событий в ПС являются не только факты, которые мы считаем реально происходившими, но и мысли, чувства, переживания, существовавшие в те мгновения и реальные для Пространства Сна ничуть не менее, чем дела, занесенные в протокол. Это азы нашего дела, и было бы смешно, если бы мы вдруг начали удивляться всему орнаменту, окаймлявшему то, что в конце концов превратилось в реальные события Производного Мира; а могло ведь и не превратиться, отбор и реализация могли произойти не с тем, что мы считаем зафиксированным прошлым, но как раз наоборот - с тем, что сейчас кажется нам подобием бреда. Могло, в том-то и дело, этого возможно, в принципе, даже добиться - хотя прямой связи с теми, кто это решает и исполняет, у нас нет, но можно выйти на контакт с ними трудным обходным путем (сокровенная мечта каждого из нас, дримеров, включая Мастеров). Однако для изменения предстоящей реальности нам потребовались бы такие энергетические затраты, что эта возможность никогда даже не обсуждалась всерьез - разве что в минуты отдыха за рюмкой, когда мы, бойцы первой линии, собираемся вместе; но это бывает даже не каждый год. 	...Борич успел уже договориться с мастерами - его разбитая машина находилась в обширном эллинге вместе с другими, видимо, требовавшими ремонта машинами, самолетами, кораблями. Закончив переговоры, он вышел и зашагал по грязной и скудно освещенной улице с остатками твердого покрытия. Похоже, дело происходило в нашей стране. Борич шел, неуверенно переставляя ноги, он был молод, на нем ловко сидела солдатская форма - такая, какой она была лет тридцать тому назад, мы видели на его погонах две лычки - то есть он пребывал в звании младшего сержанта. Все, казалось нам, было в порядке - за исключением его походки: слишком уж она была неуверенной, как мы быстро поняли - в большей степени, чем требовало качество дороги. Нет, явно не одни лишь выбоины и мусор заставляли его двигаться по непредсказуемой траектории; он шел противолодочным зигзагом, сказал бы моряк, короткими галсами. Одолевал пространство, то и дело спотыкаясь, падая на колено, потом и вовсе растянулся и с трудом поднялся, постоял, пошатываясь... 	- Господи, - сказал Тигр. - Да он пьян вдрезину. 	- Чушь какая-то, - пробормотал Корявый Дуб. - Он вообще в рот не берет ничего крепче пепси-колы. 	Радоваться я поспешил: вмешательство началось... 	И в самом деле - впереди зажглись фары, и мы, еще даже не видя, поняли, что это наверняка милицейский патруль. Тигр склонился к микрофону. 	- Палата? Как он спит? 	- Беспокойно, - послышалось в ответ. - Мечется, стонет. 	- Ясно, - хмуро проговорил Тигр. - Ну что же, мы этого и хотели. Остается только следить за развитием. 	- Остров, - сказал Дуб. - Смотри в оба. Тебе наверняка придется с ними стыкнуться - там. 	- Легко сказать, - пробормотал я. - Они же не останутся в милицейской форме. Да и морды сменят... 	- Ладно, ладно, - сказал Дуб. - А то ты маленький и беспомощный. 	Там, в ПС, Борича уже грузили в машину. 	- Пожалуй, хватит, - заявил Пещерный Лев. - Надо отозвать его. 	Тигр Подземелья, на котором лежала тяжесть решения, сделал вид, что ничего не слышал. 	- Большой риск, - сказал теперь, качая головой, уже Висячий Замок. - Я бы предложил срочный отзыв. 	- Риск, да, - на сей раз Тигр отозвался, хотя и не сразу. - Но это было ясно заранее. Отозвать сейчас? Они еще не заглотнули наживку как следует... да отзыв вряд ли и удастся - именно сейчас. - Он снова обратился к иннеркому: - Контроль? Как его канал? 	- Сигнал проходит, но слабо, - был ответ. - Мощность падает, хотя и не резко, скорее плавно. 	- Понятно. 	На экране тем временем Борича, уже впавшего, видимо, в беспамятство, погрузили наконец в машину ПМГ. Бросилось в глаза несоответствие: действие происходило десять лет тому назад, машина же была сегодняшней, современной. Я записал для памяти номер - хотя и не был уверен в том, что разобрал каждую цифру правильно: освещение в ПС было крайне скудным. 	- На посту! - сказал Тигр командным голосом. - Прибавьте мощности на канал - есть же еще возможность! Акселератор в пол! 	- Делаем, - услышали мы. - Но они уходят в другую плоскость - придется вести широкий поиск... 	- Разумеется, они перейдут в другой миникон, - проговорил Висячий Замок. - Каждый сделал бы то же самое. Поставьте метку! 	Однако Тигр Подземелья не отреагировал на это предложение должным образом. Он лишь покряхтел и буркнул: 	- Забываете, коллега - вы не там, вы в яви... 	Эти реплики на секунду-другую отвлекли мое внимание от экрана, а когда я снова взглянул на него, там было пусто - струилась лишь розовая рябь. Все задвигались, начался негромкий разговор, который, впрочем, тут же был пресечен Тигром. 	- Попрошу тишины! - рявкнул он где-то на самой грани приличий. - Контроль! Что скажете? 	- Канал держим, он пульсирует. Но слабеет. 	- Проследить можно? 	- Только до точки, где фиксировалось событие. Дальше картина размазывается. 	Собственно, так оно и должно было быть при переходе в другой миникон. Канал куда-то вел, но проследить за ним сейчас можно было бы, лишь находясь в том же пространстве-времени, а мы пребывали здесь, в Производном Мире, и никак не могли помочь беде. Конечно, поиск идет; но с таким же успехом можно пытаться загарпунить рыбу, тыкая острогой наугад: море велико, да и рыба не стоит на месте. 	- Не так уж много шансов встретиться с ним снова, - невесело проронил Пещерный Лев. 	- Ну, думаю, хоронить его преждевременно, - не согласился Тигр. - Конечно, у них есть возможность прервать его канал возврата, только они вряд ли пойдут на это. Для них куда выгоднее сохранить его - как заложника, или же склонить к сотрудничеству. И, во всяком случае, они сперва попытаются выяснить у него уровень нашей информированности, и все, что только возможно, - о наших намерениях. Нет, не думаю, что сию минуту ему угрожает что-то серьезное. Ну что же, первое действие окончено. - Он перевел взгляд на меня и, казалось, очень удивился. - Остров, а почему, собственно, ты еще здесь? Давно пора лежать на старте. 	Я позволил себе лишь пожать плечами: 	- Мне кажется, вы еще не снабдили меня всем, что нужно: в частности, где сведения о людях, которых я должен разыскивать там, в ПС, чтобы выяснить намерения Груздя? 	Тигр, похоже, слегка смутился, что бывает с ним раз в десять лет. 	- Разве я еще не?.. Ах, да. Вот. - Он сунул руку в ящик стола и извлек футляр с диском. - Только не очень долго, пожалуйста. У меня такое ощущение, словно время утекает через меня и уносит частички меня самого... 	Я кивнул. Подобное чувство было мне хорошо знакомо. Взял диск и встал, сказав только: 	- Постараюсь уложиться в полчаса. Ну - в час, самое крайнее. 	И пошел в компьютерную, чтобы воспользоваться машиной посильнее.
 РОДНЫЕ И ЗНАКОМЫЕ
 	Я заложил диск в машину и сидел, читая тексты и вглядываясь в изображения, возникавшие на дисплее. Занятие это никак не улучшало настроения. Людей, более или менее тесно связанных с исчезнувшим Груздем, в списке оказалось намного больше, чем я рассчитывал. Машина потрудилась на славу и выкопала всех, кто хоть когда-либо упоминался средствами информации - открытыми, а еще более - закрытыми - в связи с Груздем. Тут можно было найти всех, начиная с его жены и кончая официанткой в элитном санатории, с которой он перебросился парой слов шесть лет тому назад. То есть прежде, чем работать с этим списком, следовало пропустить его через мелкое сито - и лишь тогда приступить к анализу и отбору. 	Того часа, за который я обещал справиться с делом, едва хватило на то, чтобы на скорую руку слепить программу - то самое сито - и заставить машину заняться отбором. Ждать результатов времени не оставалось, так что пришлось отложить эту приятную работу до возвращения из первого, прикидочного выхода в ПС. 	На всякий случай я выделил троих, с кем стоило бы побеседовать в первую очередь. Ими оказались жена Груздя, его заместитель по фирме Сорокопут и Зурилов, директор головного института, в котором вроде бы делалось то, о чем нам рассказывал генерал Асунин. 	Так я и доложил Тигру, явившись в его кабинет. Он хмуро посмотрел на меня и проворчал: 	- Вечно у вас какие-то неприятные неожиданности. Хоть бы раз обошлось без фортелей. Ну что же - идите, готовьтесь к старту... 	- Я хотел бы сперва переговорить вот с этими тремя. 	- Так говорите - кто вам мешает? 	Мысленно я ответил ему, но вслух не стал. 	- Я пытался дозвониться. Но сейчас никого нет на месте. 	- Их нет на месте, а у вас нет времени. Поговорит кто-нибудь другой. Или же вы разыщете их в ПС. 	Я не стал объяснять ему, что в ПС их можно будет застать лишь часов через шесть-семь по времени яви - но по этому самому необратимому времени у нас было вообще считанное количество часов. Он и сам знал все не хуже меня, но ему, похоже, нужно было, чтобы все поскорее началось, закрутилось, засвистело, рассыпая искры. Для отчета? Или, может, для собственного удовлетворения? Начальников не всегда легко понять. 	Я вздохнул и встал. И тут заворковал телефон. Отсюда не было прямой связи с городом, а когда кто-то пытался дозвониться до наблюдательного поста, ему приходилось долго дискутировать с оператором наверху прежде, чем добиться соединения. И раз уж оно произошло - значит, было в этом звонке что-то важное.
 СРОЧНАЯ НАДОБНОСТЬ
 	Недовольно хмыкнув. Тигр взял трубку. И почти сразу же протянул ее мне со словами: 	- Тебя. Надеюсь, ты не оставляешь этого номера своим девицам? 	Я лишь пожал плечами, настолько бессмысленным был вопрос. И поднес трубку к уху. 	- Да, слушаю. 	Это и на самом деле была девица. Единственная, кому этот номер был известен. Я доверил ей эту комбинацию цифр со строгим предупреждением: пользоваться только в случае самой серьезной необходимости. Хотя и тогда уже понимал, что понятие такой необходимости у меня и у девы школьного возраста может ну никак не совпадать. Хотя до сих пор дочка и в самом деле этой связью не пользовалась. 	- Па! 	Слышно ее было плохо. В трубке шуршало. Потом и отдельные слова стали пропадать; но к этим телефонным штукам я давно привык. 	- Собственной персоной. Что случилось? Конец света? Ты где? 	- У тебя дома. 	- Ну и что там? 	- Думала, ты тут. Ждала. Ты ведь обещал... 	Кажется, я и в самом деле планировал сегодня погулять с ней, время для этого у меня возникало не часто. Хотя, может быть, обещание было дано вчера или позавчера. Но, во всяком случае, еще до происшествия с Груздем и тотальной мобилизации всех, способных деятельно спать. 	- Извини, подруга. Прогулка срывается по независящим от меня причинам. Перенесем на другой день. Сообщу. А сейчас мне ну совершенно некогда. Обижайся умеренно, ладно? 	Я уже отводил трубку от уха, чтобы водворить ее на место. Но вовремя услышал: 	- Да я не об этом. Это поняла сразу. Понимаешь, я не могу выйти, твои запоры не работают, а я уже опаздываю. Может, подскажешь, что тут надо сделать? 	- Ах ты, елки-палки... - только и пробормотал я. 	Замки в моем жилье и в самом деле были с секретом - и не с одним только, а с полным комплектом сюрпризов для непрошеных гостей. И не только у меня; любой из дрим-оперативников сразу же получал в свое распоряжение такую механику-электронику-чертзнаетчтонику. Таковы были условия, продиктованные нам оттуда, из неведомых уровней ПС. Мы, откровенно говоря, считали это проявлением обычной перестраховки и тупости, свойственной любому руководству; до сих пор никому из нас не приходилось видеть систему в действии - на неприкосновенность наших обиталищ никто пока еще не посягал. Но в этой механике было, в частности, предусмотрено и устройство, которое мы окрестили собакой: если кто-нибудь и проникнет в квартиру, то выйти оттуда уже не сможет до возвращения хозяина, как не в состоянии окажется и оказать сопротивление. Мне оставалось лишь от души пожалеть дочку. 	- Эй, ты не очень испугалась? 	- Сперва. Но только немножко. Хорошо, что была рядом с телефоном, когда эти штуки заработали. Как мне освободиться? 	"Интересно, - мельком подумал я, - а почему система не подала нужного сигнала?" - Но тут же спохватился: я ведь уже переоделся и, естественно, сигнальная крякуша осталась в той одежде, где сейчас и голосит, наверное, во всю мочь... 	- Алло, дочка, ты слышишь? 	- Улавливаю, как ты сопишь. 	Она явно старалась сохранить присутствие духа. 	- Ты ничего не сможешь сделать. Придется потерпеть еще (я прикинул) минут сорок. Приеду и вызволю тебя. 	Послышался глубокий вздох. 	- Значит, я все-таки опоздаю. 	- На свидание? 	- Если бы. На занятия... 	- Ничего. Дам тебе оправдательный документ. Все, уже бегу. 	- Поторопись. А то мое терпение кончается. И кое-что еще. К сожалению, я далеко от туалета... 	- Терпи, коза, - пожелал я ей. - Барабаном будешь. 	Кинул трубку на место. Все глядели на меня, как на морское чудо. Я не стал тратить времени на объяснения. 	- Кто-нибудь даст машину? Нормальную, не наш предкатафалк. 	Похоже было, что они поняли все и без комментариев. Жокей Мысли сразу бросил мне ключи от его "Хонды". Тигр сказал только: 	- Так быстро, как только возможно. Но без нарушения правил. 	Я кивнул и кинулся к выходу, придерживая полы халата, чтобы не демонстрировать окружающим свои прелести.
 РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ХОДУ
 	Будь обстановка нормальной, я ехал бы как можно медленнее, чтобы растянуть удовольствие, возникающее при управлении такой машиной. Но сейчас не до того было. И не только потому; что я беспокоился о дочке. Тут было множество несообразностей. И, автоматически руля, я пытался разобраться в них - хотя бы в первом приближении. 	Начать с того, что "собака" на дочку вообще не должна была среагировать. В анализатор системы были заложены, наряду с моей собственной биокартой, и все дочкины данные - и только ее. Если бы это не было сделано, она не могла бы и попасть в квартиру, поскольку взломщиком высокого класса никак не могла считаться. И при ее появлении на моей территории аппаратура должна была поднять тревогу лишь в одном случае: если бы вместе с нею там возник еще какой-нибудь человек - или люди. 	Но и это не все. Попади она действительно в такую ситуацию, она знала бы, как выбраться из нее, я ее научил и этому. Хотя, конечно, от волнения и страха она могла перезабыть все на свете. 	Впрочем, голос ее, несмотря на скверную слышимость, вовсе не свидетельствовал об испуге. 	"Значит, - думал я, аккуратно притормаживая перед тем, как взять правый поворот, - того положения, о котором она мне говорила, на деле просто не могло существовать. Можно представить, что некто, вошедший одновременно с нею, заставил ее позвонить мне и сказать именно то, что она и произнесла. Тут, однако, возникает новая несообразность. Как только посторонний оказался в квартире, хотя бы и в сопровождении девочки, система все равно должна была сработать против него. Если только дочка не включила сразу же сигнал "Свой". Сама она этого делать не стала бы, настолько она уже научилась разбираться в обстановке, мое воспитание не пропало зря. А значит, если она все-таки включила, то лишь потому, что ее заставили. 	Кто же мог заставить? Ответ прост: человек, знающий не только о существовании самой системы, но и о подробностях пользования ею, в том числе и о сигналах. 	Но об этом знают только люди из нашего Института - ну и, разумеется, из соответствующих Бюро в других странах. 	Иными словами, предполагаемый "свой" был и на самом деле своим. Своим - и в то же время не только чужим, но (что намного хуже) враждебным. 	Противник - или один из них. 	Так или иначе, дочка попала в переплет. И надо ее выручать". 	...Короче говоря, когда я остановил машину перед моим домом, я был уже готов ко всякого рода неожиданностям. 	Я запер машину, включил защиту, тоже особого рода - транспорт представителей других бюро и нашего собственного начальства был оборудован не хуже, чем квартиры, - и вбежал в подъезд, понимая, что в своей больничной униформе являю собой зрелище не только комичное, но и вызывающее подозрения у нашего многократно обокраденного и битого населения. 	По счастью, ни в подъезде, ни в лифте мне не встретился никто. И я добрался до двери без приключений.
 ЕЩЕ О СЕБЕ
 	Я умею многое. Мне приходилось летать на всем, что способно подниматься в воздух: легкомоторных и тяжелых самолетах, ракетах, дельтапланерах и просто планерах, а также оседлав птицу - или вообще без всяких подручных средств. Плавать на воде и под водой, на таких глубинах, какие (принято думать) недоступны человеку, даже вооруженному самой хитроумной техникой. Прокладывать ходы в земле - и под самой ее поверхностью, и в глубине, в странном царстве сверхвысоких давлений и температур, в котором рождаются алмазы. Мне приходилось пировать с императорами и кутить с убийцами. Преследовать - и скрываться от погони, верхом ли на лошади, в автомобиле, на мотоцикле, а то и бегом на своих двоих. Убивал и, бывало, без малого умирал сам. 	Хотя ничего этого я не люблю и никогда не любил. Просто служба складывалась так, что мне приходилось - и сейчас еще порой приходится - пользоваться этими моими способностями и умениями. 	Люблю я другое. Тишину. Спокойное дыхание природы, ее голоса во всем их многообразии - от едва уловимого шелеста до грома и грохота, от каких меркнет сознание. Ощущение близости женщины, все равно - вблизи ли она, или очень и очень далеко. 	Люблю свободу и покой. Не люблю приказов. И не люблю спать. 	Но приходится.
 БЕСПЛАТНЫЙ СЫР
 	Приготовился я, как выяснилось, все-таки не ко всему. 	Это я понял сразу же, как только оказался перед дверью: малозаметный для постороннего глаза индикатор недвусмысленно свидетельствовал о том, что за время моего отсутствия в квартиру никто не входил. Даже и не пытался. Ни посторонний. Ни свой. 	Иными словами - дочки здесь не должно было быть. И тем не менее она звонила отсюда. На индикаторе аппарата внизу, в Наблюдательном посту, я своими глазами видел именно мой номер. 	Рисковать я не собирался. Оружия при мне не было. И перед тем, как привести в действие систему входа, я запросил информацию отсюда, с лестничной клетки. 	И получил ясный ответ: квартира была пуста. Меня никто не ждал. Можно было входить без опаски. 	Я выполнил все необходимые действия. Замки сработали без осечки. Я вошел. Лампочка контрольного поля в прихожей помигала и выключилась; это означало, что я опознан и признан хозяином своего дома. 	Я прошел в кабинет, испытывая некоторое волнение. Там было тихо, царил порядок (в той степени, в какой у меня вообще может существовать порядок). Я открыл стенной сейф, вынул пистолет в кобуре и надел под халат. Так, на всякий случай. Хотя здесь, в Производном Мире, мне еще не случалось применять оружие - во всяком случае, в связи с делами нашей Системы. 	Почему-то стараясь ступать бесшумно (хотя в общем я технике скорее доверяю, чем наоборот), я прошел в спальню. На кухню. В ванную. В туалет. Держа оружие наготове, распахнул дверцы стенного шкафа в прихожей, потом другого - в спальне. Все это я делал скорее для того, чтобы какими-то простыми действиями успокоить себя и сосредоточиться на решении внезапно возникшей задачи: qui prodest? Кому выгодно? 	Окончательно убедившись, что в квартире являюсь единственным живым существом, я вернулся в кухоньку, уселся за стол и стал рассуждать. 	Что я мог сейчас считать установленным? 	Первое: кому-то понадобилось либо на какое-то время устранить меня из Института и тем самым отсрочить выход в ПС на задание, либо же опять-таки на непродолжительное время заставить меня вернуться в мое жилище. 	Второе казалось мне менее вероятным. Выманить меня сюда стоило бы разве что в том случае, если бы мне подстроили тут какую-то неприятность. Меня мог, например, ждать киллер в подъезде или около него. Или дверь оказалась бы заминированной. Но меня не ждали. И дверь не взорвалась, поскольку никакого заряда не было. 	Какие еще варианты? Попытаться убрать меня выстрелом через окно, наподобие того, что было устроено на пороге Института? Но если вся эта кампания осуществлялась или хотя бы направлялась человеком из Института, то такой вариант был бы отвергнут ими в самом начале: во всех наших квартирах стоят пуленепробиваемые стекла. 	Значит, нужно было удалить меня из Института. Выиграть час-другой времени. Видимо, там, в ПС, у них дела складываются не очень благоприятно, и им просто необходимо задержать меня здесь. У них есть какой-то график, и они в него не укладываются. Связано ли это с операцией против Борича? Или?.. 	Я зевнул. Очень хотелось спать. Голова была наполнена густой смазкой, мешавшей шарикам крутиться. Я так и не успел отдохнуть. Не дали. Вытащили из леса, из чудесного зеленого леса, где негромко журчит ручей... 	Что-то стукнуло. Я успел еще понять, что это моя собственная голова упала на стол, за которым я сидел. Нет, ее не отрубили. Просто не осталось сил, чтобы держать ее прямо. 	Какие там были еще варианты?.. 	Наверное, они были. Но меня уже не было в Производном Мире. 	Мышеловка - это было последним, что успел подумать я въявь. Меня насильно вытаскивают в Пространство Сна, в не мною выбранное место и время. Кто же?.. 	Потом был привычный туман переходного состояния.
 БАРХАТНЫЙ СОЛДАТ
 	...Я оделся, сунул пистолет в карман куртки и вышел на улицу. 	Стояла московская ночь семидесятых годов, тусклая и слякотная. Поток машин на Кольце иссякал, и кандидаты в самоубийцы яростно бросались на мостовую, чтобы остановить левака. Скворечники ГАИ опустели. Выключилась и многоцветная реклама страхового общества на двух языках. Желто мигали светофоры. Почти не было прохожих. Никто не хотел рисковать без нужды. В урне близ подземного перехода догорал мусор, и урна казалась алтарем после языческого жертвоприношения. Только пахло не туком, а паленой газетой. 	Засунув руки в карманы куртки, я шагал быстро и уверенно, как будто твердо знал, куда иду, и как если бы идти туда мне было очень нужно. 	Я и действительно знал. 	Через минуту-другую я, как нередко бывает в ПС, оказался совсем на другом конце города. Было совсем темно, однообразные девяти- и двенадцатиэтажки спали, дорога была в ямах, выбоинах, порою мусор хрупал под ногами. Я шел все быстрее, словно меня ждали, а я опаздывал. Часы показали половину третьего. Я уверенно вошел в подворотню и там толкнул низкую, меньше роста, дверцу, над которой смутно виднелось забранное решеткой окошко. Вошел, пригнувшись. Каморка была примерно два на два метра. Это я увидел, нашарив выключатель; когда я щелкнул им, возник слабый свет, я обернулся - это свеча загорелась на табурете. Еще из мебели в каморке помещалась вроде бы лежанка, на ней, поверх тряпья, валялись черный бараний тулуп и широченная шляпа с плюмажем. Рядом со свечой стоял котелок с кашей и бутылка. Каша оказалась пшенная с салом, кондер, в бутылке же - не то, чего я ждал, но просто фанта. А на лежанке сидел мужик в черном бархатном камзоле, коротких - выше колена - широких штанах с прорезами, сшитых из чего-то блестящего, и мягких, с низко спущенными голенищами, верховых сапогах. Обеими руками он опирался на упертую в пол винтовку прошлого века, одновременно ими же поддерживая подбородок, украшенный буйной распутинской бородой. Глаза человека были устремлены на меня. 	- Мусор, - произнес он негромко. 	- Грязно, - согласился я. 	- Ты - мусор, падло, - пояснил он. 	Пришлось перестроиться. 	- От петуха слышу, - сказал я. 	- Запомню, - пообещал он. - А теперь слушай. Не лезь в чужие дела, понял? Не твоя печаль. Не шныри. Заблудишься - и хана тебе. Борич уже сгорел, то же и с тобой будет. Да пожалей ребенка, если своей шкурой не дорожишь. И еще послушай. Это - последнее предупреждение. Дальше - шаг влево, шаг вправо - стреляем без оклика. 	Предупреждение насчет ребенка мне очень не понравилось. И я рассердился. 	- Тоже мне хунхуз, - сказал я как можно презрительнее. - Ты из-за параши света белого не видишь. Линяй отсюда на цырлах... 	- Ты, фраер! - ответил он, не двинувшись с места. - Это тебе кажется, что ты жук, а на деле ты волосатик, с тараканом в котелке. Знал бы ты, на кого поднимаешь голос... 	- На кого же? Это интересно... 	Тут он, кажется, сообразил, что разговор пошел не в ту сторону. Прыгнув назад, он швырнул винтовку и выхватил из-за спины автомат, солдатские его бутсы звякнули подковками по камню. Рукав на долю секунды задрался, и этого времени мне хватило, чтобы увидеть на его предплечье давно и очень хорошо знакомый знак: изогнутое аркой дерево и еще две буквы; вот их разглядеть я не успел, и это было очень нехорошо: прочитай я их, сразу понял бы, из какого он Бюро, из какой страны... Но сожалеть было некогда. Я упал, на лету отстегивая от пояса аркан. Хотелось взять его живым-здоровым, у парня явно имелось множество нужной мне информации. Его первая очередь прошла впритирку, хотя он и не целился; из этого следовало, что стрелял он выше среднего. Я откатился вбок, заставляя его изменить позицию, поскольку мы оказались уже не в помещении, а где-то на лесосеке, где еще валялись хлысты; за одним из них я и укрылся. Не давая ему времени прицелиться, бросил аркан. Он уклонился в последний миг, петля захлестнулась на стволе автомата, упершись в высокую мушку, я рванул, и он не смог удержать оружия. Посветлело; и, не оглядываясь, я понял, что за спиной сгущаются багрово светящиеся облака. Предстояло пересечение микроконов. Противник тоже понял это и, оставшись безоружным, кинулся в ту сторону: хотел скрыться в другом микроконтинууме, пока я не успел настичь его. Пистолет был уже у меня в руке. Я выпустил серию и, похоже, задел его - но поздно: он уже исчез в багровом мерцании, за которым чудились какие-то зеленые стволы. Мгновение я выбирал: рвануться за ним или закончить эпизод? Преследование его в ином пространстве-времени могло затянуться надолго, может быть, таков и был их план - не зря ведь меня вытащили сюда. Даже переход в другую плоскость они могли предвидеть. Знать бы еще - кто "они". Но это сейчас не получилось, скорее можно будет найти ответ там - в Производном Мире. 	Итак - домой? 	Размеренно и глубоко дыша, я сосредоточился. 	В лесу, где я сейчас оказался, было тихо и тепло, солнце склонялось к вечеру, и хотелось лечь и бездумно лежать на сухой земле - час, другой... Я и в самом деле лег, закрыл глаза, стал нащупывать канал возврата. Нашел. Он пульсировал ровно, в такт моему дыханию. Шесть секунд, семь, восемь... Я открыл глаза и оторвал голову от стола. У себя дома. 	Позвонил в Институт. Тигр откликнулся обеспокоенно: 	- Я ждал звонка десять минут назад. Стал звонить сам - без отклика. Что произошло? 	- Расскажу. Они начали игру со мной и в ПС. Зачти это, как прикидочный выход. Что о Бориче? 	- Пока все так же. 	- Выезжаю. 	Я запер квартиру. "Хонда" стояла там, где я ее оставил. Никто не пытался вскрыть ее - и на том спасибо. Я поехал, по-прежнему не превышая скорости: время было слишком дорого, чтобы тратить его на объяснения с орлами из ГАИ.
 ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ
 	И все-таки: кто там, в ПС, противостоял мне? 	Я полагал, что это должен был быть дример достаточно высокого класса, если уж его послали, чтобы обезвредить меня. В Институте таких было не так уж много. И о каждом из них имелись исчерпывающие данные. Во всяком случае, так было принято считать. К моему возвращению компьютер успел уже пропустить заданный ему список через сито, но Тигр глядел так гордо, словно эту работу проделал он сам. 	- Вся информация в твоем распоряжении, - сказал Тигр. - Сиди и разглядывай. Да ты и так всех знаешь. В каком он был облике? 	- Урка. Хотя прикид не соответствовал. А в миг перехода - показалось - змей. 	- Зоологический? 	- Нет. Скорее мифология. Южная Америка. 	- Ну что же: для опознания не так уж мало. Давай-ка попробуем пошарить по этим сведениям... 	Ему, кажется, не терпелось принять хоть какое-то непосредственное участие в операции; ничего удивительного: сам он долгие годы находился на оперативной работе - не в ПС, конечно, тогда мы об этих материях ничего не знали. 	- Ладно, - согласился я без особой охоты. 	Не следовало ожидать, конечно, что мы найдем в файлах изображение персонажа (так мы называем тех, включая и себя самих, кто действует в Пространстве Сна; наименование "люди" как-то не звучит, люди мы - здесь, в яви, в Производном Мире, там же - лишь персонажи. Еще и потому, что, кроме тех, кто обладает реальностью в ПМ, там, в ПС, существует множество других, такой реальности не имеющих и даже никогда не имевших, и их, кстати, куда больше, чем нас), - того персонажа, что противостоял мне. Мы очень редко фигурируем там в своем облике - по множеству причин. Придать себе любую внешность - это азы ремесла, с этого все начинают. Так что никто там не соответствует своему паспорту. Но тем не менее у каждого из Примеров, особенно опытных, существуют свои излюбленные обличья, в которых они чувствуют себя наилучшим образом. Вот эти-то изображения и заложены в компьютер. Их бывает до нескольких десятков, но основных - базовых, как мы говорим - редко оказывается более шести-семи. Просмотреть эти варианты облика каждого нашего дримера я и хотел. Помимо изображений, в списке имелись и данные об интересующих нас людях: об их симпатиях, привычках, любимых книгах, фасонах, животных, деревьях, цвете волос, пословицах, играх, именах - и так далее, и тому подобное, обо всем том, что и делает человека единственным и неповторимым. Этим я сейчас и намеревался воспользоваться для опознания. 	Информация эта в компьютере обычно свирепо засекречена, и Тигр, склонный к формализму, не преминул поступить так же и с результатами моего заказа. Чтобы войти в эти файлы, нужно было знать полдюжины паролей и столько же кодов, ежесуточно меняющихся. Все это хранится у Тигра и, на всякий случай, дубликаты имеются у Дежурного Мастера. Дежурил сегодня Дуб. Но Тигр охотно сообщил мне все нужное. Потом нетерпеливо отстранил меня и уселся сам. 	Он обрадованно стал вытаскивать на дисплей одно изображение за другим, и мы начали внимательно прочитывать пояснительные тексты с характеристиками изображенных на снимках лиц. 	- Иконин: рыбалка, филателист, Тургенев... 	- Мимо. 	- Хохлов: футбол, компигры, Шолохов... 	- Дальше. 	- Ищенко: теннис, кроссворды, за чтением не замечен... 	- Следующий. 	Так мы перебрали десятка с полтора. Стало уже надоедать. 	- Хижин. Дважды судился. Был актером. Стреляет на седьмом уровне. 	У нас есть такая классификация - из десяти баллов. 	- Стоп! - сказал я. - Похоже. Читай дальше - все о нем. 	Тигр сперва пробежал текст глазами. Нахмурился и ткнул пальцем в экран: 	- Вот тебе, пожалуйста. 	Я прочитал: 	"Выехал на постоянное местожительство в Новую Зеландию". И стояла дата: это примечательное (для него) событие случилось около года тому назад. 	Очень хорошо, просто прекрасно. 	За исключением одного: в Новой Зеландии не было Бюро Системы ОПС. 	Мы смотрели друг на друга с минуту - пока экран не очистился: программа секретности не любила, когда данные долго маячили на дисплее без употребления. 	- Значит, он где-то в другом месте уже, - сказал Тигр. - Сейчас некогда выяснять - где и что; придется просить генерала. 	- А может, легатов? 	Тигр покачал головой: 	- Бесполезно, как я понимаю. Нет, тут нам его уже не выловить. А вот там тебе, пожалуй, еще придется с ним пересекаться. Возможно, даже выманить его на себя - и допросить с пристрастием? Может получиться интересно, а? 	Я немного подумал. 	- Хотелось бы сперва разобраться: как им удалось провести меня? 	- Мы тут вроде бы уже сообразили. Анализировали разговор. Твоя дочка скомбинирована из шести, а может, семи записей, недостающее создано на компьютере, очень гладко - но при серьезном изучении все разваливается. А твой номер - тоже просто: звонили, подключившись к твоей паре, телефон-то обычный, городской. 	- Сколько лет еще будем просить о создании собственной сети? Что нам - забастовку, что ли, объявлять? А пока снабдили бы хоть сотовыми... 	Вместо ответа Тигр прокряхтел что-то невразумительное. Понять можно было только последние слова: 	- Садись и просматривай дальше - всю галерею. Попробуй выявить тех, кто здесь был теснее других связан с этим Хижиным. Хоть их потрясем, может быть, что-нибудь и высыплется. Постарайся справиться за час. Больше оттягивать нельзя. Надо тебе выходить. Иначе мало ли что может там приключиться с Боричем. Тебе прежде всего придется его отыскать, в случае чего и он тебя сможет подстраховать, верно? 	- Кстати, - вспомнил я, - а Степ вернулся? Вылез? Ну, тот паренек, что угодил в Туннель. Кстати, что у него было за задание? 	Тигр мотнул головой: 	- Нет еще. Да ничего с ним не сделается, на него же охота не открыта. Разве что в бруки наложит. Задание? Легкое: предупредить кое-кого... 	Тигр любил произносить именно так: бруки. 	Я пожал плечами: 	- Галерея мне сейчас больше ни к чему. С вашего позволения, попробую, пока еще возможно, разобраться в его биографии. Найти подлинные данные - в засекреченных файлах: Груздь ведь входит в те списки. 	- Только не затягивай. 	Я уселся и принялся за работу. Вход занял несколько минут: было до черта всяких блоков. Наконец я оказался в дирекции. И увидел, что она пуста. Файлы стерты до основания. А ведь только что материалы были в совершенном порядке. 	С четверть часа мы пытались восстановить хоть что-нибудь. Но все было вырвано, что называется, с мясом. Программа с восстановлением не справилась. 	Тигр, отчаявшись, проговорил мрачно: 	- Холодная водичка. На грани замерзания. Но прыгать в нее тебе все равно придется. Хотя ты и не морж. А мы уж тут поищем, постараемся разобраться, что к чему. 	На что я не совсем вежливо ответил: 	- А по мне хоть и не разбирайтесь. Ну вас всех ик и ув... 	Я намеренно проговорил это с густым местечковым акцентом. Просто у меня было скверное настроение. 	И пошел в третью, нелюбимую палату - ложиться для выхода, на этот раз уже по своей программе, всерьез.
 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
 РИТУАЛ
 	Я лежал на спальном станке и размышлял вот о чем: насколько я сейчас напоминаю - или не напоминаю - фараонову мумию. Решил, что не очень: фараонам вряд ли ставили две капельницы одновременно. И при этом им не приходилось еще и отвечать на вопросы. Фараону определенно было лучше. 	Корявый Дуб выговаривал слова торжественно, словно церемониймейстер: 	- Как ты чувствуешь себя? Здоров ли? 	Я отвечал, каждый раз глубоко вдыхая воздух, как если бы в нем было растворено безграничное терпение и покорность судьбе: 	- Чувствую себя совершенно здоровым. 	- Ты спокоен? 	- Да. 	- Силен? 	- Как никогда раньше. 	- Готов ли уйти на задание? 	- Я готов. 	- Уходишь ли с желанием вернуться? 	- О, да. Безусловно. 	- Дорог ли тебе этот мир - Производный Мир? 	- Он - все, что у меня есть. 	- Он достаточно плох. И тем не менее нет другого, в котором ты был бы дома. Что не нравится тебе в нашем мире? 	- Ложь. Хитрость. Предательство. Стремление использовать других ради своего блага. Вражда между людьми, странами, взглядами. Недостаток свободы. Недостаток терпимости. Скверный уровень жизни. 	- Согласен. В нашем мире есть недостатки - эти и множество других. Назову их: жестокость ко всем, кто не является людьми, а среди людей - к тем, кто не принадлежит к твоей группе; возведение самих себя на пьедестал, на котором нам не место; слишком большое неравенство людей, часто не соответствующее их роли в жизни мира; предпочтение материи духу, стремление к ублаготворению плоти, а не души. И еще многое, многое. Согласен? 	- Да. 	- Мы назвали недостатки нашего мира - для чего? Для того, чтобы ты оставил их здесь. Чтобы не брал с собой. Тебе предстоит целеустремленно проникнуть в Пространство Сна, оставаться там неизвестно какое время, стать существом того мира. И чем глубже будешь ты входить в иные континуумы, чем лучше станешь ощущать и понимать их, тем более нереальным, иллюзорным, условным будет казаться тебе наш Производный Мир, этот, откуда ты пришел; будет казаться, что его вообще не существует и никогда не существовало, а реально лишь Пространство Сна. А если к тому же наш мир на расстоянии покажется тебе средоточием одних лишь недостатков, ты не сможешь возвратиться. 	(Господи, какое занудство! В шестьдесят какой-то - или в шестьсот какой-то уже раз. Но приходится терпеть: таков ритуал.) 	- Я знаю, в чем мой долг. 	- Сознавать долг - не самое трудное. И одного желания мало. Помнишь Питона? Он прекрасно оперировал в ПС, стал там своим. И когда пришло время вернуться - просто не смог. Не смог никогда. Наш мир. Производный, стал для него лишь комбинацией слов, за которыми не было ни образа, ни чувства. И механизм возвращения перестал действовать. Его тело до сих пор лежит... 	- У меня хорошо развит инстинкт самосохранения. Я сделаю все, что нужно, и вернусь. 	(Вот не следовало бы прерывать старшего. Сказывается дурное воспитание. Сдерживаться надо, Остров.) 	- Но там ты встретишь дорогих тебе людей. Много. Больше, чем их сейчас в нашем мире. И они будут просить тебя остаться. 	- Я попрошу их обождать еще. До неизбежного. 	(Пространство Сна - неизбежное последнее пристанище каждого из нас - на долгое время или навечно.) 	- Хорошо. Теперь последнее: нет ли здесь чего-то, что заставит тебя возвратиться в любом случае? 	- Есть. Дочь. 	- Она сильнее тех, кто там, в ПС? 	- Да. 	- Но спокойна ли твоя совесть перед уходом? 	- Н-ну... есть неясность отношений с одним человеком. 	- Она тяготит тебя? 	- Я не сказал, что это "она". 	- Я имел в виду неясность, а не человека. Это может помешать тебе там, в работе? 	- Не думаю. 	- У тебя есть еще какие-нибудь вопросы, сомнения? 	- Наверное, нет... Нет. 	- Помнишь ли ты свой первый этап? 	- Да. Зайду к маме. 	- И второй? 	- Буду искать свидетелей. Людей, близко стоявших к Груздю. Чтобы узнать о нем все возможное, что сможет облегчить поиски. Сорокопута, Зурилова. Потом займусь Боричем. Пока он совсем не пропал. Или, может быть, свидетелей - потом, а Борича - в первую очередь. Увижу там по обстановке. 	- Ты послал уже упреждающие формулы для настройки? 	- Конечно. 	- Ну - желаю удачи. Удачи. Удачи... И вот что: лучше все же поторопись с Боричем, тут его тело нас беспокоит - организм немолодой... 	Такими словами напутствовал меня Корявый Дуб, когда серый туман вневременной внепространственности уже поглощал меня.
 СВОЯ ДОРОГА
 	Последним, что я успел еще услышать, погружаясь в сон, были торопливые слова второго провожавшего - Жокея Мысли: "Только что узнали от родственников Груздя: он последние дни часто вспоминал о детстве, о родных местах. Учти..." 	Но я уже перестал быть в яви. Я ушел своей дорогой. Как всегда, сперва - в самые дорогие времена, к самым близким людям. Когда я переселюсь в Пространство Сна навечно, то наверняка чаще всего меня можно будет застать там.
 	Мать сидела за столом, но, против ожидания, была дома не одна. Второй стул занимал Борисов, Николай Акимович. Комдив. Старый друг. Он был в форме, со своими ромбами в петлицах, орденом Красной Звезды и медалью "XX лет РККА". На столе стояла бутылка рислинга, два бокала и тарелка груш. Все, как в добрые и очень старые времена там, в Производном Мире - или, иными словами, при жизни. 	Увидев меня, мать не удивилась, но обратилась ко мне с некоторой настороженностью: 	- Ты не окончательно, я надеюсь? 	- Привет, вояка, - сказал Борисов, знавший меня с моих малых лет. 	- Привет, товарищ комдив, - сказал я. И ответил матери: - Нет. - Чуть было не добавил: "Хотя - как знать? Тут ведь тоже убивают, и тоже навсегда". Но вовремя удержался: не надо огорчать маму - даже и здесь, или тем более здесь. 	- Заходил Борич, передавал привет от тебя, сказал, что скоро заглянешь, но я не поверила было. Хорошо. Тебя покормить? 	- Нет, спасибо. Потом... 	- Ты надолго? - обрадовалась она. - Поживешь у меня? 	- Не знаю, на сколько. Надо посидеть, подумать... 	- Ну, сиди, - сказала она и снова повернулась к комдиву: - Значит, опять в поход, Коля? 	- Армия остается армией, - ответил он. 	- Куда, зачем? 	- Понадобится - скажут... 	- Понимаю. 	Я перестал вслушиваться в их разговор, сел и попытался думать. Здесь, у нее, было самое удобное для этого место во всем Пространстве Сна. Как всегда бывает у матерей. Чувствуешь себя защищенным от мира, как будто еще не родился. 	Когда уходишь в Пространство Сна без заранее разработанной программы, чаще всего - примерно в одной трети случаев - тебя тянет именно в детство, в пору неограниченных надежд и скоропреходящих забот. Особенно если в яви Производного Мира становится тесно от напряжений и досад, неизбежно связанных со всякой серьезной работой. Ничего удивительного в том, что Груздь почувствовал усталость и - скорее всего, даже не осознавая - устремился, освободившись от власти плоти и вектора времени, в мир, где очищается душа. На какое-то время - время сна - стал опять ребенком. То есть существом, еще не умеющим защититься от недоброжелателей. Там его наверняка и взяли. И (как показывает опыт) оставили при этом какие-то следы. 	Место и время его детства мне известны; значит, туда и надо отправляться. Но, в отличие от пострадавшего, приняв перед тем необходимые меры предосторожности. И - лишь после того, как разберусь со свидетелями, а также с Боричем и теми, кто захватил его. 	Сколько времени сейчас? Спящая плоть оттуда, из ПМ, по каналу связи и возврата немедленно прислала ответ. По времени яви я пробыл в ПС уже около десяти минут. Тратить на размышления еще больше было бы неоправданным расточительством. Пора в дорогу... 	Я встал. Поцеловал мать. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде промелькнула печаль. Я откозырял Борисову и повернулся к двери. 	- Зайди на обратном пути, - попросила мать. 	- Обязательно, ма. 	Она кивнула и отвернулась, а Борисов скомандовал: 	- Дрибним кроком - геть! 	Я отворил дверь и вышел, завершив таким образом свое пребывание в семейном круге Пространства Сна. И настроился на следующий этап. Подсознательное общение с Боричем (это странное ощущение, без которого работать в ПС в связке совершенно невозможно) подсказало, что мне следует скорректировать план и, выбирая между Боричем и свидетелями, выбрать свидетелей. Одного из них. В двух лицах.
 ДОПРОС
 	Я был на этот раз чистой воды американским шерифом - судя по шляпе, из Тексаса (как полагалось мне сейчас произносить это название), со звездой о шести лучах на груди, с двумя револьверами на поясе. На ногах я имел щегольские ковбойские сапоги - правда, почему-то без шпор. В каждом уважающем себя американском боевике непременно возникает такой шериф, хорош он или плох - другое дело, но он есть, и мы привыкли к ним едва ли не больше, чем к собственным милиционерам. Так что я не сомневался в том, что люди, с которыми мне предстояло разговаривать, не станут тратить время на выяснение моего статуса, но без лишних телодвижений начнут, как говорится на розыскном жаргоне, колоться. 	Я не совсем точно рассчитал время, поскольку их домашний режим был мне неизвестен. Оказалось, что они ложатся спать намного раньше, чем я рассчитывал. Во сне каждый из них находился, конечно же, в разных континуумах, так что вытаскивать мужа и жену пришлось по отдельности. Это нетрудно, разумеется, но все равно тратишь время. Вообще-то я не люблю добиваться успехов при помощи насланных снов, потому что само присутствие насыла искажает подлинную картину. Но сейчас выбирать было не из чего. 	Когда я очутился в том микроконе, где находился в тот миг сам Сорокопут, мне стало немного не по себе: он пребывал в Пространстве Сна не в одиночестве, а вдвоем с весьма выразительной девицей - как пишут в романах, застал я их в позах, не вызывавших сомнений относительно намерений парочки. От раздражения я чуть не сплюнул: мне основательно не повезло. Вырвать человека из романтического приключения означает - сразу же вызвать его крайне неприязненное отношение к себе и полное нежелание отвечать на вопросы. Меня, что называется, угораздило совершить крупную бестактность, чего в яви я себе, как правило, не позволяю. Хотя (подумал я, внутренне усмехаясь) увиденное давало мне лишний козырь в разговоре с ним - учитывая, что присутствовать и участвовать будет и его жена. 	Итак, Сорокопут вскочил, разъяренный, даже не стараясь прикрыть свои гениталии. Девица (между прочим, крайне симпатичная и вовсе не на улице подобранная), как мне кажется, не успела даже толком удивиться: краткой формулой я услал ее - даже не знаю, куда, так что в каких краях ПС ее сон завершился - не имею представления, да и не хочу иметь. Что же касается его (при всей растерянности он через долю секунды оказался уже полностью одетым), то следующее сочетание слов и жестов перенесло нас в мой шерифский офис. На всякий случай я пристегнул свидетеля наручником к радиатору отопления (вообще-то там отопления не было, пришлось присочинить его) и приступил к допросу. 	- Назовите ваше имя и фамилию, домашний адрес и место работы, - потребовал я тоном, не обещавшим ему легкой жизни. 	Он, однако же, оказался не из робких. 	- Потрудитесь сказать, что все это означает, - вопросил он достаточно хладнокровно - совсем как человек, не числящий за собой никаких грехов. 	- Здесь спрашиваю я, - пришлось напомнить ему прописную истину. 	- Это не значит, что я здесь отвечаю! 	Таким вот образом. Каков гусь! 	- Прекрасно, - сказал я. - Вы отказываетесь отвечать. Может быть, вам угодно вызвать адвоката? Не получится: обвинение вам еще не предъявлено. Да и вообще - никаких адвокатов тут не будет. 	- Разговор тет-а-тет, - ухмыльнулся он достаточно нагло. 	Чем дальше, тем менее нравился мне его характер. Ну, ладно. В два счета сделаю из тебя оперного певца. Соловья-разбойника я из тебя сделаю! 	- Не совсем, - ответил я. - Даю вам несколько минут, чтобы подумать и избрать более пристойную линию поведения. На это время я оставлю вас одного. Но предварительно... 	Не закончив, я принялся за дело: включил ящик и заказал клевую порнуху: пусть смотрит. Я сам не однажды прибегал, находясь в Пространстве Сна, к простому способу побега: выйти в Квадрат Сна, то есть уснуть, уже находясь во сне - и таким образом переместиться на второй уровень ПС, оставив удерживающих тебя с пустыми руками. А при таком зрелище на экране, соображал я, он будет делать, что угодно, но уснуть никак не сможет. Вырубить ящик ему не удастся: он прикован достаточно далеко. Все это была, понятно, перестраховка: чтобы пользоваться Квадратом Сна, нужно иметь определенную подготовку, каковой у него, по моим сведениям, не было. Однако же, как любил говорить один мой приятель, пережженного бок пережжет. У него был сильный финский акцент; я имею в виду приятеля, а не Сорокопута, который изъяснялся на южнороссийском диалекте. 	- Смотрите и думайте, - напутствовал я его. - Вернусь не более чем через полчаса. Надеюсь, этого времени вам хватит, чтобы прийти в разум. 	На самом деле, конечно, ни о каком получасе и речи быть не могло: если считать временем Производного Мира, тут все совершается за считанные секунды. Но большинство людей в ПС бессознательно приравнивает то кью-время, то есть квази-время, в котором они находятся в данный миг, многоканальное и эластичное, к окостенелому Производному времени, которое только и существует наяву. Сейчас я собирался отсутствовать никак не более двух-трех секунд. Но пусть он считает, что у него времени навалом и можно позабавиться зрелищем и заодно придумать, каким способом слинять отсюда, не дожидаясь моего возвращения. 	Отправился же я, как всем уже ясно, за его супругой, заранее боясь, что и ее потревожу не в самый удобный для знакомства момент. 	Тут, однако, все оказалось в порядке. Мадам Сорокопут, дама весьма видная и чинная, занималась, когда я ее увидел, тем, что руководила каким-то - не могу определить точно, что это было такое: заседание, собрание, конференция, съезд... Народу было много, главным образом - пристойно упакованные женщины, и сидевшая в центре президиума Лариса Савельевна выполняла свои председательские обязанности умело и с удовольствием. 	Возможно, это являлось ее любимым занятием, которого наяву ей недоставало; сужу по тому, что она не очень обрадовалась, когда окружавшее ее великолепие растаяло и она очутилась в моем шерифском офисе, на не очень удобном стуле, лицом к лицу с собственным супругом. 	Меня, впрочем, больше интересовала его реакция; я не ошибся: он был неприятно удивлен и окатил меня взглядом, словно ведром воды из проруби. Я постарался ответить тем же - с той только разницей, что моя воображаемая жидкость была не столь чистой, не такой холодной и вовсе не из проруби. 	- Итак, - сказал я ему, - если вы по-прежнему не намерены отвечать на мои вопросы, мне придется адресовать их даме, которую вы видите перед собой. И, разумеется... 	Я не стал разъяснять, что именно "разумеется": он и так понял. Что касается жены, то она при этих словах несколько насторожилась. 	- Спрашивайте, - проворчал он с таким видом, словно я был зубным врачом и, поигрывая бором, предложил ему открыть рот. 	Я повторил заданные ранее вопросы. Он ответил; ничего удивительного: в них никакой опасности не было. Но он наверняка предполагал, что за ними последуют и другие - такие, на которые отвечать будет уже не столь просто. Я имею в виду - отвечать правдиво. 	Дальше допрос шел примерно так: 	Я: Вы являетесь первым заместителем господина Груздя на фирме, если не ошибаюсь? 	Он: Вы не ошиблись. 	Я: С какого времени? 	Он: Последние четыре года. 	Я: Какими были ваши отношения с господином Груздем? 	Он: Хорошими. Деловыми. Иначе я там и не работал бы. 	Я: В какой степени он доверял вам? 	Он: Не было признаков того, что он мне в чем-то не доверял. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. 	Я: Следовательно, можно полагать, что вы были в курсе всех его дел? 	Он: Если говорить именно о делах - то, пожалуй, да. Но это никак не относится к его, так сказать, частной жизни. 	Я: Вы, разумеется, в курсе всего, связанного с, если можно так выразиться, исчезновением его сознания? С тем, что мы называем его уходом? 	Он: Всего - это слишком сильно сказано. Я вообще не могу судить об этом, поскольку мне известен только сам факт - но не причины, его породившие. Предупреждая ваши дальнейшие вопросы, скажу сразу: я ничего не знаю о том, намеренный ли это уход, или следствие какой-то патологии, хотел ли и сделал ли это он сам - или его заставили, применили, так сказать, насилие... И, наконец, если он действительно пребывает здесь, в мире сна, то у меня нет ни малейшего представления о том, где именно он может находиться. Могу, однако, категорически утверждать, что причиной того, что произошло, не могли и не могут быть никакие столкновения с законом, финансовые или иные деловые проблемы и тому подобное. Все налоги аккуратно уплачивались и уплачиваются, средства в пенсионный фонд вносятся, жалованье и премиальные все получают с точностью до минуты, аудиторская проверка не выявила никаких нарушений. Документация в идеальном порядке. Вот все, что могу сказать по этому поводу. 	(Я обратил внимание на то, что он применил совершенно непрофессиональное выражение "мир сна". Возможно, он и на самом деле был - что касалось его знаний о ПС - не более чем заурядным обывателем, простым снивцем.) 	Я: Как по-вашему - физически в последнее время он чувствовал себя хорошо? Или существовали какие-то признаки неблагополучия? 	Он: Я не думаю... Нет, пожалуй - нет. Вообще он не относится к людям, которые, как говорится, сжигают себя. Он никогда не забывал о здоровье и соблюдал определенные, так сказать, нормы. 	Я: Прибегал к услугам врачей? 	Он: Я имел в виду прежде всего не это. Образ жизни. Не забывал о динамических нагрузках: регулярно плавал, бегал. Упражнялся с отягощениями. Играл в теннис. И, по-моему, все это делал с удовольствием. 	Я: Замечал ли он женщин? Я говорю о женщинах вообще, не имея в виду какие-то определенные имена. 	(Неожиданно в разговор вступила Лариса Савельевна, хотя я не приглашал ее ни словом, ни движением, ни взглядом.) 	Она: Замечать - это не то слово. Он их видел, понимаете, что я хочу сказать? Видел и ощущал. 	Он: По-моему, к тебе не обращались. К тому же после твоих слов у шерифа может сложиться мнение, что Николай Савельевич был, так сказать... женолюбом. Но ты же знаешь... 	Она (перебивая): Шериф не обратился прямо ко мне, во-первых, потому, что он человек воспитанный. И во-вторых, они тут, у себя, могут просто не знать, что Николай - мой родной брат. Хотя мне казалось, что это всему миру известно. И я знаю о нем куда больше, чем все его сотрудники, весь аппарат, и даже чем ты. А то, что ты тут говорил относительно бабника, то это полная чепуха. С молодых лет женщины привлекали его преимущественно эстетически, как произведения искусства... Хотя, судя по всему, он был, что называется, нормальным мужиком. 	Он: Собственно, я и хотел сказать то же самое. 	Я: Иными словами, он не производил впечатления человека, которому его тело стало - или становится - в тягость? 	Он: Ни в коем случае. 	Она: Он был жизнелюбом - вот вам точное определение. 	Я: Всегда и при всех условиях? 	Он: Н-ну... где-то года три тому назад был период, когда он, по-моему, немного нервничал. Хотя никаких поводов для этого ни в его научной деятельности, насколько могу судить, ни тем более в хозяйственной не было. Может быть, очень незначительное замедление темпа. Он тогда как раз заканчивал разработку первого варианта, самого первого... Вот и все. 	Я (к ней): Вам, как его сестре, может быть многое известно о его семейных делах. О взаимоотношениях... 	Он: Лара, я бы посоветовал тебе... 	Она: Да, я прекрасно знаю, что ты посоветуешь. Но мы же не за чашкой чая, насколько я понимаю. И если шерифа, представителя закона, это интересует, то почему бы мне не ответить ему? 	(Такое бывает только в Пространстве Сна, где людей нимало не удивляет ни то, что они вдруг перенеслись из Москвы куда-то в окрестности Далласа, ни даже то, что их допрашивает шериф в Техасе об интимных делах человека, не имеющего к Штатам вроде бы никакого отношения. В ПС существует все, кроме одного: кроме удивления.) 	Я: Полностью с вами согласен. 	Она: Так вот. Отношения в семье у Груздей самые нормальные. С учетом, конечно, возраста и всего прочего. Днем, разумеется, у каждого свои дела, но вечера они проводят вместе - если у него выдается свободный часок. Проводят, как правило, дома: с годами он стал домоседом. Но свободные вечера у него бывают не так уж часто. При мне они ни разу не ссорились: дома он во всем полагается на Нину. 	Я: А вне дома? В делах? 	Он (пытаясь перехватить нить разговора): Нина Витальевна никогда не позволила бы себе... Кроме того, ей достаточно и собственных забот. Ее издательский дом "Золотой Век"... 	Я: Да-да, мне известно. Сколько, вы сказали, лет они женаты? 	Он: Около пятнадцати, по-моему. 	Она: Если хотите точно - восемь с половиной. 	Я: Ему, если не ошибаюсь, пятьдесят шесть. Опасный возраст, не так ли? 	Он: По-моему, пора расцвета. 	Она: Что вы хотите сказать? Ах, вы имеете в виду... 	Я: Вот именно. Как вы полагаете: не могло ли получиться так, что он - ну, увлекся, скажем так, некоей женщиной, встречаться с которой наяву было бы достаточно затруднительно - и вот он нашел способ пробыть с нею определенное время в уединении... Ну, вы понимаете. 	Она: Кто она? 	Я: Кто? 	Она: Я спрашиваю: кто эта женщина? Вы просто обязаны ее назвать. Юля Козловская? Это, простите, бред. 	Я (невольно обороняясь): Да не знаю я никакой "ее". Я всего лишь... 	Он: Шериф всего лишь высказал предположение. В их работе, как в науке и в бизнесе, это вполне допустимо. 	Она: И все-таки я настаиваю... 	Я: Ваш муж совершенно прав: я не имел в виду ничего конкретного. Никакой Юли Козловской или еще кого-нибудь. Это просто версия. Не более. 	Она (категорически): очень глупая версия. Николай никогда не позволит себе ничего подобного. Не потому, что... а просто он очень дорожит своей репутацией - в особенности накануне завершения работы, когда все поставлено на карту - и не только его будущее, но и всего мира, может быть. 	Я: Благодарю вас. Теперь скажите вот что: при всем уважений господина Груздя к своему здоровью - не был ли он в последнее время чем-то болен? Вполне понятно, что он не стал бы этого афишировать, но вы оба достаточно близки к нему, чтобы если не знать, то хотя бы догадываться. Может ли кто-либо из вас сказать что-то по этому поводу? Такие вещи ведь не обязательно высказывать вслух. Однако у человека меняется настроение, он может как-то по-иному вести себя, иногда даже случайно вырвавшееся слово, полслова могут подсказать многое, непроизвольный взгляд может выдать затаенные мысли или опасения, случайно написанная фраза или сделанный в момент мрачных размышлений непроизвольный рисунок - и многое другое. Может быть, вы видели или слышали что-то такое, но в то время не придали этому значения? Попытайтесь вспомнить, очень прошу вас. 	Пауза длилась недолго. Сорокопут кашлянул: 	- Право же, не могу припомнить ничего похожего. У него всегда, до самого, как вы говорите, исчезновения оставалось все то же ровное, деловое настроение, он был энергичен, охотно, как всегда, смеялся, слушая анекдоты - он любит, чтобы ему в свободную минутку рассказывали анекдоты, так что все мы заботимся о постоянном обновлении нашего репертуара... Не для того, чтобы угодить руководителю, просто чтобы сделать приятное человеку, которого все мы уважаем. Нет, мне кажется, что он ни в чем не изменился, был таким, как всегда. Если не считать того недолгого времени, о котором я упоминал. Но ведь то было почти три года тому назад! Вряд ли это могло откликнуться сегодня. Как ты считаешь, Лара?.. 	Она слегка приподняла и опустила плечи. 	- Получилось так, что как раз последние две, пожалуй, даже три недели я с ним почти не встречалась. Правда, раза три... Да, три раза мы разговаривали - я ему звонила, просто так, у нас это своего рода традиция: убеждаться, что у другого все в порядке. 	Я: Когда вы разговаривали в последний раз? 	Она: Сейчас вспомню. По-моему... Да, накануне... накануне того дня, когда... Ах, нет. Простите. Не накануне, а за день до того. Потому что потом он еще проснулся. 	Я: Не совсем понял вас. 	Она: Мне показалось, что это было вечером того дня - ну, после которого наутро он не проснулся. Но теперь я вспомнила точно: на другой день он еще был у себя. Ты ведь помнишь: ты был в кабинете, когда я звонила, и еще попросил спросить у него - только я не помню, что именно. 	Он: Постой, постой... Верно. Назавтра были назначены переговоры с людьми из "Юнайтед Физикс", но днем мы еще не решили, кто будет вести их: он или я. Вот я и спросил - через Лару. Чтобы не пропустить - что-то такое было на экране... 	Она: Правильно. И он сказал, что проведет сам. 	Я: И провел? 	Он: Нет. Вел я. 	Я: Почему - если он в то утро еще не... 	Он: Рано утром он позвонил мне и сказал, что передумал, что займется другим вопросом. 	Я: Каким - не помните? 	Он: По-моему, он не назвал конкретно, чем хочет заняться. 	Я: И потом? 	Он: А что - потом? Я поехал в "Президент-отель", поскольку мы договорились провести переговоры, условно говоря, на нейтральной почве, и... 	Я: Он? Что он? 	Он: Ага, понял. Он провел тот день в нашем головном институте. У него там шел эксперимент, и он, видимо, решил что-то в связи с ним - может быть, придумал какие-нибудь изменения условий, в этом роде. Мне трудно сказать определенно: я ведь не компьютерщик и не физик вообще, я экономист и занимаюсь, так сказать, прозаической стороной вопроса... 	Я: Эксперимент? Не помните?.. 	Он (перебивая): Я ведь сказал: это не моя игра. Даже если бы я и услышал что-то, какую-то формулировку, вернее - формулу, увидел или даже держал в руках схему - то ничего не понял бы и в следующую секунду забыл. 	Я: Понимаю. Скажите, а переговоры были важными? 	Он: С моей точки зрения - очень. Но, с вашего позволения, распространяться не стану: это коммерческая тайна, а коммерческая - следовательно, и политическая, и стратегическая... 	Я: С моего позволения? А если я такого позволения не дам? 	Он: Обойдусь без него. Тут уже я опираюсь на закон, а не вы. 	Я: Хорошо. Не стану выпытывать. Какой, вы сказали, это был институт? 	Он: Повторяю: наш головной институт. Он называется ПИОН. 	Я: В смысле - пи-мезон? 	Он: Не знаю, в каком смысле. Не задумывался. Может, просто в смысле цветка. Он так назывался и раньше, когда мы его купили, и мы не стали менять вывески. 	Я: Понятно. Скажите: а кто еще мог бы достаточно подробно рассказать вот об этом - на сегодня последнем - рабочем дне вашего шефа? Кто-нибудь, кто в тот день был рядом с ним, а не на переговорах? 	Он: Н-ну... Сразу трудно сказать. Зурилов скорее всего. 	Я: Кто это? 	Хотя я уже хорошо знал, кто это. Но лишняя проверка никогда не мешает. 	Он: Директор института, конечно, - другого там нет с такой фамилией. Он был важным лицом в Проекте. 	Я: Что значит - был? 	Он: А вы что - не знаете? Он свалился в тот же день, когда Груздь не проснулся. Инфаркт миокарда. Вот он за собой совершенно не следил, сколько его ни уговаривали. Хронический трудоголик. Был. Как же вы не... А, ну да, тут же Америка - откуда вам знать такие вещи... Да, лежит в клинике. Почти все время в отключке. Врачи не очень-то обнадеживают. Так что поговорить с ним вам уже не удастся. 	Я: Вы полагаете? 	Он: То есть как? (Кажется, тут до него доходит, что мы собеседуем не наяву, а в Пространстве Сна.) Ах да... Понимаю. Ну что же, увидите - передавайте привет от меня. 	Я: А сами не хотите участвовать в разговоре? 	Он: Нет. Плохая примета - видеть во сне покойников, так я слышал. И потом - чувствую, что мне уже пора вставать - там, наяву. Работать-то надо, кто бы там и что бы... 	Но у меня оставался в запасе еще один вопрос. 	- Скажите еще вот что: кто из людей вокруг Груздя, кроме Зурилова, может лучше и больше всего рассказать о его делах? Я ведь здесь для того, чтобы найти его. Вы, надеюсь, не желаете, чтобы он - там, наяву - умер? Вы ведь хотите по-прежнему работать с ним? 	Его взгляд показал, что - хочет. 	- Кто же? 	Он совсем немного подумал. 	- Минаев, наверное. Его шофер. Шеф ездил только с ним. И в тот день в ПИОН - тоже. 	В это я поверил. Шоферы обычно знают о своих хозяевах все. 	- Где мне лучше всего искать его - здесь, в ПС? В каких палестинах? 	Сорокопут ответил без промедления: 	- Где-нибудь, где много деревьев. В лесах. Это его увлечение. Шофер, как вы понимаете, - не кабинетный деятель. Сам Груздь - да, он и тут наверняка сидит в четырех стенах. Может быть, вам покажется странным, но мне почему-то думается, что он и скрылся-то для того-только, чтобы ему не мешали думать: может быть, у него родилось что-то, еще более сумасшедшее - идея или конструкция... Да. А Минаев - в лесу. Мы его так и зовем: "Леший". Больше ничего сказать не могу... 	- Ты и так наговорил слишком много, - упрекнула его супруга. - И вообще: пора вставать. Я слышу будильник. Хотя ты можешь еще подремать минут десять, даже пятнадцать... 	Он: Нет уж. Лучше я все-таки встану. 	Похоже, им не очень нравилось мое общество. 	Да и мне их компания успела достаточно надоесть. 	Хотя над словами относительно творческого уединения, пожалуй, стоило подумать. Но не сию минуту.
 ХОЧЕТСЯ СПАТЬ
 	Позволив свидетелям выкарабкиваться из Пространства Сна своим естественным ходом, я вовсе не ожидал, что вместо традиционного американского южного пейзажа увижу, скажем, свой давно и хорошо известный двор. В Пространстве Сна так бывает редко. Гораздо больше шансов узреть перед собой что-то, чего ты никогда не встречал и даже не думал, что когда-нибудь придется столкнуться с подобным. И хорошо еще, что места, в которых ты вдруг очутишься, какими бы странными они ни показались, окажутся все же нашими, земными, пусть и совершенно незнакомыми; мы избегаем совершать такие действия, которые вдруг могли бы забросить нас неизвестно в какой макрокон - туда, откуда и выбраться-то не сумеешь. Из той шестерки спящих в нашем Музее, о которой я упоминал, большинство - если только не все - попали скорее всего именно в такую ситуацию (по ошибке, а кое-кто, может быть, и намеренно, по свойственной каждому из нас страсти к риску), да так и остались неизвестно где. Вынужденно, а может быть, просто им там больше понравилось. Как Питону, о котором мне напомнили перед стартом. 	Однако я, затворив за собою дверь, оказался в одном из наших земных вариантов, - хотя и не взялся бы определить по карте, в каком именно полушарии. Но, разумеется, это было по-прежнему Пространство Сна, а не реальный земной пейзаж. 	Передо мною расстилалась песчаная, совершенно лишенная растительности равнина, плавными волнами уходившая к горизонту и наверняка продолжавшаяся и за ним. Не было никакого следа пребывания здесь не только людей, но и вообще какой-либо жизни. Солнце стояло близ зенита, и мне сразу же стало казаться, что климат этот мне противопоказан: я - убежденный сторонник среднего пояса. Однако укрыться было некуда, в чем я уверился, совершив полный оборот вокруг собственной оси. Везде было одно и то же. Я оглядел, насколько это было возможно, и самого себя: всегда полезно знать, каким ты представляешься постороннему взору - если даже глядеть и некому. И убедился, что выглядел я не очень презентабельно: весь мой гардероб составляли набедренная повязка и какая-то тряпка, подобие полотенца, которой, словно чалмой, была, к счастью, обмотана голова: иначе солнечный удар был бы мне обеспечен самое позднее через четверть часа - солнце отпускало здесь свои лучи без ограничения, щедрее, чем на рождественской распродаже. Я с неудовольствием подумал о том, что кожа все равно в скором времени пойдет пузырями. 	В таких случаях первой реакцией бывает - двигаться, идти, если даже не имеешь представления - куда. Конечно, определить стороны света было не так трудно, соорудив подобие солнечных часов; правда, единственным, что можно было бы использовать в качестве стержня, был я сам: вокруг не виднелось ни травинки, а у меня в карманах не нашлось ничего хотя бы потому, что карманы отсутствовали вместе со всем остальным костюмом. Ладно, я мог бы немного постоять и на месте, наблюдая за движением тени; но что толку? Не зная, где находишься, ты не можешь и знать - куда двигаться, в особенности если нет заметного понижения поверхности в какую-либо сторону где можно надеяться найти воду. Так что идти можно было беспрепятственно в любом направлении - но совершенно незачем. Поэтому я решил пока что остаться на месте и заняться единственным делом, которое имело сейчас какой-то смысл: думать. Пока голова еще более или менее нормально работает, а жара и жажда еще не приступили к своей негуманной деятельности. 	Подумать же было о чем. 	Любой дример знает - точка, в которую мы попадаем, направляясь в Пространство Сна или перемещаясь в нем, никогда не бывает произвольной. Насколько нам пока известно, никто не распоряжается нашим передвижением здесь, кроме нас самих. Почти как в яви, в Производном Мире. Разница только в том, что там, чтобы оказаться в каком-то другом месте, вы идете в нужном направлении, или садитесь в машину и крутите баранку, или покупаете билет на поезд, самолет, автобус - на что угодно, вернее - на то, что вам по карману. Пространство же Сна (которое, возможно, в определенном смысле представляет собою, кроме всего прочего, сверхгигантский компьютер, где вы задействованы, как крохотный чип) само перемещает вас, исходя из тех процессов, которые происходили или продолжают происходить в вашем астрале; оно их считывает и реализует. Причем оно действует точнее вас самих: порою вы неправильно определяете, что именно доминирует в этот миг в ваших мыслях и желаниях - поскольку не контролируете своего подсознания ни в яви, ни здесь, в ПС. А Пространство Сна контролирует и то, и другое, мгновенно вычисляет равнодействующую - и потому нередко приводит вас в некоторое изумление - когда вы оказываетесь вовсе не там, где (как вам казалось) хотели бы. 	Я, как все мы, подсознания не контролирую. Однако всегда стараюсь по возможности учитывать вносимые им для ПС коррективы. И вот сейчас мне следовало докопаться до ответа на вопрос: почему я вдруг оказался в этой господней песочнице вместо того, чтобы заниматься розыском Борича в цивилизованных местах, где он был схвачен, можно сказать, на наших глазах? 	Я уселся на твердый, почти не продавливавшийся подо мною песок. Не то чтобы устал; просто следовало уменьшить поверхность облучения. Хотя мне лучше думается в движении, а не в статике. И принялся размышлять. 	Что было моей основной мыслью, основным желанием в мгновение, когда я выходил из шерифского кабинета? И еще раньше, когда я находился там, но разговор со свидетелями пошел уже на ходу? 	Ответить на это мне было нетрудно: Борич. Я хотел найти Борича, помочь ему освободиться - если его где-то держали силой, и использовать его - коли уж он оказался в ПС - как партнера в розыске Груздя. 	Итак, доминанта была - Борич. Осознанная доминанта. 	Ну а при чем здесь чертова пустыня? 	Я старался думать по-прежнему спокойно. Хотя подсознание мое наверняка уже принялось гнать волну по поводу воды, еды и всего прочего, что считается необходимым также и здесь. Я постарался внушить себе, что это совершенно не так: на деле ведь нам в ПС ничего не нужно из мирских благ. Нет, конечно, я могу здесь погибнуть от жажды; но только в том случае, если моим противником в правила игры будет введена моя уязвимость для такой гибели, и если она к тому же окажется более сильным сенсором. Убьет меня, естественно, не отсутствие воды, но сознание неизбежности гибели - и я ухну неизвестно в какие макроконы Аида. Но сейчас поблизости вроде бы никого не было. Так что не станем пугаться призраков. Будем думать логически. 	Мне был нужен Борич. 	Я не знал - и никто не знал, - в какой точке Пространства Сна нужно искать его. Но его страсти и привычки были известны. Лесной уроженец Борич любил широкие безлесные просторы, и когда выдавалось свободное время, он старался провести его в степи. 	Где-то в таком пространстве я и собирался искать его. Это было то самое подсознательное ощущение, а не осознанное чувство. 	Видимо, с учетом этого я и оказался перемещенным в некое пространство, где он должен был - и сейчас должен - находиться. 	Однако его здесь нет. Или, во всяком случае, мои органы чувств его не улавливают. 	Как можно объяснить это? 	Мой заказ можно было бы сформулировать так: я хотел оказаться в безлесном пространстве, в котором находится Борич. Но не всякое желание может быть выполнено сразу: например, в случае, если он сейчас как раз не находится в таком пространстве. Тогда я окажусь переброшенным в ближайшее к нему безлесье. 	Возможно, так это и произошло на самом деле? 	Если он не скрывается где-нибудь, скажем, в подземном сооружении, то логичнее всего предположить, что он физически недалеко, но обретается в другом восприятии: в Квадрате Сна, то есть в следующем слое ПС; увидеть происходящее там, пребывая в обычном сне, так же невозможно, как увидеть сон, находясь наяву. Для того, чтобы оказаться в следующем слое, нужно совершить новый переход, попросту говоря - еще раз уснуть во сне. 	Похоже, ничего другого мне сейчас и не оставалось. Хотя уснуть в такой обстановке... 	Мне почудилось, что мир вокруг меня заколебался: головокружение. Похоже, я рассудил правильно. 	Спать. Хочется спать... 	Глаза закрывались сами.
 ЧТО Я НАЙДУ ТАМ?
 	В ушах свистел ветер. 	Копыта глухо били в землю. Она дрожала. 	Мы мчались по бескрайнему зеленому полю. Высокая трава доставала до стремян. Взлетали дрофы. Высоко парил орел. Ветер пахнул медом. 	Я покосился направо. Всадник рядом со мною носил белый, с золотой насечкой, нагрудник и островерхий шишак. Рука в кольчужном рукаве свободно держала повод. Седла были с высокими, восточными луками - и его, и мое, и, надо полагать, у тех сотен всадников, что мчались позади нас, сохраняя полное молчание. 	Верховая езда никогда не относилась к числу моих умений. Но во сне не приходится учиться долго, и я чувствовал себя так, словно родился и вырос в седле. 	В ответ на мой взгляд всадник повернул голову. Я увидел незнакомое мне смуглое лицо, окаймленное черной бородой с проседью. Он улыбнулся, показав прекрасные зубы, и что-то крикнул мне. Ветер унес слова. 	Он улыбнулся еще шире и вытянул правую руку с камчой вперед, заставляя меня всмотреться в даль. 	Там, близ горизонта, мельтешили черные точки и время от времени что-то ярко, мгновенно вспыхивало. 	Всадник указал на мое копье. Тупой конец его был укреплен в петле пониже седла, так же, как у него. Бросив повод, он вытащил свое и взял наперевес. Я почти бессознательно проделал то же самое. Никогда мне не приходилось сражаться копьем, но я знал, что умею и это. И почему-то охотно воспользуюсь этим умением. 	Точки впереди росли. Теперь стало уже можно разобрать, что там - такая же лава, во весь опор несущаяся навстречу. Вероятно, именно с нею нам предстояло схватиться. Ради кого и чего - я не знал. Но мне это было безразлично. Главным стало - налететь, колоть, рубить, топтать конем... 	Как бы в ответ на мою мысль всадник быстрым и длинным движением обнажил саблю. Я сделал то же самое и увидел, что это была не сабля, а шашка, оружие, издавна известное в России, но не на Западе. Видимо, здесь, во втором слое Пространства Сна, я находился где-то в родных краях - только в неведомом мне времени. 	А, впрочем, наплевать на все времена!.. 	Теперь уже хорошо видно было, как масса впереди распадается на отдельных всадников, как сверкают их прямые мечи, колышутся на рыси копья - не такие, как наши, но длинные и, должно быть, массивные. В середине первого ряда на высоком древке летело знамя - длинное, узкое, к концу делившееся на множество косиц; было оно белым, с черным узором или рисунком вдоль - что там изображено, не разберешь. Неслись они лавой, растянутым фронтом и на много рядов в глубину. Вот сверкнули мечи и принялись взбалтывать воздух, разгоняясь для рубки. Заметно было, что движутся всадники куда медленнее нашего: видимо, были они в полном боевом снаряжении, и лошади их не могли развивать такого аллюра, такого сумасшедшего галопа, каким неслись мы. 	Что-то тут не совпадало, но мне и это было по фигу. Наш клин - а мы с чернобородым скакали на острие его - еще прибавил аллюра, над полем разнесся вой - дикий, как если бы мчалась волчья стая - лава начала загибать крылья, чтобы стиснуть нас, а то и совсем охватить, смыкаясь с тыла, и рубить с трех сторон. Я успел еще оглянуться на своих; наверное же, они были моими, хотя ни малейшего соображения не было - чей же я сам сейчас, черти бы взяли, за что и против кого собираюсь тут срубать головы? Лица позади меня были спокойными, сосредоточенными, хотя в глазах светился азарт; словно мы выбежали в поле забивать голы, а не играть в кегельбан головами - чужими и своими. Наше знамя тоже пласталось по ветру, и было на его полотнище изображено не что иное, как дерево, изогнутое аркой. Ага, вот, значит, как! - то было последним осознанным обрывком мысли. Потом остались только - крик, дикое ржание, лязг клинков, шумные выдохи при ударе, сдавленные, проглоченные стоны, обычный шум сечи. Никто не мог одолеть. Потом разнеслась покрывавшая все прочие голоса команда; не понимаю, как можно было докрикнуть ее до каждого без усилителя, но ее услышали - судя по действиям. Заключались они в том, что все наши вдруг бросились врассыпную во все стороны сразу, лишь отбивая удары, но не ввязываясь в бой, и в центре остались одни черные конники со своим знаменем на явно укоротившемся древке. Они не стали преследовать нас - потому, наверное, что тогда весь бой разбился бы на парные поединки, но у них, вероятно, не было уверенности в том, что в поединках они окажутся сильнее. Они стали сбиваться в массу, может быть, для того, чтобы продолжить путь, чему мы явно намеревались помешать. И тут я услышал звук - знакомый, но для этой обстановки по меньшей мере неожиданный. 	Пока крутилась сеча, ни у кого не было времени - да и нужды - глядеть вверх. Новый звук донесся именно оттуда, и я поднял глаза. Пятерка самолетов входила в боевой разворот, начиная атаку. Очертания их были мне незнакомы; плоские, резко угловатые, они принадлежали, надо полагать, к технике более поздней эпохи, чем та, в которой обитал я в мире яви. Я ожидал привычной пулеметной скороговорки, но ошибся: в ход пошли ракеты и лазеры, с тяжелой кавалерией обошлись, как с танковым корпусом. Может, и правильно, не знаю, я удовлетворился бы и стрелковой снастью. Ракеты ложились на удивление точно. Черные всадники не ожидали такой атаки, и, похоже, авиация вообще оказалась им в новинку; началась паника. Самолеты повторили заход, третьего не понадобилось. Покачав крыльями в знак прощания, они скрылись. Хрипло запела труба самый приятный из всех сигналов: отбой. Мы медленно съезжались к знамени - оно маячило поодаль от места бойни. Когда я приблизился, чернобородый окликнул меня: 	- Ну, Остров, проветрился немножко после своих подвалов? 	Я не стал улыбаться ему в ответ. Спешился и, по примеру прочих, полез в заседельную суму: очень хотелось есть. Нашарил горсть длинно наструганного вяленого мяса и кожаную флягу, в которой бултыхалась жидкость. Приложился. Чернобородый - нимало не похожий на Борича, и тем не менее именно он - тоже соскочил с коня, вразвалку подошел ко мне. 	- Ну ладно, - сказал он примирительно. - Не свирепей. Видишь же, я в полном порядке. 	- Не знаю, - ответил я, прожевав и проглотив. - Если в порядке, то мог бы и сообщить. И сразу заняться Груздем. А ты затеял детские игры. Авиация против крестоносцев. Какого черта? Влияние тяжелого детства? Не наигрался вволю? 	- Детство тут ни при чем, - проворчал он. - Просто давняя мечта. Я тут разобрался предварительно: это другой вариант истории, не реализовавшийся. Они прошли Балтику, северо-запад, никакого тебе, понимаешь, Ледового побоища - и вышли на оперативный простор, на южные земли. Татары же в этом варианте пошли не на северо-запад, а к югу, германскими землями, галльскими краями... 	- Куда бы кто ни пошел - раз вариант не реализованный, что ж в нем резвиться? 	- Остров! - произнес он наставительно, даже палец подняв. - Ты не хуже моего знаешь: нереализованный - не значит нереализуемый. Мы же не знаем механизмов селекции вариантов и реализации. Нас не спрашивают, такую их мать... Вот я и решил на всякий случай подстраховать историю. 	Я еще отхлебнул и сплюнул. Убеждать его сейчас было бы потерей времени: Борич был весь еще налит адреналином; только что из ушей не капало. 	- А истребители-то зачем? 	Он пожал плечами: 	- Чтобы отбить у них охоту. От простой драки толку было бы мало: конечно, мы им вложили бы - но они опять пошли. А это для них - полная чертовщина. 	- Подумают - померещилось. Да и свидетелей не осталось... 	- Зато с нашей стороны - сколько угодно. А историческое оправдание у меня есть, я все заранее продумал. Нормальные гарпии - железные птицы с соответствующим вооружением... 	- Кстати - а откуда самолеты? 	- Оружие Четвертой Мировой. Из ВВС Тихоокеанской Федерации. Точное время указать не могу: это нереал, понятно. 	Я махнул рукой. 	- Ладно, обидно только, что заставил меня зря терять время. 	- А это еще как сказать... 	- Собирайся. Дела ждут. 	Борич отрицательно покачал головой: 	- Извини, но я отсюда - никуда. Сейчас, во всяком случае. - Он сладко потянулся. - Я ж тебе сказал: мечта всей жизни - вот так: в седле, по степи, и никакого над тобой начальства... 	- Махновец ты, - сказал я. - И узурпатор. 	- Не обидно. А узурпации никакой не было. Я к ним - он кивнул в сторону - явился очень удачно: в соответствии с преданием. И без всякого заявления с моей стороны тут же оказался избранным в вожди. Глядишь, еще князем стану. Да не колотись ты: это ведь второй уровень ПС, практически - без выхода в нашу явь. Нереал. 	- Силой тебя, что ли, умыкнуть? - подумал я вслух. 	- Побереги здоровье, - ухмыльнулся он, покосившись на свое воинство, усердно подкреплявшееся. - Прими, как добрый совет. А что касается Груздя... 	Он вроде бы замялся; я насторожился: 	- Ну, что еще у тебя там? 	Он ответил - уже другим тоном, деловым: 	- Помнишь - ты перед моим уходом говорил насчет проекции следа? 	Я кивнул. 	- Потому я и оказался здесь, на втором уровне. И кое-что разыскал. 	- Так... Ну давай, давай, не мотай нервы на катушку! 	- Собственно, из-за этого мне и-пришлось затеять всю драчку: оказалось, что в микроконе, где этот след находился, были крестоносцы. И я решил соединить приятное с полезным. Можешь успокоить свою совесть тем, что и ты приложил руку к тому, чтобы этот след добыть. 	Я невольно помахал кистью руки; тяжелый клинок основательно ее отмотал. 	- Может быть, ты перейдешь к делу? 	- Насчет того - где он? 	- След, конечно. Что он собой представляет? Скрыт где-то поблизости? 	- Если бы так, то был бы я сейчас около него, а не тут. Нет, с этой штукой все в порядке. Я подобрал ее, пока ты вытряхивал из себя пыль после скачки. На, гляди. 	Он сунул руку за пазуху и протянул мне старую кривую трубку. Курительную, конечно, не телефонную. Я машинально понюхал ее. 	- Хороший табак был. Но это не аргумент. 	- Это его трубка. В яви можно будет проверить: помню, есть такая фотография, на которой крупно - он с этой самой штукой в руке. А если так, то - ты сам понимаешь - он был здесь совсем недавно. Счет идет даже не на часы - на минуты, может быть... 	Это я и без него знал. В Пространстве Сна всякий может иметь при себе любой предмет из своей (да и не обязательно своей) жизни в Производном Мире; не сам предмет, конечно, в его материальном варианте, но его точную копию, состоящую из того, как мы для простоты называем, кью-вещества, или квази-вещества, из которого мы и сами тут сделаны - вещества, которого в яви просто нет. И такой предмет может существовать неопределенно долгое время - пока находится при тебе или хотя бы в поле твоего воздействия; он вместе с множеством других таких же кью-предметов составляет твой микрокон, твою персональную ячейку в Пространстве Сна. Но стоит тебе уйти из этой среды или, скажем, потерять вещицу - и все начинает медленно таять, так же, как кью-тело убитого или иным образом умершего в ПС человека, любого живого существа. Трубка была потеряна или выброшена; и она успела немного подтаять, это было видно и простым глазом. Сейчас, оказавшись в руках Борича, а потом и в моих, она снова стала возвращаться к нормальному виду. 	- Если ты прав, - сказал я, - то Груздь действительно был здесь недавно. По времени этого миникона, конечно. Так или иначе - это уже лучше, чем ничего. 	- Мне это представляется вот как, - сказал Борич. - Похоже, что взять-то они его взяли, но он сделал ноги. Так что теперь они ищут тебя - чтобы ты его не нашел, и ищут его - иначе все их старания впустую. 	- Что же: интересная весть. 	- И еще: они считают, что выйти на его след можно, начав с его жилья - с того места, где он уснул. 	- Гм, - сказал я. - Такая мысль вроде бы и у меня возникала. 	- Вот и реализуй. Только - не обижайся, я все же поопытнее - учитывай: тебя там могут на чем-то и подловить. Кинуть ложный след хотя бы. Да мало ли что. 	- Да, - согласился я, - это реально. 	К этому мгновению я пришел к окончательному выводу: мне нужно самому побывать дома у Груздя; только видя обстановку, в которой человек живет, можно составить о нем наиболее полное представление. Наверное, можно было попасть туда и наяву - учитывая, что нашим заказчиком была Служба. Но на это ушло бы время, а кроме того - я не мог бы действовать там в одиночку, мне, как говорится, смотрели бы на пальцы, а потом еще потребовали бы подробный отчет: что именно я заметил, и к каким выводам меня привел осмотр. Но в наши планы совершенно не входило обучать эсбистов нашей методике, так же, как мы не стремились углубляться в их ремесло. Как говорится, у них - своя кодла, у нас - своя. Так что обследовать жилище Груздя лучше всего здесь, в Пространстве Сна, где оно существует точно так же, как в Производном Мире: как было сказано выше, тут есть все. 	- Ну что же, - подал я Боричу руку, прощаясь, - а на тебя мне, выходит, рассчитывать не приходится? Ты что: уже навечно ушел? Пока я был там, твой футляр вроде бы оставался в сохранности. 	- По-моему, там, в Производном Мире, мне долго не протянуть. Канал возврата еле прощупываю, связи и вовсе нет. Но если тебе понадоблюсь - теперь знаешь, где меня найти. Пусти только сигнал по второму уровню - и что смогу, для тебя сделаю. 	- Спасибо, - сказал я. 	- Ну а потом, когда разберешься с ним, найдешь и возвратишь по принадлежности - приезжай сюда. Или туда, где я окажусь - в гости. Мы живем весело, вольно. Может, понравится. 	- Все бывает, - согласился я, хотя не очень-то в это верилось. - Ладно. Ухожу. 	- Счастливо, - напутствовал он. 	- Выведи меня. 	Борич стал трясти меня за плечи: 	- Эй, вставай! Просыпайся! Пора!.. 	И заклубился радужный туман - пелена между вторым и первым уровнями Пространства Сна. Я возвращался туда, где надо было выполнять задание. Заниматься серьезным делом, а не махать шашкой. И для начала - побывать в том месте, откуда ушел в Пространство Сна пресловутый Груздь.
 ДОМА И СТЕНЫ ПОМОГАЮТ
 	"Сукин сын Борич", - подумал я, сам того вроде бы не желая. 	Эта глубокая мысль возникла потому, что оказался я вовсе не там, куда, по-моему, направлялся, а у себя дома. Нет, я не вышел, разумеется, из Пространства Сна, и Борича винить, пожалуй, было не в чем. Просто мое собственное подсознание решило, видимо, что нужнее всего мне сейчас было - побывать именно здесь; решило - и распорядилось соответственно. Обычно мы с подсознанием живем дружно, иначе работать в ПС вообще было бы невозможно. Однако бывают и разногласия. В таких случаях в мире яви обычно верх одерживай я, зато в Пространстве Сна - оно. Как получилось и на этот раз. 	Но что я очутился дома - это бы еще с полбеды: всего лишь маленькая потеря темпа, которую я смогу без труда наверстать. Куда хуже было, что на диване в непринужденной позе сидела Люся И. и улыбалась так, словно только что получила беспроцентный кредит в долларах сроком на девяносто девять лет. Карабазо-барабазо, вот уж что некстати, то некстати. Какого черта?.. 	Мы с Люсей И. познакомились и подружились лет двадцать с лишком тому назад, и раздружились тоже за двадцать с чем-то до нынешнего дня; разница между "лишком" и "чем-то" составляла, помнится, года полтора. Происходило это совсем на другом меридиане, и какого рожна ей сейчас здесь понадобилось, было совершенно неясно. Получалось, что она затащила меня опять в семейный круг ПС, где мне сейчас делать было совершенно нечего. Кто и зачем вдохновил ее на такой демарш? 	Я вгляделся - и кое-что стал понимать. Судя по ее стартовой позиции, она - тут, в ПС - решила просто изъять минувшие двадцать с чем-то из оборота и продолжать так, словно ничто никогда и не прерывалось. Вот уж воистину - средь шумного бала случайно... 	Только в Пространстве Сна случайностей не бывает. Хотя причины и следствия нередко завязаны таким узлом, что и концов не найти. И чтобы уцепиться хоть за один из них, приходится порой изрядно повозиться. 	- Алло! - сказал я как можно более естественно. - Вот уж не ожидал. Чему обязан? Какой медведь проснулся? 	Не уверен, что она поняла, о чем, собственно, я спрашиваю. Но улыбка ее сделалась еще ослепительнее - пришлось даже зажмуриться. 	- Песик, - сказала она. - Ты ведь любишь свою косточку? Разве тебе не хочется погрызть ее? 	Эта кличка мне никогда не нравилась, но в те времена я терпел ее. Сейчас я зарычал, как настоящий пес - но только мысленно. Тут требовалась иная тактика. 	- Люся, - произнес я как можно ласковее, - я просто без ума от того, что ты пришла. Располагайся, как дома. Свари себе кофе, что-то покрепче имеется в баре. Я сейчас занят выше ушей, но скоро вернусь - и тогда мы спокойно посидим, как всегда. Уговорил? 	В прошлом, когда мы встречались, посидеть нам не очень-то удавалось: мы быстро переходили в горизонтальное положение. Я надеялся, что она и сейчас воспримет мое предложение именно так. Хотя ни тени желания у меня не было и - я знал - не будет. 	- Это все потом, - проронила она в ответ. - А сейчас приготовься услышать от меня разные неприятные вещи. 	Это было что-то новое. 	- Например? 	Люся И. откинула голову и поджала губы, прежде чем сказать: 	- Ты плохо ведешь себя, Пес. Ты очень плохо ведешь себя по отношению к своей дочери. Она ведь уже большая девочка. И ты сейчас ей очень нужен. Но она видит тебя крайне редко. И потому чувствует себя неуютно. Пес, ты должен уделять ей больше времени. Обязательно больше времени. Иначе потом горько пожалеешь. 	Я ожидал от нее чего угодно. Но уж никак не этого. 	- Постой, Люся... Ты о чем? Кто тебя прислал? Кто надоумил? 	Вопрос мой был целиком обоснован. Когда мы были знакомы с Люсей, у меня еще не было дочери, а когда появилась дочь - давно уже не стало Люси. Так что тут и впрямь был завязан какой-то узелок. 	Люся от моего вопроса просто отмахнулась. 	- Это совершенно неважно. Ты знаешь, что я права. Конечно, ты сейчас станешь говорить, что у тебя дела, дела, множество дел. У тебя всегда было множество дел. Но это совершенно не причина. И во всяком случае, из положения нужен какой-то выход. 	Люся - и поиски выхода? Раньше это не было ей свойственно; искать выход она всегда предоставляла другим. Я даже несколько опешил. 	- Ну хорошо, - сказал я, - какая-то правда в твоих речах есть. Вот я разделаюсь с нынешним делом, возьму отпуск - и целиком посвящу его дочке. Но... 	Она снова отогнала мои возражения ладонями, словно табачный дым. В свое время она изрядно курила. 	- Это никакой не выход. После отпуска будут снова дела, дела, дела... Кстати: у какого автора это было: дела, дела, дела... Хорошо звучит, правда? 	- Не знаю, - сказал я. - У Шекспира было - слова, слова, слова. 	- Ну все равно - очень похоже, правда? Да, так что я хотела? 	- По-моему, чего-то выпить. Банановый ликер, может быть? Или вишневый? Да не стесняйся, что за церемонии между своими людьми! 	Раньше это действовало безошибочно. На этот раз, к моему удивлению, она отказалась: 	- Потом, потом. Так вот... Ты вечно будешь в делах. Это вообще свойственно мужчинам, верно ведь? И тебе нужен кто-то, кто будет хорошо и внимательно смотреть за девочкой, воспитывать ее, наставлять уму-разуму... 	Господи, это ведь она себя предлагала - в наставницы! Ну просто с ума сойти. 	- Разве я не права? 	- Права, права... - пробормотал я машинально, думая совсем о другом. 	Конечно, никакой случайностью тут и не пахло. Кто-то разыскал Люсю в двадцатилетней давности и включил в игру. Вряд ли это потребовало труда: она была внушаема и управляема, был бы только мужик. Да, кто-то глубоконько забрался в мою биографию и основательно в ней порылся, ничем не пренебрегая. Как это действие сформулировать? Еще один способ давления на меня - через дочку? Это серьезно, таким не пренебрегают, нельзя. Не отмахнешься. Но раз уж она тут - надо выцедить из нее как можно больше информации. Может, она и проговорится - кто, где, когда - и так далее... 	- ...Песик! 	- Да, да! - спохватился я. 	- Ты совершенно перестал слушать - вечная твоя манера! Я говорю: сейчас ты отложишь все свои дела - на недельку, а еще лучше на две. Мы проведем это время втроем - я, ты и она. Она познакомится со мною, привыкнет, мы подружимся - тогда и продолжишь свои авантюры. Ты, кстати, сейчас чем занят? 	- Да так, - сказал я. - Зарабатываю на жизнь... 	Вот, значит, что. Отложить дела на пару недель. Заняться созданием семейного уюта. Ясно. 	- А кто это тебе подсказал - насчет моей дочки? 	- Подсказал? - Она высоко подняла красивые брови. - Да никто, по-моему, не подсказывал. Об этом же все знают, все говорят. 	- Все - это кто же? 	- Ну, Сережа, Володя... Все наши. Да ты знаешь. 	Я знал. Это и правда были ребята нашего круга - четверть века тому назад. Конечно, ни о какой своей дочке тогда и мыслей ни у кого не было. Совсем другими были интересы, они если и касались дочек, то чужих. 	- Конечно, - стараясь не очень фальшивить, произнес я. - Как я сразу не понял. Сережа, Володя, само собой. Ладно. В общем, я с тобой согласен. Именно так и надо сделать. Втроем, да. Значит, так: сейчас ты тут займись немного хозяйством, я отлучусь на полчаса... 	- Никуда я тебя не пущу. Я соскучилась... 	Она сладко потянулась. В былые времена мне хватило бы такого приглашения. Но не теперь. Мне не хотелось близости с нею. Даже во сне. Или тем более во сне. Что-то неприятное было в ее откровенном призыве. Но... я находился на службе. Если бы для обнаружения какого-то следа или доказательства сейчас понадобилось бы рыться в кучах гниющего, протухшего мусора на свалке - я принялся бы за эту работу без колебаний, хотя пахло бы там вовсе не удовольствием. Какая же разница?.. 	Я опустился рядом с Люсей. Обнял ее, стараясь, чтобы движение это показалось естественным, чтобы оно свидетельствовало о том, что я горю, плавлюсь в синем пламени необоримой страсти. Подыграть бывает нетрудно, если партнер сам настроен на действие - или хотя бы, в свою очередь, хорошо подготовлен, чтобы сыграть роль. "Интересно, - мелькнуло у меня в голове, когда я стягивал с нее одежду, а она умело изгибалась и поворачивалась, чтобы помочь мне, - интересно, много ли она репетировала? И с кем?" Тут же я внутренне усмехнулся: мне-то что? Слава Спящему - в Пространстве Сна болезни вроде бы не передаются... 	Бывают действия, которые увлекают, если даже начинаешь их без особой охоты. На какие-то минуты действие становится главным, независимо от его целей и последствий. Это как в еде - привлекательно не только насыщение, но и сам процесс. Я чувствовал, что время уходит; но в конце концов это было кью-время Пространства Сна, и его можно было не жалеть. Усталость не приходила, как всегда бывает в этом мире, где - если все нормально - постоянно чувствуешь себя исполненным сил. Одновременно я делал усилия - не имею в виду физические, - чтобы она первой ощутила утомление и расслабилась, тем самым позволяя мне взять инициативу на себя. 	Наконец я почувствовал, что такое время наступило. Она уже не в состоянии была обдумывать вопросы и контролировать свои ответы. Она засыпала. Это означало, что Люся вот-вот ускользнет от меня, окончательно уснув, уйдет в Квадрат Сна или еще куда-то, где ее ждут. Может быть, следовало бы проследить за нею, но сейчас мне нужна была прежде всего информация... 	- С кем ты была до меня? 	Люся сонно усмехнулась: 	- Не все ли тебе равно? Я же не спрашиваю о твоих бабах. Хотя знаю... 	- Что знаешь? 	- Эта... Ну, как ее... Черт, забыла. Смешно, правда? Ну да, он ведь так и говорил: я забуду... 	Да, она уже не контролировала себя. 	- Говорил, что забудешь. Кто? 	- Да тот самый... Он тоже иностранец. Но московский. Живет здесь. 	- Какой иностранец? Американец, немец, итальянец?.. 	- Такой... Ничего из себя. Приятный. Говорит смешно. 	Пустое дело. Она, похоже, заблокирована. 	- Чего он от тебя хочет? Любви? 	- Чтобы... была... дочка... - она говорила все медленнее, веки больше не приподнимались, язык поворачивался с трудом. - Ты очень любишь дочку. Пригласить ее... Он хотел. Но ее... пока тебя там нет... стерегут... 	Она длинно, заразительно зевнула. 	- Что еще ты знаешь? С кем знакома? 	- С деее... деревом корнями в сторону и вниз... Видала... Смешно, да? 	И Люся уснула, как мне показалось, окончательно. Но когда я начал вставать, тут же вскинулась настороженно - видимо, там, откуда ее направили и контролировали, был дан новый толчок. Они не могли установить прямой контроль надо мной: знали, что я сразу же почувствую. Поэтому ей не давали уснуть. 	Это могло означать лишь одно: меня старались взять в плотное кольцо, охота шла всерьез. И действовали не дилетанты-снивцы, а дримеры, столь же квалифицированные, как я сам. Вернее всего, не наши. Но ведь в Пространстве Сна нет границ... 	Я поспешно одевался. 	- Ты куда? - требовательно спросила она. 	- Отдохнешь еще полчасика. Мне нужно съездить - доложить, что в ближайшие дни на службе не появлюсь. Возьму отгулы - там у меня набралось их с полмешка. А ты тем временем ну хотя бы стол накрой, посмотри в холодильнике - чем закусить... 	- Да я принесла полную сумку. 	- Ну и у меня что-то есть: не голодаю ведь. А я мигом! 	Не дожидаясь новых возражений, я бросился из квартиры, на ходу пытаясь раскрутить подсознание, чтобы оказаться подальше отсюда - и поближе к тому барскому дому, где в Производном Мире проживал разыскиваемый нами господин Груздь.
 ВИЗИТ НЕЗВАНОГО ГОСТЯ
 	Я не раз проходил и проезжал мимо этого дома на Кутузовском, но бывать в нем мне еще не приходилось - и наяву, скорее всего, не придется. Мне это, собственно, вряд ли когда-нибудь еще понадобится. 	Переход в нужную точку пространства-времени прошел без помех: технология его была простой, потому что время оставалось нашим собственным, да и пространство было тем же самым. Надо было только следить за тем, чтобы не отклониться от намеченного мною времени выхода: от предыдущей ночи, когда все обитатели квартиры сами находятся в Пространстве Сна - но в других местах. Наткнуться на кого-либо из них даже в ПС было бы крайне неприятно: события и тут порой принимают самый нежелательный оборот - вплоть до столкновений с милицией, которая в Пространстве Сна занимается тем же, чем и наяву (расшифруйте это заявление, как вам угодно). Конечно, противник мог бы перехватить меня и здесь; но вряд ли ему - или кому-либо из них - могло прийти в голову, что я стану наносить в ПС визит, который вроде бы даже проще было осуществить в ПМ, в мире яви. 	Соображения мои, видимо, оказались верными, потому что я беспрепятственно вошел в нужный подъезд, поднялся, пренебрегая лифтом, по лестнице (тут это не заставляет даже запыхаться: наше кью-тело не обладает массой, следовательно, и инерцией, и того, что называется физической усталостью, мы чаще всего вообще не ощущаем - если только она не является конструктивной частью эпизода) и бесшумно отворил дверь в квартиру. Дверь была не заперта, как я и заказывал. 	Внутри было тихо; спящие тела не представляли опасности, их кью-составляющие блуждали в это время в далеких, надо полагать, районах континуума. Возможно, с кем-либо из них мне потом придется искать встреч именно там; но не здесь и не сейчас. На этот раз никто не должен меня беспокоить. 	Бесшумно приотворяя двери, я без особого труда добрался до кабинета. Вошел. Включил свет. Прежде всего - на всякий случай - приоткрыл одно из окон: обязательная мера предосторожности, когда действовать приходится в замкнутом пространстве. Хотя обычное наше занятие в ПС - установление научных фактов, но и при этой работе нередко возникают, мягко выражаясь, деликатные ситуации. Потом я подошел к удобному креслу - из тех, что принято называть клубными, - сел и принялся с интересом оглядывать помещение. 	Обстановка меня не особенно интересовала: люди такого ранга, как Груздь, следуют, как правило, принятым в их среде канонам и заботятся прежде всего о престиже, а не об осуществлении требований своего вкуса или затаенных желаний. Эта комната не являлась исключением. Тут надо было искать не формы, но содержание их. Этим я и занялся. По принципу: от простого к сложному. 	Начал с книжного шкафа. Сразу можно было заметить, что содержимое его делится на две части. Из пяти полок на трех верхних стояли дорогие - в коже и с позолотой - издания, корешок к корешку, плечо к плечу, напоминая почетный караул при встрече Очень Важной Персоны. Похоже было, однако, что их не часто читали. Если читали вообще. 	Зато две нижние являли полную противоположность верху. Разноголосица обложек, переплетов, авторов, времен издания, тем, жанров - всего на свете, что только может отличать одну книгу от другой. Опустившись на корточки, я принялся вынимать и рассматривать тома, один за одним. Это было интересно и ничем не отличалось от привычных научных занятий в Пространстве Сна, когда, не имея прямых доказательств, стремишься набрать побольше косвенных, чтобы прижать все-таки упрямый факт к стенке и выбить из него чистосердечное и полное признание. Не очень научная терминология, правда? Однако всякая научная работа есть следствие, сыск, судебный процесс и - в заключение - приговор. Приговор гипотезе, теории, концепции - полное оправдание или смертная казнь. Вот и сейчас я искал если не доказательств, то, во всяком случае, следов для их поиска. А следы остаются везде - надо только уметь увидеть их и зафиксировать. Наверняка какие-то, условно говоря, отпечатки были и здесь. 	Что же мы имеем? Я вынимал книгу за книгой, раскладывая их по стопкам, сортируя: они должны были дать мне если не всю палитру интересов исчезнувшего Груздя, то хотя бы основу ее. Получалась любопытная картина. Были хорошо представлены книги о прошлой войне: Симонов, Бек, Бакланов, Быков, Бондарев, Некрасов - но ни Владимова, ни Гроссмана не оказалось. Дальше: Булгаков - однако не романы, а драматургия. Русской классики не нашлось; впрочем, она, вероятно, располагалась на верхних полках, в почетных пенсионерах. Советский роман: Катаев - вещи до шестидесятых годов, Каверин - то же самое, Эренбург - "Буря", но не "Оттепель", и не ранние вещи - и далее в таком вот духе. Зато богато: Проскурин, Астафьев, Иванов. Так. Еще? Детективы; но исключительно переводные, американские, отечественных не замечено. Стаут, Гарднер, шотландец Алистер Маклин, а также все о Шерлоке Холмсе. Чейза я не увидел. Зарубежный роман? Гм. Драйзер. Джеймс Олдридж, на родине не весьма известный. И Андре Стиль - это кто? Луи Арагон, "Коммунисты". М-да... А это что за автор? Какая прелесть! Одни названия чего стоят: "Вопросы ленинизма", "Экономические проблемы социализма в СССР", "Доклад о проекте Конституции Союза ССР" - на Чрезвычайном VIII съезде Советов 25 ноября 1936 года! Чудеса, да и только. 	А тут, в самом уголке? Господи, вот уж не ожидал! Старые, читаные-перечитанные, затрепанные детские книжки, давным-давно изданные. Когда самого Груздя еще не было на свете. Довоенные еще издания. Рабле - в переложении для детей. Рони, "Приключения доисторического мальчика". Ну и, конечно, мушкетеры, рассыпающиеся на отдельные страницы. Память о детстве, о родителях? Так или иначе, книжки эти здесь сохранялись. А что толку? 	Хотя, если подумать, какой-то прок все же был: память подсказывала, что вот такую же, - если не эту самую, то, во всяком случае, очень похожую книжку я нашел в древнем макроконе, незадолго до начала розыска Груздя. Так что они могли находиться в какой-то связи. 	От книг я перешел к беглому обзору того, что висело на стенах. Один акварельный пейзаж. Похоже - изображение его собственной дачи. Для увековечения, так сказать. Несколько фотографий: хозяин дома с некоторыми весьма известными людьми, российскими и другими. Дань понятному честолюбию. Какие-то парижские виды, не Елисейские поля и не Эйфелева башня, но укромные уголки - средневековью домики, узкая булыжная улочка. Еще вид неизвестного происхождения: громадные, странного вида деревья, ручей петляет меж ними. Выполнено, кажется, фломастерами, в уголке - неразборчивая подпись, но не Груздя, начинается на М, работа явно не профессиональная. И еще вид, но в другой манере: степь с редкими зелеными купами, и горная гряда голубеет далеко на горизонте. Что за местность - не оговорено. Вот и вся галерея. Что дальше? Африканские маски - вероятно, привезенные из поездок, скорее всего в те места, где их производство поставлено на поток. Но уж больно грубо сделаны маски. Слишком грубо для подделок. Ну, в конце концов, мне это безразлично. Говорит разве что о вкусе хозяина. 	А на письменном столе - подставка с полудюжиной трубок и зеленый фирменный кисет с голландской "Амфорой". Я понюхал: запах был тот же, что и на втором уровне ПС, в трубке, которая, естественно, осталась там: я не мог бы унести ее, если бы даже захотел, она никак не была связана с моим жизненным опытом, и я мог сохранять ее лишь до первого перехода. Я осмотрел трубки, что стояли здесь: та была одной из них. Я повертел ее в пальцах и поставил на место, окончательно поверив в то, что Груздь действительно побывал там и, возможно, его спугнули крестоносцы - или он сам торопился по своим делам куда-то в другие измерения Пространства Сна. 	Узнать бы еще: в какие именно? Пока я не нашел ничего нового. Однако не все еще потеряно. Пошарим-ка в ящиках... 	Ящики были, разумеется, заперты - там, в Производном Мире; здесь, в ПС, все тамошние ухищрения не срабатывают, здесь и своих хватает. Я стал выдвигать один ящик за другим. Бумаг оказалось очень немного; вероятно, деловая переписка хранилась на дисках, они же - в сейфе. Я его пока не обнаружил, но был уверен, что стальное хранилище скрывается за дачным пейзажем. Ничего, доберемся еще. Времени хватает - поскольку его тут просто нет. Единственным интересным, что мне удалось найти, кроме наивных и трогательных писем, нацарапанных детскими каракулями в давние времена (дети его, я знал, давно уже выросли), оказалась старая, почти совершенно выцветшая фотография. На ней мальчик лет десяти, основательно укутанный в меховую шубейку, стоял на коротеньких лыжах на фоне дома - судя по облику, построенного где-то в конце двадцатых - начале тридцатых годов. На стене дома виднелась табличка, свидетельствовавшая о том, что дом располагался в Большом Карпатском переулке, и я на всякий случай крепко вбил название и вид дома в память: никогда не знаешь, что и когда может вдруг понадобиться, - а также и самого мальчика. Снова память о детстве? Груздь, видимо, был сентиментален - как всякий жестокий человек, а добрым его, судя по карьере, назвать было бы трудно. Были также какие-то наброски, я пробежал глазами страницу-другую; видимо, Груздь раздумывал о своей будущей книге, сейчас кто только не пишет книг. Конечно, это тоже была информация; ясно, однако, что далеко в Пространство Сна он ушел не ради поисков материала для своего творчества. Если, конечно, он ушел сам; но в версию с похищением я все еще до конца не верил. 	Да, ящики стола меня основательно разочаровали. 	Я обратился к услугам сейфа, который действительно обнаружил за акварелью с дачей. Он, однако, оказался под метелку пустым. Это, впрочем, меня не весьма удивило: в яви тут побывали люди из СБ - увозили тело в больницу и, конечно, наложили лапу на все, что могло представлять не чисто семейный интерес. Были, так сказать, в своем праве. И это тоже - моя ошибка: для поиска в квартире Груздя надо было выбрать более раннее время, когда в Производном Мире он еще не уснул; тогда все еще лежало на своих местах. Пожалуй, придется так и сделать: явиться сюда вторично - ну, скажем, неделю тому назад. И повторить осмотр.
 ЧТО, ГДЕ, КОГДА?
 	Только после этой, так сказать, предварительной части я решился наконец перейти к главному: к личному компьютеру Груздя. 	Он стоял здесь, на специальном столике, вполне современная машина, хотя и не последний крик. Это было мне понятно: Груздю по карману было бы установить и самую последнюю супермодель с без малого мгновенным быстродействием и памятью, в которой уместилась бы вся известная нам история человечества; однако к своим машинам привыкаешь, успеваешь приноровиться к их характеру, сглаживать недостатки и наилучшим образом использовать достоинства, и потому вовсе не спешишь гнаться за модой. Такая машина - как бы член семьи. 	Я осторожно, с невольным уважением присел на удобное кресло-вертушку. Открыл клавиатуру и не без робости, мне вовсе не свойственной, включил. 	Все на первый взгляд показалось нормальным. Набор программ смело можно было назвать стандартным. Я убедился в этом, бегло просматривая файл за файлом. Все как у людей. За исключением, пожалуй, двух дирекций. 	Первая называлась "Examination", вторая - "Suicide". 	И та, и другая оказались основательно защищенными. С первой я провозился более получаса, изобретая все новые и новые пароли; ни один не подошел. Пришлось призвать на помощь весь мой опыт компьютерного взломщика. В голове стало уже неприятно шуметь, когда машина наконец нехотя уступила и я без всяких угрызений совести проник в хранилище чужих секретов. Сложности на этом не окончились: два первых файла уничтожились, едва я попробовал заглянуть в них. Файлы были, так сказать, заминированы на неизвлекаемость. Это заставило меня еще поразмыслить. Зато в третий, последний файл я вошел уже без происшествий. 	Мне явственно послышался шум. Он доносился из кабинета, а не с той стороны, где вроде бы скрылась она. 	Я мгновение колебался: тихо улетучиться или?.. Но увидеть, кто там шебуршит, показалось очень интересным. И я направился в кабинет, стараясь ступать бесшумно. Вошел. Нет, там никого не было. В тот миг. В следующий - они появились. 	Два человека - я различал только их очертания - стояли возле двери; я не слышал, как эти люди вошли, но, быть может, они и не входили, а возникли именно на этих местах. 	Они были вооружены: слабый свет из окна отблескивал на вороненом металле их автоматов. 	Возможно, меня выследили, а может быть, люди эти не имели ко мне отношения и были, например, просто грабителями. Выяснять это у меня не оставалось ни времени, ни охоты. Они уже заходили с обеих сторон. Тот, что был справа, обогнув письменный стол, добрался до книжного шкафа. Но начал сверху. Тяжелые тома посыпались на пол, шум был - как от обвала в горах. 	Второй же только сейчас заметил меня: я стоял, полуприкрытый дверью, не делая ни единого движения. Он - скорее всего непроизвольно - крикнул: "Стоять!" и повел стволом в мою сторону. Тот, что потрошил книги, резко обернулся ко мне. 	Надо было уходить по-срочному. То есть - не зная заранее, где ты окажешься. Это не входило в мои планы, так же, как весь только что завершившийся эпизод. Но выбирать не приходилось: один из них уже вскинул автомат и целился в меня, а пуля остается пулей и в Пространстве Сна. Мне же требовалось не менее секунды, чтобы откланяться. 	Не успею. Нет, не успею... 	Я вытянул руки. В каждой из них было сейчас по тяжелому пистолету. Некогда было - определять их данные; но красное пятнышко, возникшее на груди одного из атаковавших, подсказало мне, что на сей раз меня наделили оружием из какого-то близкого будущего. Мне же требовалось лишь одно: чтобы оно стреляло. 	Первыми все-таки начали они. Их оружие било шепотом, но стеклянный дребезг и щелканье пробиваемого пластика за спиной показали, что пули поражали не хуже, чем если бы автоматы грохотали, как гаубичный дивизион. Я понял, что компьютер приказал долго жить. 	Однако прицельность у моих лазерных была лучше. Сказывался, видимо, технический прогресс. 	Один неизвестный упал; другой отступил на шаг и взмахнул рукой: бросил гранату. Сам же укрылся за изгибом коридора. 	Но я был уже готов к рывку: нужная секунда истекла. 	Такое умеем только мы, дримеры: менять место и время мгновенно, без раскачки. Далеко, правда, таким способом не уйдешь. Но мне далеко и не нужно было. Я выплеснул энергию - и спальня вместе с людьми сморщилась и потекла куда-то в сторону, я же - в другую, неизвестно куда, успев лишь заметить промелькнувшую мыслишку о том, что из целенаправленного планового поиска получаются на этот раз свежесваренные сапоги всмятку. 	Последнее, о чем еще я подумал перед броском, было: в разговоре с женой Груздя я узнал немало вещей, о которых следовало серьезно поразмышлять. И кое-что дополнительно установить. Теперь я хотя бы знал, о чем нужно спрашивать и где искать ответы. Если только Груздь, исчезая, не позаботился вычистить и те компьютеры, в которых должны были храниться интересующие меня данные. 	Заведение, о котором я сейчас вспомнил, существовало в системе Министерства здравоохранения столь же условно, как была условной наша Клиника проф. засл.д.мед. Сокольникова. Было оно основано после одного-другого печального происшествия в коридорах власти, когда недостаток сведений о физическом и психическом состоянии государственных мужей приводил к крупным неприятностям и внутри страны, и за ее рубежами. Тогда и возникла идея, реализованная достаточно быстро: создать некий центр, который постоянно и неотрывно следил бы за параметрами состояния важных (не обязательно официальных) персон не путем допроса допущенных к ним медиков, но способом непрерывного считывания данных непосредственно с наблюдаемых объектов. Человек, если только он не наглухо заэкранирован, постоянно генерирует поля, интерпретируя которые, можно понять о нем все; нужно только эти поля улавливать, записывать и правильно анализировать. Последним занимаются, конечно, компьютеры; батарее этой конторы мог бы позавидовать и Генштаб, и СБ - если бы они знали о существовании заведения (правда, насчет неведенья СБ последние события заставляют меня усомниться). Запись - элементарная техническая задача: записать можно все, что уловлено. Уловить - вот главное. Мне приходилось пару раз бывать в этом офисе, но я не специалист и объяснить членораздельно, каким образом они это делают, не могу; знаю только, что это не имеет отношения к системе "жучков", скрытых приемников излучения и всему такому; способ этот охраняется куда строже, чем самые взрывчатые государственные тайны, но он существует и работает. И я предположил, что Груздь входил в число лиц, которые такому контролю подвергались. С другой стороны, было очень вероятно, что сам он о существовании подобного наблюдения не знал, как не знает о нем и большинство остальных шишек. А если не знал, то, следовательно, и не пытался вломиться в их компьютеры, чтобы устранить всю информацию о себе. Впрочем, если бы даже пытался, вряд ли у него что-нибудь получилось. 	Вот на их помощь я сейчас и рассчитывал, поскольку отношения между нашими ведомствами были весьма дружескими, а проблема Груздя интересовала их, полагаю, никак не меньше, чем многих других - и нас в том числе. 	Я понимал, что не смогу получить нужные мне данные сразу же: связь через подсознание - далеко не самый надежный и быстродействующий способ общения. Но другого способа у меня просто не было. И сейчас главное было - поставить вопрос. Пусть они там, в яви, подсуетятся, если хотят, чтобы мы не опростоволосились. 	На этот раз мне никто не помешал, и я оказался в нужной мне точке связи. В месте, совершенно свободном от посторонних влияний. Таких мест в Пространстве Сна немало, нужно только их знать. 	Я расположился поудобнее: разлегся на мягкой, сухой траве и, медленно вдыхая витающий здесь приятный летний аромат черт знает каких цветов, начал медитировать, стараясь загнать мой вопрос в подсознание - чтобы в Производном Мире, в Институте смогли уловить и расшифровать его как можно правильнее. Я знал, что тело мое находится там под постоянным контролем всех тех приборов, которыми Пункт связи был уставлен так, как бывает загромождена квартира коллекционера антикварной мебели. 	Кажется, мне это удалось. Мало того: у меня неизвестно откуда возникла вдруг уверенность, что нужный материал будет передан мне через курьера достаточно скоро. 	Опять-таки - это был единственный способ сообщить мне то, что меня интересовало. Можно было, правда, просить, чтобы меня немедленно разбудили - тогда я узнал бы все из первых рук. Но после этого мне пришлось бы отдыхать в яви не менее суток; этого не мог себе позволить я сам, и не мог разрешить мне никто другой. Время яви по-прежнему оставалось в слишком большой цене. 	Выйдя из транса, я решил еще какое-то время побыть здесь: уж очень тут было хорошо, а я все-таки порядком устал. Усталости ведь подвержено не только тело; дух, правда, устает медленнее - но и восстанавливается далеко не так быстро, как происходит это с мускулами, костями, нервами и прочими принадлежностями Производного бытия. 	Я расслабился. Было прекрасно. 	Но только несколько мгновений. Моя вина: я не потрудился сообразить, что нахожусь в точке СП, координаты которой могут быть известны противнику с такой же точностью, как мне или связистам Института. И что мой канал связи может контролироваться не только друзьями. 	Меня снова подкараулили; не впервые, к сожалению. 	Пространство вокруг меня свернулось, словно меня запихнули в мешок. И куда-то потащили. 	Порадоваться можно было разве что тому, что при подобной транспортировке в Пространстве Сна не трясет. 	Пустячок, но приятно.
 ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 КОМНАТКА
 	Времени для серьезных размышлений у меня сейчас не было - во всяком случае, так я полагал. Но одно было ясно уже теперь: в этот макрокон я попал не случайно, в предыдущем эпизоде была, вероятно, всего лишь одна возможность избежать проигрыша - и я нашел ее чисто подсознательно. Вероятно, перекрыть мою тропу они не смогли (наши противники, так же, как мы, умели в Пространстве Сна еще далеко не все, что хотелось бы), но знали, куда именно я смогу попасть, воспользовавшись выбранным путем, и попытались перехватить меня хотя бы в конечной точке. Сейчас они уже знают, что и этот замысел не оправдался; им известно, где я нахожусь, и они отдают себе отчет в том, что я настороже и не поддамся на какую-нибудь простенькую провокацию вроде, например, внезапно открывающегося выхода неизвестно куда. Такой возможностью я, разумеется, не стал бы пользоваться, но в то же время мне хотелось, чтобы она возникла. И не только потому, что это подтвердило бы правильность моих рассуждении, но - главное - предложенный выход дал бы мне шанс сориентироваться в путанице континуумов: ясно же, что меня постараются увести подальше от тех плоскостей, которые мне нужны - и, значит, мне надо будет искать путь в противоположном направлении. 	Пока я рассуждал так и приводил себя в порядок, прошло не менее получаса. Никаких выходов не открывалось. Больше ждать я не мог: из всех моих заданий пока ни одно не приблизилось к разрешению, напротив - меня забрасывало куда-то все дальше. 	Приходилось снова прибегнуть к Квадрату Сна, и причем дважды - чтобы перенестись на этот раз уже в ПС третьего, а не второго уровня. Переход неприятный, но сейчас другого способа просто не было.
 	Странное ощущение возникло у меня. Словно Пространство Сна, окружавшее меня, как-то отдалилось, отступило и вместо него возникла другая среда, неопределенная, зыбкая, где ничто не оставалось устойчивым, но колебалось, меняло очертания, краски; рождались непонятные звуки, тоже зыбкие, дрожащие, накладывающиеся один на другой. Я невольно потрогал ладонью лоб; нет, температуры, похоже, не было, только весь я взмок, как если бы обильно вспотел после хорошей разминки. 	Когда я вытирал лицо, что-то легко царапнуло по коже. Я разжал пальцы и глянул. Это была записка. Клочок кью-бумаги, попавший мне в руку неизвестно каким образом. 	Записка, врученная в Квадрате Сна? 	Машинально я развернул ее, чтобы прочесть написанные от руки круглым, четким, безличным почерком слова: 	"Хороший завтрак и важный разговор ждут вас сегодня в одиннадцать часов дня: переулок Марка Аврелия, дом три, квартира два, первый этаж, звонить восемь раз. Убедительно просят не опаздывать. Отнеситесь к приглашению серьезно". 	Вместо подписи стояло: "Известный друг". 	Плоскость, в которой я находился, где-то вне моего сознания пересеклась с нужным мне континуумом. Люди из Института не могли войти со мной в контакт как раз потому, что я находился в ГПС - Гиперпространстве Сна; для того, чтобы дример мог проникнуть из яви непосредственно в это пространство, нужна была техника, какой Земля еще не обладала, - однако возможным оказалось перебросить клочок бумаги, в котором мне указывалось какое-то направление. Иного объяснения я не видел. Противник? Эту мысль я сразу отмел: имей они возможность добраться до меня хотя бы таким способом, они не ограничились бы запиской, предпочли хотя бы иголочку с ядом или что-нибудь в этом роде. Нет, это все-таки были не враги. 	Так или иначе, я сразу понял, что поеду. И вовсе не из-за обещанного завтрака, хотя голоден я был донельзя, и ни по какому исчислению нельзя было бы установить, как долго я уже не ел. Но я - тот, каким я чувствовал себя в этом воплощении - точно знал, что это было очень давно. 	Когда же именно? 	Я принялся вспоминать и обнаружил, что успел прожить немало лет и испробовать великое множество всяких занятий. Если раскрыть мою трудовую книжку (я не без удивления нащупал ее в кармане) наугад, можно было бы убедиться, что мне в самые разные годы довелось побывать в сыщиках, выступать проповедником государственной религии (хоть убейте, не знаю, что это такое), кинорежиссером, мастером по вязальным машинам, слесарем-лекальщиком, столяром-краснодеревщиком и еще мало ли кем. И в один прекрасный день оказаться у разбитого корыта. 	(Я не очень доволен был своим обликом в ГПС. Но, честное слово, не я его выбирал. Не знаю, кто.) 	Далее - не так давно меня вытряхнули с последней работы за очередное несогласие с начальством. Трудовых сбережений в заначке не оказалось: не потому, чтобы я не трудился, но вследствие того, что совершенно не был способен сберегать. 	Короче говоря, я обнаружил, что денег у меня нет, хочется есть, и что я даже не против небольшой выпивки - если сыщется желающий угостить. 	(При этом я совершенно не знал: в каком городе и какой стране нахожусь, в каком времени, и даже - как выглядят деньги, которых мне так не хватало, и что именно такое здесь подают тем, кто заказывает выпивку.) 	Я посмотрел на телефон, стоявший на полу на расстоянии вытянутой руки. Он не был похож на известные мне аппараты, но в том, что это именно телефон, я был совершенно уверен. Я помнил, что его отключили три дня тому назад за неоплату счетов. 	Я медленно просканировал комнату взглядом в надежде увидеть что-то, что можно было бы сдать за сумму, достаточную для удовлетворения хотя бы самых примитивных потребностей. Но не обнаружил ничего, кроме странного зеленого куста, росшего в объемистой кадке и оказавшегося у меня за спиной. Где-то я его уже видел. Но для еды он был совершенно непригоден, и я не стал уделять ему внимания. 	Какие еще были у меня возможности? Я мог навестить кого-нибудь из приятелей; у меня они наверняка были. Насчет выпить - не знаю, но покормить как-нибудь покормили бы. Однако моя гордость внезапно запротестовала против такого образа действий. 	Можно было также выйти на улицу и кого-нибудь ограбить. У меня есть прекрасная игрушка - пистолет, который даже днем принимают за настоящий, а уж в темноте я и сам начинаю верить, что он способен выстрелить. Но осуществить эту простую идею мешало мое уважение к закону. Даже когда все прочее исчезало из обихода, у меня оставалась спокойная совесть, и я не хотел лишаться последнего достояния, с которого, кстати, не приходится платить никаких налогов. 	И, наконец, заключительной возможностью было - отправиться на свидание, назначенное мне в записке. 	Чтобы окончательно решиться, пришлось преодолеть некоторое внутреннее сопротивление. Так низко я еще не пал, чтобы позволить манипулировать мною при помощи куска хлеба. Нет, но это было интересно и загадочно. А загадочное влекло меня с детства. По характеру я романтик. Оттого и обожаю ругаться с начальством. 	Так или иначе, я почти сразу понял, что поеду. 	Собирался я недолго. И уже через несколько секунд оказался у двери. Вошел в лифт, стремительно рванувшийся вверх. Вышел в подземелье, отделанное мрамором, там росли пальмы, и оно напоминало большой зимний сад. Рядом, в зале, шло кино. В саду толпилось много людей, чертами лица напоминающих японцев; они делились на пары и, лежа между пальмами, занимались, похоже, любовью (было полутемно, и я не совсем уверен в том, что понял их движения правильно). Я тоже был японцем и обнял китаянку, медленно танцуя с нею что-то непонятное, потом прижал ее к себе с силой и ощутимым желанием, она тоже обняла меня, повисла на мне, оторвав ноги от пола, но для нас не нашлось свободного места, и к тому же она боялась родителей, находившихся где-то поблизости. Мы с нею были героями фильма, шедшего в это время в зале. Потом фильм закончился, мне понадобилось в туалет, а она побежала к родителям. Затем я ждал ее на проходной, перед лестницей, что спускалась в метро. Ее долго не было, и я начал уже бояться, что она прошла тут раньше меня, но наконец увидел ее за стеклами - в черной шубке, с белыми крыльями за спиной, она торопилась и улыбалась мне. В проходной за столом сидел брат моей давней знакомой, в которую я был влюблен в молодости. Он кивнул мне и подал пистолет, рукояткой вперед. Я сунул его в наплечную кобуру. На всякий случай постоял у подъезда, оглядываясь. Темнело. Улица была немощеная, извилистая, застроенная одноэтажными маленькими - в три окна каждый - домиками с палисадниками и мезонинчиками. Две старухи на лавочке, равномерно сотрясавшие воздух, на миг умолкли, оглядели меня и, не найдя ничего интересного, снова открыли шлюзы. Я вежливо кивнул им и пустился в путь. 	Я никогда в жизни не бывал в этом городе - вероятно, его вообще не существовало в Производном Мире; не знал, естественно, и о переулке Марка Аврелия. Тем не менее шагал уверенно, словно что-то вело меня. Дошел до трамвайной остановки; ждать пришлось долго. В конце концов вагон подошел - дребезжащий, угловатый, с лавками вдоль салона. Номер маршрута был "Ъ". На предпоследней остановке (я знал откуда-то, что она предпоследняя) уверенно вышел. Там, правда, заколебался - было уже совсем темно - и прибегнул к помощи прохожего. Тот лишь ткнул пальцем. Переулок оказался рядом. 	Я глянул на уличные часы, полагаясь на них, правда, не более, чем на клятвы уличной девицы в вечной любви. Судя по стрелкам, назначенное мне время уже почти наступило. Без труда найдя искомый дом, я подошел к нужной двери и восемь раз, как было указано, нажал кнопку. 	За дверью послышались негромкие шаги. Стихли. Прошла секунда, другая. И дверь распахнулась. Я глубоко вдохнул воздух и вошел.
 НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ
 	Мое ожидание чего-то чудесного начало гаснуть стремительно, словно огонек зажигалки, в которой кончился газ. И в самом деле: на то место, в котором я рассчитывал оказаться - заведение, в котором кормят, - увиденное ну никак не походило. 	Не без недоумения оглядывал я убогую комнатку, в которой очутился. Не знаю, как остальная часть квартиры, но в этой комнате, похоже, не жили, да и вряд ли это было возможно. С серых стен свисали клочья некогда ярких обоев; на обнажившейся штукатурке местами виднелись неопровержимые признаки обитания клопов, в единоборстве с которыми человек обычно проигрывает. Два стекла в раме голого окна треснули, по наслоениям грязи на них, а также и на полу, можно было изучать историю; уверен, что там нашлись бы и следы сажи от костров первобытного человека. С потолка - высокого, лепного, несовременного - свисала одинокая лампочка без какого-либо абажура, удерживалась она на тонком телефонном проводе. Лампа, правда, судя по величине, тянула ватт на полтораста. Пол когда-то был паркетным, но сейчас паркетины сохранились только в редких местах - островки в море черного пола, крашенного в последний раз, похоже, при жизни прадедов. Из мебели в комнате стоял неожиданно кокетливый столик - восьмиугольный, инкрустированный красным и черным деревом, - к сожалению, страшно запущенный; на нем возвышалась консервная банка из-под тресковой печени, полная окурков. Были еще в комнате два стула - венский, а второй - тяжелый, полумягкий, с продранной и вытертой кожаной обивкой. Больше всего в комнате лежало книг - стопами и просто кучами они располагались во всех углах, пыль покрывала их мощным пластом, и разобрать хоть что-нибудь даже на обложках было совершенно невозможно. Рядом с одной из книжных куч находился картонный ящик, судя по размеру и надписям - от телевизора "Sony" с экраном 21"; был он с верхом заполнен письмами, пожелтевшими, надо думать, от времени. В одном из углов приютились две старых (без ствольной накладки) русских мосинских трехлинейки без штыков, подле них валялась ковровая сума - старая, местами вытертая до основы и, похоже, пустая. 	Вот и все, что находилось в комнате, если не считать людей, из коих я составлял ровно половину, а также и единственного представителя животного мира, также присутствовавшего здесь. 	Второй представитель рода людского воплощался в высоком, смуглом, черноволосом человеке с тяжелым, властным взглядом и хмурым выражением лица. Человек этот был одет в длинную тунику, доходившую ему до колен, поверх которой был накинут плащ из каких-то шкурок серого цвета с короткой шерстью; и окраской, и ворсом шкурки напоминали мышиные - хотя первые обладатели их были наверняка несколько крупнее, и если и принадлежали к мышам, то разве что к летучим. На ногах человека были сандалии, а на голове - бахромчатая налобная повязка, опоясывавшая чело раз пять, а может быть, и больше, в волосах торчали два пера неизвестной мне птицы. Впрочем, все это одеяние было как бы размыто, растушевано, не имело четких очертаний; зато тяжелые диски (желтого металла, как написали бы в милицейском протоколе; но у меня не возникло никаких сомнений в том, что они были просто золотыми) виделись совершенно четко. Длинное копье, на которое человек опирался, тоже было украшено перьями - как мне показалось, позаимствованными уже у другого вида пернатых. В общем и целом человек производил впечатление весьма и весьма внушительное. 	Что же касается животного, находившегося, рядом с ним, то это была, несомненно, лама - белоснежная лама, надменно взирающая на мир - быть может, потому, что в ушах ее тоже блестели золотые кольца, круп же был покрыт накидкой из какой-то ткани пурпурного цвета. Хотя, как я уже упомянул, облачение человека не имело резких очертаний, не делилось на части и порою возникало впечатление, что оно соткано из осеннего тумана и цвет его порой тоже становился как бы туманным, - лицо виднелось четко, ясно, словно было даже чуточку подсвечено изнутри, и ярко-черные глаза глядели на меня с неприятной пристальностью, хотя губы его в то же время изображали доброжелательную улыбку. Взгляд и улыбка настолько не соответствовали друг другу, что можно было подумать: они заимствованы у совершенно разных лиц. Не исключено, впрочем, что так оно и было. Улыбка, правда, оказалась столь же мгновенной, как разряд фотовспышки. 	В комнате, как мне показалось, пахло крысами; хотя это определение было скорее эмоциональное, чем точное. Стояла тишина, но уже через несколько секунд мне стало чудиться, что где-то за стенами нечто звенит тонко и непрерывно; звук, кстати, был скорее приятен, чем наоборот. 	Хозяин комнаты позволил мне вдосталь налюбоваться ею, и только после того, как я вопросительно поднял брови, гостеприимно указал на экс-кожаный стул, сам же величественно опустился на неизвестно откуда взявшийся массивный стул, а может быть, и престол - судя по цвету, сработанный из красного дерева. Стул был для него явно низковат, и колени человека, когда он уселся, согнулись под острым углом. Устроившись на стуле, он вновь приятно улыбнулся, предъявив длинные, с желтизной, зубы, и, по-прежнему не сводя с меня глаз, чуть приподнял мохнатые, но блестевшие, как правительственная "Волга" из недавнего прошлого, брови. 	- Как долетели? - спросил он, выговаривая слова со странным, издавна знакомым акцентом, - до того знакомым, что я решил, будто слух обманывает меня: до такой степени облик сидевшего передо мною не вязался ни с этой, навеки запечатленной в памяти истории фонетикой, ни с чертами лица, какие всегда связывались с этим акцентом. И я растерялся настолько, что на несколько секунд речь отказала мне. 	Он в третий раз улыбнулся; но за этим движением лицевых мускулов не стояло никакого чувства. Белая лама презрительно фыркнула. 	- Не похож, да? - то было скорее утверждение, чем вопрос, и я снова явственно услышал: "Нэ пахож?" 	Я проглотил комок и лишь кивнул. 	- И это тоже, - он округло повел рукой, как бы демонстрируя обстановку, - не напоминает привычного, как по-вашему? 	Я почувствовал, что мой язык начинает хоть как-то действовать. 	- Да, товарищ... господин... Ваше... 	Я запнулся, потому что он предостерегающе поднял палец: 	- Нет, - сказал он. - Нэ надо имен. Как вам должно быть известно, владеющий именем - владеет и его носителем. Не так ли? 	- Но... - пробормотал я, - как-то ведь надо вас называть! 	На самом деле это было необязательно. Но уж больно сильна была традиция - даже и для моего поколения. 	Он едва заметно пожал плечами. 	- Если вам уж так хочется... называйте меня хотя бы "Уачакуйя". На языке кечуа это означает "благодетель". Или, если угодно - "Пачакути", что значит - преобразователь мира. Думаю, что я вправе носить и одно, и другое имя, и еще много разных. Хотя должен сказать вам: все Великие Инки были - если сравнивать со мной - всего лишь провинциальными царьками. Так что, если у вас возникают трудности - с произношением или иные, - можете обращаться ко мне просто: "Товарищ Дремин". Это ведь соответствует истине: я - для тех, кто находится там, - он неопределенно повел рукой куда-то вниз, - для очень многих из них не уснул навсегда, но, так сказать, задремал... а может быть, даже и не дремлю, но постоянно бодрствую, как вы думаете? 	Но я начал уже понемногу приходить в себя. В конце концов, тут было всего лишь Пространство Сна... 	Он словно угадал мои мысли. 	- Да, конечно, - сказал он. - Некоторые люди считают, что сон - это безделица, пустяк. Что от их действий и мыслей, когда они находятся в Пространстве Сна, ничего не зависит. Многие люди так считают. Совершенно очевидно, что эти товарищи ошибаются. От их поведения в Пространстве Сна зависит очень многое и в Производном Мире, и здесь. В частности: вы, конечно, подумали о том - почему я нахожусь здесь в таком виде, который совершенно непривычен для всего человечества, а не в таком виде, который привычен. Существует очень простой ответ: потому, что некоторые безответственные люди создали здесь, в Пространстве Сна, именно такой мой образ. Или, попросту, они меня именно таким видели во сне. Это были очень безответственные люди, товарищ Остров, они не понимали всей глубины своих заблуждений. Пришлось их наказать. И теперь никто из привычного нам мира не сможет встретить их даже здесь, ни в одном из доступных вам континуумов. Я очень советую вам сделать из этого соответствующие выводы. Вы, надеюсь, уже поняли: в каком бы виде я ни возникал - я продолжаю оставаться самим собою, а область моих возможностей настолько же превышает ту, которой обладал я в Производном Мире, насколько масштабы ПС превосходят масштабы нашего скромного временного обиталища. 	- Я понимаю, товарищ Пачакути... Простите - товарищ Дремин, - пробормотал я. 	Он слегка усмехнулся. 	- Но мы несколько отвлеклись от темы нашего разговора. Я пригласил вас сюда для того, чтобы объяснить вам некоторые обстоятельства и предостеречь от возможных ошибок с очень тяжелыми - для вас - последствиями. 	Последние слова заставили меня насторожиться. 	- Я понимаю, - продолжал он, глядя теперь уже куда-то в сторону, - что человек, получивший от своих руководителей задание, должен приложить все силы для того, чтобы это задание выполнить. Поэтому меня не удивляет, что вы, товарищ Остров, оказались здесь, хотя некоторые люди очень старались вам помешать. Вы ошибочно полагали, что вам чинятся препятствия, чтобы осложнить вашу работу по выполнению поставленной перед вами задачи. Такое мнение является неправильным. На самом деле они старались помешать вам встретиться со мной. 	Тут он перевел взгляд на меня - возможно, желая удостовериться в том, что я внимательно его слушаю. Я и на самом деле слушал. Хотя пришлось сделать немалое усилие, чтобы сосредоточиться на его словах. Потому что в этот миг он - внешне - стал уже совершенно другим: вырос головы на две, обзавелся франтовскими, закрученными кверху усами, бородой клином; на груди его был блестящий панцирь, на левом боку болтался длинный двуручный меч, чей эфес походил, в нарушение традиции, не на крест, а скорее на знак интеграла. Отзываясь на это преображение, лама отбежала, стуча копытцами, в сторону и остановилась, плотно прижавшись к стене. 	- Сейчас, - продолжал он далее, - я разрушу некоторые иллюзии, которые, я думаю, только что начали у вас складываться. Вы, товарищ Остров, я полагаю, начали догадываться, что раз те, кого вы считаете своими противниками, стремились помешать нашей встрече, то они делали это для того, чтобы не дать вам воспользоваться моей помощью в поисках следов товарища Груздя в Пространстве Сна. Но ваши предположения ошибочны, и их предположения тоже в корне ошибочны, потому что я ни в какой мере не собираюсь оказать вам подобную помощь. У вас, конечно, может немедленно возникнуть новый вопрос: почему же я не собираюсь оказывать вам необходимую помощь? Я вам отвечу. Потому что с товарищем Груздем произошло нечто, для меня не совсем понятное. Выражаясь языком этого пространства, он с некоторого времени наглухо заблокировался от меня, и я не могу ни встретиться с ним, ни даже увидеть или услышать его на расстоянии. Хотя на протяжении весьма долгих лет у нас с ним были прекрасные контакты - здесь, внутри того, что вы называете Пространством Сна. Если бы мы знали, где мы можем найти товарища Груздя, мы бы это сделали, товарищ Остров, и без вашей помощи. Но по уже изложенной причине мы этого сделать не в состоянии. Поэтому мы внимательно наблюдаем и впредь также будем наблюдать за вами, и так же пристально будем следить и за вашими противниками, которые на самом деле являются агентами наших постоянных злейших врагов. Они собираются найти Груздя вовсе не для того, как вы сами понимаете, чтобы снова свести нас вместе, но только для того, чтобы получить его, со всеми его идеями, и использовать эти идеи против нас. Мы никак не вправе допустить такого поворота событий. Поэтому я намерен всячески помешать им сделать это. Хотя не хотелось бы переходить определенных границ, но если у нас не будет иного выхода, то я перейду и эти границы... 	(Я знал, что перейдет, не задумываясь.) 	- Так вот, товарищ Остров. Я полагаю, что при определенных условиях вы сможете найти того человека. Вы способный работник, и я это знаю, хотя нам с вами лично сталкиваться там (он неопределенно шевельнул головой, опять словно бы указывая неизвестно куда) не приходилось, в тамошнем времени мы никак не совпадали. Но, как вы понимаете, здесь мы контролируем все времена и все пространства, так что я знаю достаточно много о вас - и не только о вас. Вот почему вы оказались здесь. Не первым, впрочем, и не последним. Вы можете найти Груздя. И вы, вероятно, найдете его. Но ни в коем случае не станете возвращать его в то положение, в каком он находился прежде, чем оставить это положение по собственной инициативе, причины которой мне пока не вполне понятны. Скорее всего это некое заболевание, от которого мы намерены его вылечить здесь. Почему вы не должны возвращать его туда, в ту явь, которую вы считаете современной потому, что и сами принадлежите ей? Потому, что он нужен не там, а именно здесь. Хотите чаю? 	Последние слова были настолько неожиданными, что я не сразу понял их смысл. Во время его монолога я внимательно наблюдал за ним, и мне казалось, что ему приходится употреблять много усилий, чтобы сохранять тот второй облик, в каком он сейчас выступал. Это наблюдение и помешало мне сразу среагировать на его слова. 	- Я спрашиваю: вы хотите чаю? - повторил Дремин уже с некоторым раздражением в голосе. Только тут я спохватился. 	- Нет, спасибо... 	- Очень странно, - сказал он. - Мне казалось, что вы голодны. А ведь я обещал вам ужин. Что ж, как хотите. Вернемся к этому позже. 	Я только кивнул. 	- Итак, - сказал он, - что касается Груздя. По абсолютной величине он фигура не самая крупная. Я бы сказал даже - очень некрупная. И вряд ли заслуживает такого внимания, какое ему сейчас уделяется. Но в сложившейся обстановке он - гвоздь. 	Последнего определения я не понял, и он, бегло взглянув на меня, счел нужным объяснить: 	- Вам, возможно, попадались в детстве такие стихи: "Не было гвоздя - подкова пропала, не было подковы - лошадь захромала, лошадь захромала - командир убит, конница разбита, армия бежит..." - ну, и так далее, и тому подобное. Так вот. Груздь - ни в коем случае не командир и даже не лошадь; но он - гвоздь, и при сложившихся обстоятельствах должен находиться на своем месте, чтобы удерживать подкову, а вовсе не там, где был до сих пор, где он, я могу сравнить, был вбит в стенку и на нем висела какая-то картинка. Плохая картинка, товарищ Остров. 	Сказав это, он спустился со стула и сделал несколько шагов взад-вперед. 	- Не будет Груздя - не будет захвата западного рынка. Не будет захвата рынка - не будет ни прибылей, ни кредитов. Не будет прибылей и кредитов - не будет стремительного промышленного развития. Не будет стремительного промышленного развития - следовательно, усилится недовольство не только конкретной властью, но и всем строем. А тогда... 	Он не стал сразу достраивать прогноз, считая, видимо, что сказанного достаточно. Лишь развел руками. Но, похоже, усомнился в моей сообразительности и тут же продолжил: 	- Тогда вернемся мы. Нет, не я лично. Я буду руководить отсюда: так будет надежнее. Придут люди, которых я знаю, которым доверяю. И вот только тогда настанет время пустить в ход разработки товарища Груздя и воспользоваться всеми теми последствиями их внедрения, которые я уже назвал, и всеми другими - теми, которых я еще не называл. Вы меня поняли? 	Я кивнул. Не понять было бы трудно. 	- Вот почему вы должны не только найти его, но и доставить сюда, ко мне. Могу твердо пообещать: как только вы окажетесь рядом с ним, я дам вам людей, которые окажут вам всю необходимую помощь, чтобы доставить его сюда. Запомните эту формулу. 	Откуда-то, словно шулер из рукава, он извлек такой же листочек бумаги, как тот, что уже был у меня. На этом клочке было несколько знаков. 	- Вы запомнили? Слушайте, как это произносится. 	Письменность была мне незнакома, и я выслушал его внимательно. 	- Усвоили? Повторите. 	Я повторил. Он, похоже, остался доволен. 	- Неплохо. Итак, это было первое из того, что я хочу сказать вам. 	Но я уже начал понемногу сомневаться. 	- Разрешите вопрос? - осмелился вставить я. 	Дремин, кажется, искренне удивился: 	- Вопрос? Мне? Гм. Это интересно... - Он подумал немного. - Хотя скорее - забавно. Вопрос мне. Ну что же - попробуйте. Хотя я до сих пор полагал, что объясняю достаточно ясно. Итак? Впрочем, нет, обождите минутку. 	Ему понадобилось намного меньше минуты, чтобы вновь превратиться в Великого Инку. Похоже, такие метаморфозы доставляли ему удовольствие. Лишь после этого он кивнул мне: 	- Так о чем вы хотели спросить? 	- Почему же не должно быть промышленного развития - и всего прочего? Я считаю, что действую - и весь наш Институт действует - в конечном итоге в интересах страны, хотя мы и не являемся официальным учреждением. А вы, видимо, убеждены, что интересы страны заключаются в чем-то другом? 	- Безусловно, - согласился он. - Я ведь уже объяснил, но, видимо, вы ничего не поняли. Впрочем, неудивительно: вы воспитаны в другом духе. Хорошо, повторю; я считаю - и не только я, если уж вам нужно - как это называется? - общественное мнение, то оно тоже именно таково, - я считаю, что, начиная с определенной точки, развитие страны должно идти по совершенно другому пути. Страна сделала самое малое один лишний поворот - и находится даже не в тупике, что было бы еще в какой-то степени приемлемо, но страна приближается к обрыву. К грани, за которой - стремительное падение - и полная гибель. Это необходимо предотвратить. И вот тут мы с товарищами посоветовались - и решили... 	Он сделал паузу, усмехаясь каким-то, наверное, своим мыслям. 	- Мы решили, что именно здесь мы можем принять все необходимые меры. Изменить, начиная с определенного момента, ход реализации элементов бытия. Думаю, вам не нужно растолковывать, что это такое. 	Растолковывать действительно оказалось бы лишним. Теоретически техника возникновения Производного Мира была известна любому из нас ничуть не хуже, чем постоянным обитателям Пространства Сна. Именно с этой информации начинается первичная подготовка дримера. Но, кроме общей теории, мы не обладали ничем. Наверное, и Великий Инка Дремин продвинулся немногим дальше нас - но хотел пройти до самого конца. 	Теория же действительно не очень сложна - в ее основных положениях.
 МОЗАИКА
 	Когда мы начинаем обучаться ремеслу, оказывается не так-то легко привыкнуть к мысли, что мир, в котором мы живем (не только наша планета, но все мироздание вообще), все то, что мы называем явью, на самом деле - всего лишь подобие детской игры, правда, настолько сложной, что понять меру этой сложности мы оказываемся не в силах. И играют в нее отнюдь не несмышленыши. 	Игра заключается в следующем: вам (хотя на самом деле, конечно, не вам и не мне, а кому-то совершенно другому) дается неограниченное количество смальты - разноцветных стекляшек или камешков, из которых вы должны сложить изображение, содержащее какой-то смысл. Это может быть пейзаж, натюрморт, портрет, сцена, абстракция - одним словом, что угодно. Изображение потребует определенного количества камешков, пусть даже очень большого - но никак не беспредельного. Располагаете же вы бесконечно большим числом элементов. Ясно, что воспользуетесь вы всего лишь какой-то их частью - крайне незначительной. 	Бесконечная масса эта не пребывает в неподвижности; она постоянно перемешивается силами, о которых мы не имеем представления; знаем лишь, что они существуют и проявляются. А некая другая сила действует, словно известный каждому из нас механизм, называемый лототрон, периодически выбрасывающий один из мечущихся в его барабане шариков. Только эти выброшенные из общего круговорота элементы смальты и используются для картины. 	Смальта - это все, что существует в Пространстве Сна. А в нем находится все, что может представить любой из нас, а также и все то, чего никто из нас - и все люди вместе - представить не в состоянии. Все, что когда-либо возникало в чьих-то мыслях, фантазиях, видениях. Все, что хоть однажды было описано буквами или иероглифами на бумаге, папирусе, пергаменте, бересте, выдавлено на глине, высечено в камне... Одним словом - все, что хоть единожды возникало в конструкциях духа, и вовсе не только человеческого (мы суть крохотная часть великого мира духа), является смальтой. И лишь бесконечно малая часть этого ВСЕГО идет на реализацию того мира, в котором мы обычно живем и который называется Производным именно потому, что является вторичным, производным от бесконечного обилия материалов Пространства Сна. 	Каждое событие, даже реализованное в нашем мире, существует в ПС во множестве вариантов - духовных вариантов, потому что каждый человек - частица духа, заключенная в нем, - воспринимает и рисует себе это событие по-иному - а это уже разные события. В этом не было бы ничего особенного, если бы это множество вариантов являлось лишь последствием уже совершившегося события. Но это не так. В Пространстве Сна все эти события происходят одновременно - но реализуется лишь одно из них. С первого взгляда это должно показаться невозможным; нарушается причинно-следственная связь. Но в Пространстве Сна таких связей не существует. Время там, в рамках наших понятий, универсально - то есть то, что мы считаем прошлым, настоящим и будущим, в ПС существует одновременно в одном или нескольких пространственно-временных континуумах. И поэтому в любой миг событие может быть заменено другим - и, следовательно, должны будут измениться и последующие. История не прекратит, но изменит течение свое. 	Кстати: когда человек совершает очередное нормальное погружение в Пространство Сна, ему иногда (правда, не часто) удается попасть в эпизод - в элемент смальты - как мы называем его, "не реал", который очень близок, иногда просто неразличимо близок к тому эпизоду, что реализуется в Производном, нашем мире и станет частью его истории. Тогда мы говорим, что человеку приснился вещий сон. Наши сотрудники работают над поиском закономерностей, которые делают возможным такое "прицельное" попадание если не в реал, то, во всяком случае, рядом с ним. Это очень важно. Однако пока мы еще достаточно далеки от этого. Мы знаем слишком мало. 	Кто выбирает из бесконечности камешков именно тот, а не другой для каждого следующего мгновения, - мы не знаем. Мы учимся только в приготовительном классе. Нам неизвестны ответы на великое множество "почему?". 	Может быть, человеку, находившемуся сейчас в той же комнатке, что и я, и сейчас уже как две капли воды похожему не на древнего крестоносца, но на состарившегося ковбоя откуда-нибудь из Аризоны, ради шутки облачившегося в императорский наряд инков, было известно больше? Может быть, он находился на следующей ступени познания законов ПС - и как знать, стоял даже на несколько ступеней выше? 	С моей точки зрения - моей и еще миллионов и миллионов людей и в Производном Мире, и в Пространстве Сна, - он не был того достоин. Но, надо полагать, и здесь, в ПС, среди тех, кто решает и определяет (я намеренно не говорю "людей": это, конечно, существа иного плана, я уже как-то упоминал об этом), существуют разные мнения, оценки, намерения и цели. Движение Духа всегда внутренне противоречиво; дух не бывает неподвижным, стоит ему остановиться на миг - и исчезнет Пространство Сна, а вместе с ними все великое множество Производных Миров, в котором наш - даже не последняя буква пока что, и даже скорее всего не запятая, но в лучшем случае - маленькая точка в многоточии. Одним словом - личность и дела моего нынешнего собеседника и здесь, а не только в нашем мире, могут оцениваться по-разному. И точки зрения на судьбы Производного Мира тоже могут различаться вплоть до полной противоположности. 	Одна из этих позиций мне только что стала известной от этого человека. 	Если только... 	Если только это действительно он. 	Но наверняка существует и другая точка зрения. И мне обязательно нужно ее узнать. Потому что речь, возможно, идет уже не просто о судьбе Груздя. И даже не только о судьбе нашего Производного Мира. А о судьбе всего бескрайнего Бытия.
 	Мысль эта, до сих пор лишь робко постукивавшая клювиком, словно цыпленок, только собирающийся вылупиться из яйца, пробила наконец скорлупу и выбралась в большой мир, хотя еще мокрая и взъерошенная, но наделенная уже всеми нужными свойствами и качествами. 	И тут же на нее, словно коршуны на цыпленка, накинулись сомнения. Целая их стая, чей клекот убеждал меня не принимать всерьез ничего из сказанного и услышанного. 	И в самом деле: не являются ли и приглашение, и разговор, и требования, выдвинутые Дреминым, всего лишь очередным ходом моих противников? Убедившись, что в открытой стычке со мной справиться не так-то просто, они вполне могли прибегнуть к другой форме борьбы: вместо принуждения - к убеждению. 	Да, есть над чем поразмыслить. 	Что же мне: прямо потребовать доказательств? Наивно: какие в таком деле могут быть доказательства? В Пространстве Сна может быть создано все, что угодно. Тут можно только верить - или не верить. А не попробовать ли мне вторую возможность: отвечать на хитрость - хитростью, на маневр - своим маневром... 	Если, конечно, хватит моей хитрости. Если Дремин - и в самом деле тот, за кого себя выдает или кем хочет казаться, то мне придется состязаться с одним из самых известных хитрецов Земли. 	Если хватит... Но, как сказано, кто не курит и не пьет - тот не выпьет и шампанского. 	А также: хорошо смеется тот, кто стреляет последним.
 УБЕЖДЕНИЕ
 	Все эти размышления заняли у меня всего несколько секунд: в Пространстве Сна привыкаешь думать быстро - и можешь делать это, поскольку тяжелое вещество больших полушарий мозга в этом процессе не участвует. 	- Итак, я вижу, что вы хорошо подумали над моим ответом на ваш вопрос, - проговорил Дремин, позволяя мне заметить, что конструкция фразы была и на самом деле свойственной ему. - В таком случае (он прижмурился) вы, может быть, позволите мне продолжить? 	Я лишь безмолвно кивнул. 	- Очень благодарен вам за разрешение, - сказал он, и в голосе явственно прозвучала ирония. - Я действительно собираюсь продолжить и рассказать вам о второй причине, которая побудила меня пригласить вас на этот ужин. 	Я непроизвольно бросил взгляд на пустой стол. Дремин заметил это и усмехнулся: 	- Вы совершенно правы: ужина как такового нет. Но это дело поправимое, и я вам обещаю, товарищ Остров, что ужин будет - а я никогда не нарушаю своих обещаний. Хотя лично я - в моей нынешней сущности - предпочитаю плотно завтракать, а ужинать весьма легко. Но прежде я хотел бы закончить наши деловые разговоры. Если вы, конечно, не возражаете. 	Его усмешливая вежливость начинала уже раздражать меня. Но я попытался сохранить на лице выражение спокойного внимания. 	- Итак, вторая причина. Вы, возможно, слышали известное некогда выражение: кадры решают все. 	- Слышал. 	- Приятно. Кадры - это люди, товарищ Остров. Люди, на которых руководитель может возлагать серьезные задачи и быть уверенным, что они эти задачи выполнят. Искусство руководителя, товарищ Остров, и заключается в том, чтобы подбирать нужных людей и расставлять их на нужные места. После этого ему остается лишь проверять качество исполнения. И если кто-то лишь казался нужным, а на деле проявил себя бесполезным - следовательно, вредным, - решать возникающую при этом проблему самым простым и радикальным образом. Вы понимаете, надеюсь? 	- Понимаю. 	Он кашлянул, снова прошелся по комнате, искоса глянул на меня. 	- Что касается товарища Дремина, то думаю, что могу назвать себя умелым руководителем. Кажется, о том же говорит и история, не так ли? 	- Совершенно верно, - ответил я, хотя еще за мгновение до этого вовсе не собирался отвечать. Похоже, странное обаяние этого человека действовало на меня помимо моего желания. 	- Спасибо. Итак, занимаясь этой постоянной и необходимой работой - подбором и расстановкой кадров, - я собрал необходимые сведения и о вас. Нет, конечно, я не делал этого сам; у меня и тут есть необходимое количество квалифицированных сотрудников. Вы ведь знаете, товарищ Остров: те люди, с которыми мы работали там, продолжают работать с нами и в этих краях - если, разумеется, мы по-прежнему оказываем им доверие. Вы понимаете меня? 	Я кивнул - раз и другой. 	- Таким образом, у нас здесь создаются прекрасные условия для работы. И не возникало бы никаких проблем, если бы не одно обстоятельство. Не стану скрывать: обстоятельство неприятное, очень важное и нас крайне заботящее. 	Он помолчал секунду, пристально глядя на меня. Мне почудилось, что я ощущаю физическую тяжесть этого взгляда, так что я даже поерзал на стуле, чтобы прогнать неприятное ощущение. 	- Обстоятельство заключается вот в чем: все то, чего нам удается здесь добиться и что могло бы привести к самым плодотворным результатам в Производном Мире, не имеет туда выхода. К сожалению, отбор эпизодов из мозаики на реализацию нами не контролируется. Мы не в состоянии получить к нему доступ. А без реализации в ПМ все наши труды пропадают зря. Получается, что мы занимаемся работой ради работы - что является столь же бессмысленным и противоестественным, как, скажем, искусство ради искусства; в свое время существовало такое порочное, антимарксистское понятие. Или, может быть, вы не согласны? Как вы лично относитесь к лозунгу "Искусство ради искусства"? 	Я помотал головой, чтобы дать понять, что - крайне отрицательно. Хотя, правду говоря, никогда об этом и не думал: искусство находилось вне круга моих проблем. Я считал, что в мире его накопилось так много, что всякий может найти что-нибудь по своему вкусу; этого, по-моему, было совершенно достаточно. 	- Меня радует, - сказал Хозяин, - что наши взгляды совпадают и в этой частности. Итак, мы не получаем выхода в реализацию. Но, не имея его, мы не можем получить достаточной подпитки оттуда, из того же Производного Мира. Это можно сформулировать и иначе: подтверждение нашей теории и нашей практики поступает оттуда во все уменьшающемся количестве - по мере того, как там уменьшается количество наших современников. Да, они, и навещая нас периодически при своей жизни там, и переходя на постоянное обитание после того, как эта жизнь в ПМ завершается, - они приносят сюда эти подтверждения, и мы рады этому. Однако большинство их и так уже здесь - а более молодые поколения, к сожалению, исповедуют в основном чуждые нам, неправильные, немарксистские воззрения. 	Он снова сделал паузу, прогулялся по комнатке, щелчком стряхнул что-то, невидимое мне, с лацкана клубного пиджака со здоровенной эмблемой, в который уже успел переоблачиться сейчас. Похоже, он играл в себя, как дети играют в куклы, и это доставляло ему все новое удовольствие. Как, вероятно, и императору Нерону, с которым Дремин тут наверняка успел познакомиться, а быть может, и подружиться. 	- Можно спросить: но зачем нам эти подтверждения оттуда, из Производного, то есть вторичного, не главного, подчиненного мира? 	Взгляд его словно бы приглашал меня задать именно этот вопрос; но я воздержался. Я стал вдруг ощущать какой-то необъяснимый страх перед этим странным человеком, его бесстрастным голосом и пристальными, почти не мигающими глазами. Глаза, в отличие от нарядов, оставались теми же, что были в самом начале разговора. Так и не дождавшись вопроса, он заговорил снова: 	- На это можно дать очень простой и исчерпывающий ответ. Наши возможности здесь, к сожалению, прямо зависят от укорененности наших взглядов там. Они - своего рода политический капитал. И не обладая таким капиталом, мы не можем в достаточной мере усиливать наше влияние здесь. Вы поняли? 	- Понял. 	- Могут спросить также: а зачем оно нам - это политическое и всякое другое влияние здесь, в Пространстве Сна? Скажите: неужели у вас не возникает такого вопроса? 	Кажется, ему очень хотелось, чтобы такой вопрос у меня возник. И я решил не спорить: 	- Возникает. 	- Я так и думал. Потому что такой вопрос должен возникнуть у каждого здравомыслящего человека - а я считаю вас именно таким человеком. Или, может быть, я ошибаюсь? 	Я заставил себя улыбнуться, давая понять, что оценил шутку. 	- Очень хорошо. Так вот, товарищ Остров, влияние нужно нам для того, чтобы получить контроль над происходящими тут процессами, такими, как тот же отбор на реализацию. Контроль же нужен для нового увеличения влияния. Это - пресловутое развитие по спирали. И если оно будет идти нормально - мы в конце концов достигнем вершин власти в этом необъятном мире. 	Глядя на меня, он предостерегающе поднял палец: 	- Только не спрашивайте - а для чего нам, собственно, нужна власть. Этот вопрос не имеет ответа - или же на него можно ответить простейшим образом: власть нужна потому, что она - власть. Более осмысленной формулировки вам не даст никто. Можно, правда, сказать, к примеру, что во власти всякий дух выражается наиболее полным образом. Здесь есть немалая доля истины - но не вся истина, полной же не знает никто - и хорошо, что не знает. Короче говоря: мы намерены здесь осуществить то, что не успели сделать там: там мне не хватило времени, здесь же его хватит всем и на все. А уж придя к власти здесь, мы сможем навести порядок и во всем множестве Производных Миров. 	На этот раз пауза была более продолжительной; казалось. Хозяин с удовольствием созерцал возникающее в какой-то дали Пространство Сна, в котором был уже наведен порядок с начала и до конца. 	Впрочем, может быть, он и на самом деле видел эту картину: она была им представлена - следовательно, существовала. Пусть и не в этом континууме, а в какой-то другой из бесчисленных плоскостей. 	- Так вот, товарищ Остров, - наконец вернулся он в эту комнатку. - Почему нам нужно, чтобы этот маленький Груздь выпал из оборота, я вам уже объяснил: чтобы наше мировоззрение в Производном Мире получило новые стимулы для расширения и нового укоренения. Не только в нашей стране, но прежде всего - именно в нашей стране. Зачем нам нужно это укоренение - это вы тоже поняли. Таким образом, я могу перейти наконец непосредственно к вам. 	Как бы для того, чтобы усилить впечатление, он направил указательный палец мне в грудь. На мгновение мне показалось, что в руке этой возникает пистолет; но это, разумеется, была лишь игра моего воображения. 	- Как я уже сказал вам, у меня имеется весьма подробная информация о вас - как полученная оттуда, из Производного Мира, так и собранная здесь, где вас уже неплохо знают. И эта информация, товарищ Остров, характеризует вас с положительной стороны. Вы - скажу откровенно - представляетесь мне очень перспективным работником. Думаю, вы понимаете, насколько это важно - для вас. 	Он усмехнулся: 	- Там, в ПМ, как вам известно, все люди смертны. То есть через то или иное время они все попадают сюда. Вряд ли вы окажетесь исключением. 	Тут возразить было нечего. 	- И вам, знающему Пространство Сна отнюдь не по кратковременным и хаотическим посещениям, но по профессиональной работе в нем, - вам понятна разница: оказаться ли здесь новичком без связей, покровителей, хорошего места - или прийти сюда, когда вас ждут и готовы принять наилучшим образом. Вы, конечно, и без меня знаете, что такие вот новички чаще всего оседают в каких-то диких континуумах, и даже в Пространстве Сна не могут хотя бы на малое время встретиться с теми, кто пока еще остается в Производном Мире и кто сам хотел бы увидеться с ними в том, что люди там называют сном. 	(Каждый раз, когда он произносил "там", в голосе его слышалось легкое презрение. И лама неизменно отвечала на это негромким, но тоже выразительным пофыркиванием.) 	- Таким людям приходится - и то далеко не всем - пробиваться через многие пространства и времена, чтобы вновь приблизиться к одному из тех центров, откуда ведется реализация; но ведь можно и не добраться: в диких континуумах могут и убить - и тогда в результате вы оказываетесь еще дальше от цели, чем были вначале. А то даже и в Аиде, откуда выходов уже и совсем не бывает. Потому что вам ведь известно: континуумы отнюдь не подобны один другому, они разнятся еще более, чем, скажем, страны в Производном Мире. 	Я кивнул: действительно, так оно и было. 	- Поэтому, я думаю, для вас имеет большой смысл не порывать отношений, которые я вам предлагаю. А для этого вам придется незамедлительно выполнить то, что я намерен вам поручить. Или, может быть, я вас не убедил? 	- Видимо, - сказал я осторожно, - другого выхода у меня нет. 	- Совершенно верно, - кивнул он. - В таком случае мы, я полагаю, могли бы перейти к конкретной части нашего разговора. Однако... 	Он усмехнулся. 	- Однако боюсь, что в таком случае у вас возникнет подозрение, что бывают случаи, когда я не выполняю своих обещаний. Хотя я уже говорил вам, что выполняю их всегда. Поэтому сейчас я приглашаю вас поужинать. А за ужином, надеюсь, мы найдем и возможность продолжить наш разговор. 	- С удовольствием, - сказал я, на сей раз - совершенно искренне, ощущая, как все ближе к горлу поднимается горькое чувство обиды.
 УЖИН
 	Потому что Дремин - или кем он там был на самом деле - надул меня по первой категории. По высшему классу. Заставил тащиться на другой конец города, соблазнив неким таинственным интересом - да и ужином тоже, по которому я давно уже истосковался. А вместо тайн и ужина угостил меня лишь лапшой, которую щедро навешал на уши вместо вожделенной мною глубокой тарелки пшенной каши, щедро посыпанной сахаром; почему-то именно это блюдо рельефно представлялось моему внутреннему зрению. Тайна же скорее всего заключалась лишь в иероглифах, повествовавших о кровавой схватке с клопами (тот редкий случай, когда, убивая врага, проливаешь свою собственную кровь; такой ли уж редкий, впрочем?). Мне почему-то вдруг стало ясно, что все, что пришлось от него выслушать, на самом деле было чистой воды трепом слабоумного, которому, быть может, еще в Производном Мире почудилось, что он и есть тот самый Хозяин, полубог, чье имя десятки лет приводило в трепет страха или экстаза; наверное, там он пребывал в дурке, здесь же, в Пространстве Сна, такие заведения хотя и есть, но попадают или не попадают туда по воле того, что мы называем случаем или раскладом, а вовсе не по заключению врачей. Чтобы сохранить хотя бы остатки уважения к себе, тут надо было действовать кулаками. Я даже проглотил слюну, предвкушая, как сейчас довершу разгром этой крысиной норы, давным-давно начатый бесстрастным временем - хотя его здесь и не существовало, тем не менее результаты его действия каким-то образом проявлялись (одна из множества загадок, чьи разгадки были нам неведомы). Но в тот миг, когда я сделал движение, чтобы встать со стула и, для затравки, хрястнуть бывшей мебелью об пол, губы моего визави исторгли несколько звуков, сложившихся в такие слова: 	- Достаточно. Благодарю вас. Очень хорошо. Спасибо. 	Мой собеседник не улыбался более. Сдвинув густые, теперь черные с проседью брови, он внимательно, с прищуром глядел мне в лицо, непроизвольно отразившее, надо полагать, мои мысли и желания. Его могучий торс нависал над столиком, белоснежный пластрон равномерно опадал и вновь вздымался на груди, лучи света от громадной, медленно вращавшейся хрустальной люстры под высоченным потолком заставляли глубоко отблескивать атласные лацканы его фрака. В пальцах дымила длинная сигара. Голос его, только что прозвучавший, оказался теперь неожиданно низким и гулким, с рокочущим "р" и широким, каким-то куполообразным "а". Теперь это был совершенно другой человек, хотя я знал, что напротив меня сидел по-прежнему он. На этот раз неожиданность была полной, и я замер. Хозяин же продолжал: 	- Не беспокойтесь, ваш ужин не преминет быть, как только вы закажете. Я не вполне еще изучил ваши вкусы, да это и не мое дело. Уасикамайок! 	Официант - а может быть, он являлся тут даже метрдотелем, обряженный в тунику вроде той, что была на Инке-Дремине в начале нашей встречи (только качеством похуже), материализовался немедленно. Очень низко поклонился и в такой позе шелестящим голосом отозвался, произнеся еще одно не знакомое мне слово: 	- Интип Чурин? 	- Передайте вилькакаме: я хочу немного чуньо и рыбу из вод Чичайкоча. 	- Да, Сапа. 	- А курак (он кивком указал на меня) закажет для себя сам. 	Мэтр - или кто он там был - повернулся ко мне и, не поднимая головы, положил ладонь на спинку моего стула каким-то едва ли не отеческим движением. 	- Что вам будет угодно откушать? 	Внезапно мой собеседник остановил его легким движением ладони: 	- Не сейчас... 	При этом он смотрел мимо меня - на что-то, находившееся за моей спиной. Я невольно обернулся: таким странным был его взгляд. 	По залу, в который вдруг преобразилась нищая комнатушка, к нам, лавируя между столиками, приближалась странная процессия. То были дети, в возрасте, насколько я мог определить, лет шести-семи. Мальчики и девочки. Светловолосые, черные, рыжие, каштановые - на любой вкус. Черты лица указывали на различные расы: тут были несомненные европейцы, монголоиды, представители дальневосточных и латиноамериканских народов. Черные, карие, голубые, зеленые глаза. Похожим было только их выражение, свидетельствующее о страхе. Их было много. Я попытался сосчитать, но на второй сотне сбился. Странную вереницу сопровождали несколько взрослых в оранжевых туниках. Первый из детей уже поравнялся с Инкой-Дреминым, и тот поднял ребенка, поцеловал в лоб и вновь опустил на пол; к последующим он только прикасался рукой. Я медленно поворачивал голову, следя за тем, первым. Он был уже близ противоположного выхода, когда один из оранжевых остановил его. В руке взрослого блеснул широкий нож. Удар. Из маленькой груди хлынула кровь. Оранжевый запустил руку в грудную клетку малыша, вырвал сердце, поднял вверх, что-то прокричал. Другие собирали струившуюся кровь в тазики - медные или, может быть, золотые, третьи уже оттащили тельце в сторону, и на его месте, на запятнанном кровью полу уже стоял другой ребенок. Я отвел глаза, рука невольно схватилась за столовый нож. Поднял глаза на Дремина. Он улыбнулся: 	- Это называется "капакоча". Не волнуйтесь: такое совершается нечасто. В этом, кстати, есть определенная символика, вам не кажется? 	Я промолчал, изо всех сил стискивая зубы. Он глянул на нож. 	- Этим невозможно убить человека. Тем более меня. Да вы и не успели бы. Остров. Не переживайте. Это все - дела давно минувших дней, а содеянного не вернешь, не так ли? Да ведь это и не я придумал, как вы понимаете. Кстати, я вовсе не стараюсь вас устрашить. Случайное совпадение. Можете посмотреть, Остров: ничего такого нет, вам просто померещилось. Это была шутка. 	Я с трудом огляделся. И правда, ничто не напоминало о только что происшедшем. Здесь не было более ни детей, ни оранжевых туник, ни следов крови. 	- Так что советую вернуться к ужину. Уасикамайок терпеливо ждет вашего волеизъявления. 	Ну, ладно. Шутить так шутить... 	Я откинулся на спинку мягкого стула, чуть не прижав спиной пальцы метрдотеля; на всякий случай дотронулся до черного галстука, обязательного здесь, кончиками пальцев. 	- За этим дело не станет, - заверил я. - Что-нибудь простенькое, легкое. Икру, устрицы, холодную осетрину, зелень, ти-боунстейк, что еще? Ну, фрукты, сыр, кофе... Вина я выберу сам. Вместо аперитива я бы выпил пива. Все. Устраивает? 	С тихой радостью я увидел, как на лице мэтра проступает выражение озабоченности. 	- Вот и весь заказ, - повторил я не без некоторого высокомерия - впрочем, целиком наигранного. Потому что продиктованные мною слова еще усилили ощущение голода, а голод плохо соседствует с заносчивостью. - Если же мой выбор ставит вас в затруднительное положение... 	- Да, - откровенно признал он. - Выполнение вашего заказа связано со сложностями. 	- Ну что же, - сказал я, ухмыльнувшись. - Придется извинить вас. Чем же вы располагаете? 	- О, у нас есть все, - откликнулся он, сделав рукой движение, как бы отмахиваясь. - Тут затруднение иного характера. Проблема выбора. Икра - какая? Иранская, астраханская, казахская или еще какая-нибудь? Устрицы - из Остенде или?.. Какие фрукты - у них же есть имена! Кофе - какой из шестидесяти сортов? Пиво - какой марки, если их тут сотня? 	- Икра черная, - произнес я уверенно. И запнулся. 	- Я слушаю, - напомнил он, выдержав паузу. 	А черт его знает - какие там сорта. В нашем Институте мы их не различали, кроме двух: подороже и подешевле. 	- Все - по вашему выбору, - нашел я выход и облегченно вздохнул. 	- Вы возлагаете на меня слишком большую ответственность, - озабоченно, хотя и не без скрытой усмешки, сказал мэтр. - Но положение обязывает. Что, если из вин я предложу вам кахетинские сорта? Хотя, мне кажется, вы должны предпочитать рейнские... 	- Молдавские, - сказал я, только чтобы не согласиться с ним. 	- Прекрасно. Теперь перейдем к мясу... 	Еще минут десять мы с ним уточняли меню. За все это время никто к нам не подходил, и вообще огромный зал со множеством столиков был совершенно пуст, как будто создали его специально для того, чтобы я мог спокойно поужинать. Впрочем - все происходило в Пространстве Сна... 	- Очень хорошо, - сказал Дремин, когда мы с мэтром наконец договорились и служитель гастрономического культа бесшумно умчался. - А теперь, я думаю, у нас есть несколько минут. Этого хватит для того, чтобы закончить деловой разговор, начатый (тут он в очередной раз усмехнулся) в несколько иной обстановке, не правда ли? 	- Я вас слушаю, - ответил я. 	- У вас есть возражения? Или хотя бы сомнения? 	Вопрос этот был задан таким тоном, что я поспешил заверить: 	- Нет. Ни малейших. 	- Очень хорошо. Вот видите, как быстро нам удалось договориться. Как раз и ужин подают... 	И в самом деле, по залу уже скользила целая вереница официантов в белых фраках. Каждый из них в поднятой руке нес на белом металлическом подносе какое-то одно блюдо. Лишь замыкавший процессию бесшумно катил тележку с винами. 	Вскоре на столике оказалось все, что я успел пожелать, и еще многое другое, какие-то яства, чьи названия и состав были мне совершенно незнакомы - Хозяин лишь негромко произносил их. Я развернул салфетку, бросил ее на колени и начал соображать - какой вилкой и каким ножом сейчас воспользоваться: их тут оказался целый арсенал. 	Правда, как раз об этикете мне сейчас следовало думать меньше всего. Есть, конечно, очень хотелось, но ведь это всего лишь игра чувств. А вот то, что я чрезмерно засиделся тут - это факт. И что может последовать за столь обильным ужином, вовсе не было известно. Может быть, Дремин приставит ко мне конвоиров, чтобы они сопровождали меня во всех предстоящих поисках и действиях? Но в них я, с моей точки зрения, совершенно не нуждался. А кроме того - надо было работать, искать свидетелей, теперь, пожалуй, мне потребуется шофер Груздя Минаев. А сидя здесь, я его никогда не обнаружу и ничего от него не услышу... 	В Пространстве Сна формулы можно произносить и беззвучно, важно при этом не звучание, а напряжение духа и четкое представление желаемого результата. И я, на мгновения застыв с вилкой в приподнятой руке, начал, стараясь не шевелить губами, выражать формулу. Вовсе не ту, конечно, которую сообщил мне Дремин. Сейчас его помощь мне совершенно не требовалась, наоборот. То, что я мысленно выговаривал, было формулой экстремального переброса в другой, расположенный ниже слой. 	- Советую начать с омара, - проронил Дремин доброжелательно. - Возьмите вот этот крючок... 	- Благодарю вас... 	Я протянул руку. Одновременно Дремин перегнулся через стол, приблизив лицо ко мне. Глаза его расширились. Странно засветились. Мне стало жарко. Я хотел убрать руку - она не повиновалась. Я был словно парализован. В ушах зазвенело. Стены и потолок зала стремительно удалялись в разные стороны. Человек передо мною рос, превращаясь в исполина. Рядом с ним откуда-то возник другой. То была женщина. Я успел узнать ее. Китаянка из давешнего приключения. Но - показалось мне - не только я, но и Дремин был растерян. Похоже, это не входило в его программу. Должно быть, кто-то третий неожиданно вмешался в нашу игру - третий, видевший карты обоих игроков... Да так оно, по сути дела, и было: формулы произносишь не в пустоту, у них есть, надо полагать, конкретный адрес - и вот оттуда последовал ответ... 	Я хотел улыбнуться женщине. Но не смог. Мир отошел от меня. Кажется, я терял сознание. Это лишь подтверждало, что мне предстоит переход в другой континуум. Но если... 	Туман, мгла, густые клочья тумана заполняют странно расширяющуюся грудь... 	"Минаев, - продолжал я думать, исчезая отовсюду. - Мне нужен Минаев... Нужна информация по Груздю, кто бы и как бы ни морочил мне голову".
 ПРОВОДНИК
 	Когда я очнулся, уже свечерело, и над землей стлался полумрак. Я лежал на спине, уткнувшись щекой в траву, разбросав руки. Ощущалась прохлада. "Тут, чего доброго, заработаешь воспаление легких", - мрачно подумал я старыми мерками, целиком принадлежавшими миру яви, подтянул руки поближе и не без труда приподнялся на локтях. Как-то не по правилам обошелся со мною тот неведомый, кто выполнял мою, обращенную к нему, выраженную формулой просьбу - кем бы он там ни был. Вообще-то он вел себя грубовато: должен был хотя бы обождать, пока я закончу ужинать. Столько добра в рот не попало... А уж потом пригласить на беседу. Он же со мной поступил, как с вещью, в хозяйстве совершенно бесполезной. Если это все же шутки Дремина, то характер его совершенно не изменился после пятьдесят третьего... - заключил я и попытался подтянуть к себе ноги. Это, однако, не удалось. "Вот еще новости", - подумал я уже и вовсе сердито. Впечатление было таким, будто поверх моих ног кто-то плотно улегся - холодный, неживой. Поэтому и перевернуться на живот никак не удавалось, чтобы встать хотя бы на колени. В голове была странная гулкость, и я не сразу сообразил, что можно попытаться хотя бы сесть. Это удалось, хотя и не сразу; руки плохо держали, сила возвращалась к ним медленно. Сев, наконец, я ног своих не увидел, словно их и не было вовсе. "Ну, такой-этакий, - подумал я, понемногу свирепея, - ну, дождешься ты от меня работы! Тем более без ног..." Да нет, ноги тут, только кто-то их в землю зарыл по самые колени; хотят меня здесь укоренить, что ли? Странно, странно... 	Я принялся пальцами отгребать мягкую, жирную землю и постепенно высвободил ноги. Растер ладонями голени - икры уже схватывала судорога. Ну а теперь что? Идти наугад или же ночевать прямо тут? Хоть бы тряпку какую-нибудь бросили, я же так до утра вовсе закоченею! 	Я потоптался немного на месте, похлопал себя руками по бокам, согреваясь, разгоняя кровь. Теплее стало, только надолго ли? Об этом лучше было не думать, да кто же другой тут за тебя думать станет? Тут, конечно, полная свобода действий, простор инициативе; сиди себе и строй планы дальнейших действий - с учетом, как говорится, накопленного опыта. Развести бы костерок... Но огонь такая вещь: на земле не валяется. Достать бы зажигалку из кармана смокинга - но я оказался тут гол, как сокол. Нет, не очень гуманно поступил со мною Хозяин; впрочем, слово это ему наверняка чуждо. Ну, так с чего же начать?.. 	- Окоченел, поди? - услышал я сзади. 	Рефлекс тут же заставил меня грянуться оземь; я перекатился в сторону и снова вскочил, сразу же приняв боевую стойку. 	Заговоривший находился шагах в трех. Он был, несомненно, человеком; рослый, кряжистый, бородатый и - на первый взгляд - безоружный. В темноте трудно было различить детали, но представлялось несомненным, что человек этот был во что-то одет, и это заставило меня остро позавидовать ему. 	- Да ты не трухай, - сказал человек убедительно. - Не трону. 	- Ты кто? - хотел было спросить я, но не получилось. Только какое-то кукареканье раздалось. Я откашлялся и теперь уже смог членораздельно повторить вопрос. 	- Некое существо, - ответил он весело. - Невероятное, однако же сущее. Этого пока тебе довольно. Ну, пошли, не то ты тут и вовсе озябнешь. 	- Куда? - Ничего другого в тот миг не пришло мне в голову. 	- А куда поведу. Деваться тебе, я чаю, некуда? Вот и ступай за мною, не отставай только, вокруг - лес. Да непростой. 	Он повернулся и уверенно зашагал в темноту. Я, чуть помешкав, двинулся за ним; и в самом деле больше деваться было некуда. 	Туземец шел небыстро, так что я поспевал за ним, хотя идти босиком было без привычки колко. Лес, похоже, еще не познал прелестей цивилизации и наверняка был населен всякой тварью, и недоброй тоже. Невзирая на это, проводник мой шел уверенно, я же то и дело непроизвольно оглядывался, напрягался - но ничего не происходило, хотя неподалеку временами возникали разные звуки, которых при желании можно было бы и испугаться. Но и без того забот хватало: стволы деревьев неожиданно вырастали перед самым носом, и раз-другой пришлось-таки чувствительно к ним приложиться; туземец всякий раз усмешливо крякал, не без удовольствия, сам же проскальзывал между препятствиями без задержки, как если бы видел в густо налившейся мгле не хуже, чем в полдень. Но я понимал, что для обид сейчас - не место и не время. 	Шли долго, как я определил своим внутренним хронометром - не менее часа, и не прямо, что в лесу и невозможно, но с какими-то резкими поворотами, порой - я был уверен - мы даже возвращались, но не тем путем, каким шли, а параллельно ему - и снова куда-то сворачивали, системы в этом никакой не угадывалось. Движением я согревался, понемногу успокаивался, пока неожиданно не ощутил вдруг, что происходящее мне начинает даже нравиться. Была во всем этом некая лихая легкость, хотя временами не верилось, что это не мое воображение чудит. Лесовик изредка оглядывался на меня, глаза его странно взблескивали в темноте, - но не говорил ни слова и продолжал путь. Постепенно я начал уставать и уже хотел спросить, не пора ли устроить привал хоть на краткое время, как поводырь мой вдруг остановился, так что я едва не налетел на него и даже пробормотал нечто неласковое в его адрес. Он, впрочем, не оскорбился. 	- Ну, тепло ли, покойно ли? - спросил он. - Не трепещешь уже? 	- Все нормально, - ответил я, стараясь говорить и вообще вести себя так, словно все происходившее было делом заурядным и заранее предсказуемым. - Но перевести дух не помешает. 	- Отдыхай, - радушно позволил лесовик, - пришли уже. Самая малость осталась. Ты постой тут - я мигом. 	И сразу исчез в темноте. Через минуту-другую (я уже снова начал было озираться в ожидании неприятностей) невдалеке, шагах в тридцати, засветился огонек, и голос позвал: 	- Ступай сюда, но поглядывай: ручей впереди - так ты по мосткам, купаться в сей час тебе не след. 	И в самом деле: прислушавшись, я уловил тихое, словно дремотное, журчание. Мостки оказались узенькими - два бревешка, каждое в пядь толщиной, - но уж такие-то вещи меня не смущали нимало. К огню я приближался осторожно, но ничто не помешало, и вскоре я остановился на небольшой, в пятачок, полянке, на краю которой возвышался домик; и не домик даже, а то ли землянка, то ли вообще не поймешь, что: пещера на склоне холмика, что ли? Огонек светился внутри, и я, не колеблясь, вошел - хотя на всякий случай изготовился, чтобы при любой неожиданности действовать соответственно.
 В ГОСТЯХ
 	- Здесь живу, - сказал лесовик, - когда я здесь; так что добро пожаловать - оглядись, устраивайся, будь дома. Ты уж не обессудь, что я все на "ты" - нравы у нас простые, до галантности еще не досягнули... 	Недаром же мне с самого начала казалось, что тут что-то не так; теперь я в это поверил окончательно: "галантность" была вовсе из другого лексикона, из иных времен. Но торопить события не следовало, и я уселся на лавку (земляную, по всей вероятности), покрытую грубой, вроде рядна, тканью, под которой, когда я садился, зашуршало и упруго подалось сено - или солома, может быть. Хозяин дома, видно, не промышлял полеванием - иначе мог бы и шкурами застелить. Сев, я с любопытством огляделся. 	Помещение было невелико, с очажком посредине, и в нем горели, потрескивая, совсем без дыма, валежины, и огонь гладил бока глиняного горшка непривычной - кубической - формы, в который налита была вода. Стены были укреплены прутяными плетенками, тесно висели метелки сухих трав, одна стена была занята плетеными же полками на кольях, на полках стояло множество глиняных горшочков, одни поменьше, другие побольше. Всей мебели было - широкая лежанка и та лавка, на которой я сейчас сидел; сам же хозяин устроился на перевернутой кверху дном круглой корзине (еще несколько таких, одна на другой, стояли в углу). Я перевел взгляд на домовладельца. Он улыбнулся, сверкнув белозубьем. 	- Так и живем, - проговорил он. - Скудно, да честно. Никому не виноваты, перед всеми ясны. Едим и пьем, что лес дает, и одеваемся тоже от его щедрости. Скажешь - убого? Но повремени спрашивать - вода подоспела... 	На секунду задумавшись, он снял со стены пучок травы, за ним - второй; растер в ладонях и бросил в горшок сперва второй - кипяток зашипел, вспенился и опал, тогда он добавил от первого. Не опасаясь ожога, лишь поплевав на ладони, снял горшок с огня, достал с полки две глиняных кружки и берестяной черпачок. Но наливать не стал, горшок накрыл плетеной крышкой, пошарил в верхней корзине и вынул несколько плодов - продолговатых, изжелта-зеленых, пупырчатых. Протянул мне. 	- Мое пропитание. Не опасайся. Одна лишь польза. И никто не в обиде: беру лишь, когда опадают, не ранее. Тогда никому не болит. Животной же падали, уж не обессудь, не яду: претит. И смотри: здоров. 	Я кивнул, продолжая разглядывать хозяина обители. Был он действительно крепкого сложения, густоволосым, волосы скорее темные, борода посветлее, черты лица - крупные, тяжеловатые, но правильные - европейские, как сказали бы в Производном Мире. Глаза - зеленоватые, пристальные, редко мигающие, чем-то - показалось мне - дикие; тут, может быть, уместнее было бы иное слово, но я его не нашел, да и не пытался. Длиннорукий, широкие, мощные ладони с длинными, неожиданно изящными пальцами. Одет он был в долгополую рубаху навыпуск и свободные в шаге порты - все грубое, плотное. Ноги имел босые, привычные, надо думать, к такой ходьбе. Словом - был созвучен и жилью своему, и лесу, в котором обитал - хотя мне показалось, что хозяину более пристало бы жить в окружении дубов и берез, а не той чуждоватой растительности, какую я успел разглядеть, а еще более - ощутить плечами, коленями и лбом, натыкаясь. Движения его были легкими, гибкими, бесшумными, точными. В общем же - все продолжало оставаться достаточно непонятным. 	- Нагляделся? - усмехнулся лесовик. - Ну, ешь теперь. - Он разлил варево по кружкам. - Здоровит и убыстряет мысль. Нет-нет, - усмехнулся он, - не хмельное, хотя и хмель, случается, идет в пользу. А я пока найду, чем тебе наготу прикрыть. 	Говорил он тоже легко, непринужденно, не затрудняясь в выборе слов, как если бы этот язык был для него родным - но в той плоскости, в которой я, по моим прикидкам, мог оказаться, такого языка быть не должно было - не та эпоха, к тому же... Или я попал вовсе не туда, куда, логически рассуждая, должен был забросить меня великий карлик из бедной комнатенки? 	Так или иначе, подкрепиться стоило, хотя предложенная мне еда заставила еще раз пожалеть об оставшемся в ресторане изобилии. Там, кстати, еда наверняка была качественной, а здесь? Насколько вообще можно было верить человеку, приведшему меня сюда? Кем он был на самом деле? Здесь, в Пространстве Сна, облик ничего не говорит, его можно выбирать, как выбирают одежду в театральной гардеробной. Друг он или очередной противник? 	Пока никаких ответов я не видел. Ну что же - рискнем... 	Я понюхал плод. Пахло приятно, хотя аромат не напоминал ни о чем из попадавшихся мне ранее. Осторожно откусил, подержал на языке прежде, чем разжевать; было вкусно, сладко и слегка покалывало язык, словно от газированной воды. Душистым оказалось и питье, от которого сила возвращалась прямо-таки бегом, - показалось вдруг, что я уже долго отдыхаю, даже засиделся на месте. Я съел все, что было предложено, выпил и вторую кружку настоя. Тем временем лесной обитатель извлек из одной из нижних корзин одежду - такую же, как та, что была на нем, хотя, как мне показалось, слишком для меня просторную - и положил на лавку рядом со мною. 	- Обуть, прости, не во что, сам не пользуюсь, - сказал он. - Ничего, привыкнуть недолго, зато потом естественно... 	Похоже, он считал, что я останусь в этих краях надолго. 	Он сел на лежанку и тоже отпил из кружки, вкусно почмокал губами. 	- Теперь, если по обычаю, то пришел час ложиться на покой, если же не терпится, можешь меня попытать о том, о сем; на что смогу - отвечу, а нет - не взыщи: таких, кто все доподлинно знает, в наших местах нет. 	- Это и ежу понятно, - сказал я. 	Он усмехнулся: 	- Много ты знаешь о том, что ежу понятно. Он, мнится, тебе об этом не рассказывал. 	- А тебе? 	- Я его и без рассказов насквозь вижу. Да и только ли его... - хозяин избушки бегло, но остро глянул на меня. - А понадобится - он мне все непременно расскажет. 	- На каком же это языке? 	- На своем, понятно. 	- А ты поймешь? И ответить сможешь? 	- С тобой же вот разговариваем. 	- Я человек как-никак. 	- Венец творения, да? - Он усмехнулся. - Вот с утра тобою займемся - посмотрим, в какой степени ты человек, что у тебя есть и чего потребно добавить, чего - отнять... 	- Шутки, - сказал я, хотя мне его слова не понравились. 	- Какие шутки, дример, - произнес он спокойно. - Ты ведь, как я сужу, дал общий сигнал, позвал на помощь. Я тогда сразу поставил ухи востро. А тут дошла до меня и формула поиска. Вот я тебя и встретил. Тем более что у меня и новостишки имеются - оттуда, из нашего с тобой Производного Мира... 	Насторожившись, я внимательно всмотрелся в него. И не очень уверенно произнес: 	- Минаев, это вы? 	Он удовлетворенно усмехнулся: 	- Значит, опознал. Вообще-то это ты должен был меня найти, а не наоборот. Но раз уж такие дела завязались... 	Я тоже решил перейти на "ты": 	- Где Груздь? Знаешь? 	Он ответил не сразу: 	- В общем-то, известно... Только мне, к сожалению, туда не попасть. Не в той я категории... А вот ты можешь попробовать. Для этого я тебя и сюда доставил, чтобы обстоятельно поговорить. 	- Давай рассказывай, - проронил нетерпеливо. 	- Я, видишь ли, много лет уже тут время провожу, как только засыпаю. Мне хорошо тут, и другого не ищу. А здесь, как сам знаешь, чего только не насмотришься и не наслушаешься! Так и нахватался понемножку. Вот так вот. Но таким, как сейчас, ты в те континуумы не попадешь; придется тебя подготовить. Вот завтра этим и займемся. А пока - не отдохнуть ли тебе? Спать, сам понимаешь, не предлагаю... 	И он ухмыльнулся, считая, наверное, что сострил. 	Но я уже забыл об усталости. Все шло не так, как предполагалось; а между тем в Производном Мире, в нашем Институте, часы тикали исправно, и все меньше оставалось времени до того мгновения, когда меня захотят вернуть обратно - и не смогут добудиться точно так же, как это уже случилось с Груздем. Я же еще не только не нашел его, но до сих пор не получил даже хотя бы минимальной свободы действий; меня отпасовывали, как футбольный мяч, и очень хотели, кажется, забить не в те ворота. 	Необходимо было что-то придумать. Уснуть сейчас тут означало бы - провалиться в какую-то еще более удаленную от нужных мне плоскостей. Нет, отдых был мне сейчас совершенно противопоказан. 	- Слушай... - повернулся я к нему. - А на всякий случай - как мне отсюда... 	И умолк. Бородатый Минаев быстро таял на моих глазах. Исчезал. Переставал существовать - здесь, в Пространстве Сна. Не вдруг я понял, что происходит, и, кажется, даже закричал, пытаясь остановить его. Лишь через секунду-другую до меня дошло: Минаев там, в Производном Мире, просто-напросто внезапно проснулся - телефон позвонил или еще что-то в этом роде. Жена, скажем, неловко повернулась и толкнула. Я просто упустил из виду, что Минаев - человек вполне живой и в ПС может бывать лишь в те часы, когда спит. Это меня удерживают здесь при помощи снадобий и приборов, а он наверняка засыпает без посторонней помощи. Да, все нормально. Только мне от этого никак не легче. Он и рассказать толком ничего не успел. Что же мне - сидеть здесь, ждать его? А чертов Груздь - иди знай, где он за это время окажется... 	Надо уходить. Искать, как говорится, выхода на оперативный простор. 	Руки в ноги, короче говоря, - и шагом марш.
 ПОПЫТКА К БЕГСТВУ
 	Я почему-то очень медленно, бесшумно привстал со скамьи. Сделал шаг. На цыпочках пробрался к выходу. Стояла тишина. Земляные ступеньки вывели меня на поверхность, и я услышал мирное бульканье воды в ручейке. Но оно было не единственным звуком, который уловили мои уши. Кто-то возился высоко в ветвях поднимавшегося над землянкой дерева, какой-то мелкий мусор сыпался вниз. Я задрал голову; увидеть в кромешной мгле, конечно же, ничего не удалось. Ну что же - меня никто не трогает, и я никого не стану... Стараясь, чтобы сырая почва не чвакала под ногами, я подошел к ручью. Мостков не оказалось. Пришлось пройтись по бережку - в одну сторону, потом в другую - безуспешно: от бревнышек не осталось и следа. Я невольно усмехнулся: это таким-то способом меня хотят удержать здесь? Не страшно: достаточно тепло, чтобы не замерзнуть даже и промокнув... Я осторожно ступил на пологий береговой откос, чтобы спуститься к воде. Сделал шаг. Второго - уже не смог. Нельзя, казалось, оторвать ноги от земли. Похоже, они превратились в единое целое с берегом, в каменный монолит. Я перестал чувствовать свои стопы и не на шутку испугался. Нагнулся, чтобы ощупать лодыжки. Они оказались покрытыми шероховатой корой, словно я провел пальцами по еловому стволу. 	На какие-то секунды мне стало по-настоящему страшно. Такого еще не случалось, и против такого приема у меня не было защиты. 	Кора под моими пальцами шевелилась и (почудилось мне) тихо шуршала. Я напряг мышцы ног, надеясь, что кора - не такой уж толстой она была - не выдержит и хотя бы растрескается; в результате я лишь ощутил боль - острую, почти невыносимую, словно кто-то пытался содрать с меня кожу. Пришлось расслабиться. Снова потрогал ногу; кора была уже под коленом. Похоже, я быстро превращался в дерево; такое в мои планы не входило, но меня вроде бы и не спрашивали. Хоть бы предупредил, старый черт, что не стоит пытаться самому уйти из его странноприимной землянки - так ведь не сделал же этого, хотя просто обязан был понимать, что он непременно вернется в Производный Мир, а я, оставшись в одиночестве, обязательно буду искать выход. Глушь здесь такая, что тут меня не отыщет и целая дивизия дримеров - даже если бы она существовала в распоряжении Института. 	"Но погоди, - сказал я себе, - ты просто растерялся немного от неожиданности. Сейчас ты похож на муху в паутине: чем больше станешь суетиться, тем крепче приклеишься. Нужно несколько минут полной физической неподвижности - при наибольшей духовной активности. Из всякого положения бывает выход; найдется и здесь. Только - спокойствие, уверенность в своих силах - и четкое понимание того, что ты находишься в Пространстве Сна, в котором нет ничего невозможного - бывает только неумение или недомыслие. Ну, что же мы предпримем?.." 	Думать приходилось срочно: бедра уже деревянели, и неизвестно было, как этот процесс скажется на внутренних органах, здесь, в ПС, не менее нужных, чем наяву. Конечно, и деревья живут - но пока мне как-то не хотелось менять свой подвижный образ жизни на растительный. Видимо, моя неподвижность никак не мешает процессу, так сказать, флоризации, скорее ему способствует. В таком случае... 	Я стал лихорадочно перелистывать страницы памяти, где были записаны специальные приемы, позволяющие расширять свои возможности на разных уровнях Пространства Сна. Преображения, переходы, силовые приемы... все это сейчас не годилось. Тут нужно было что-то совсем другое. Ага, может быть, вот это: создание врагов? 	Я на мгновение задумался. Создание врага. Да, это могло пригодиться - при условии... При каком же, надо сообразить. Ага: при условии обратного преобразования, когда уничтоженная кора станет возвращаться в предыдущее состояние, то есть сделается снова моей кожей. Итак: вызов суперкороедов; это какая же плоскость? Хотя бы пакет вспомнить для начала и, конечно, знак - плюс или минус, не то проищешь так долго, что уже ни к чему окажется... Интересно, а мозг тоже деревенеет? Вот поживем - увидим... Нет. Не смогу. Не успею: чувствуется, как кора шевелится уже под рубахой. Руками еще можно владеть - но это, пожалуй, последнее, что мне еще повинуется, да и то - надолго ли? А еще хуже - то, что и мысли становятся все более замедленными, мозг работает лениво, того и гляди - откажет совершенно. Ну - последнее напряжение, и если и оно не поможет - ... 	Вот оно: местная инверсия времени! Единственное, что сейчас хоть как-то может помочь. Если, разумеется, удастся... 	Я застыл. Зажмурился. Сосредоточился, вызывая в памяти формулу локальной инверсии. Как она там начиналась? Ага: Ohe, Tempus aeternum, Praeceptor mundi! Дальше, дальше!.. Nihil intent, et referent prae mediam noctem me novi fluctus tuus... Так, вроде бы? Если нет, то мне, похоже, будет хана... 	К такой печальной мысли привели меня глаза, а вслед за ними и уши; они недвусмысленно свидетельствовали, что сверху по ручью с ужасным треском и плеском приближается нечто, громко сопящее и то и дело всхрапывающее - статями никак не уступающее бегемоту в расцвете лет. Не хватало только, чтобы существо это и оказалось тем самым суперкороедом... 	К счастью, познакомиться с ним ближе я не успел. Обращенная к Вечному Времени формула все-таки сработала, хотя сильно подозреваю, что в чем-то там я поднаврал. Но так или иначе... 	Мысли внезапно стали прерываться, из ровной линии превратились как бы в пунктир. Озноб. Застучало в висках, послышались какие-то звуки, не беспорядочные, а организованные, подчинявшиеся определенному ритму. Не сразу, но я понял: это мои друзья из Производного Мира нащупывают меня, заставляя мою спящую плоть, играющую сейчас роль приемника, шарить в континуумах в поисках моей наверняка очень слабой сейчас волны... Значит, время моего первого выхода истекло; наверное, потому Тигр Подземелья (или мой куратор Дуб) и решил вытащить меня силой, видя, что в назначенное время я не возвращаюсь. Это произошло, нужно заметить, очень кстати. 	Насколько было в моих силах, я попытался ответить на вызов. Но вряд ли у меня получилось бы, слишком уж далеким и запутанным был путь. Наверное, мне сейчас и в самом деле стоит побыть какое-то время в яви - хоть немного восстановиться. Если, конечно, обстановка поможет. 	Ну что же - ехать, так ехать, - как, по слухам, сказала одна канарейка.
 ЧАСТЬ ПЯТАЯ
 В СВОЕЙ ПОСТЕЛИ
 	После долгого отсутствия научиться вновь ощущать свое тело - работа затяжная и сложная. Время идет - невозвратно уходит, как только и может быть здесь, в Производном Мире, - а ты все лежишь, заново открывая и осваивая одно за другим: руку, вторую, ноги, спину, живот, шею, все остальное - медленно, с какой-то робостью пытаешься привести их в движение, но это удается не сразу, страх усиливается, почти достигает уровня отчаяния; ага, вот наконец инертная масса едва заметно отвечает на твой призыв, твою мольбу, твою угрозу - чуть уловимым, слабым-слабым движением, но все-таки отвечает, свидетельствуя о покорности. Несколько минут как бы бесцельного шевеления под - чем это накрыто тело, одеялом? Простыней? - под забытым покровом, и спокойствие возвращается: ты в очередной раз вышел из Пространства Сна, проснулся наяву, и можно расслабиться и открыть глаза в мире, в котором не происходит мгновенных, неожиданных и часто необъяснимых сдвигов, наплывов и других перемен. 	Я открыл глаза, когда в конце концов удалось наладить ритм дыхания (почему-то именно это бывает самым сложным, хотя должно бы быть наоборот). Медленно переводя взгляд с одного на другое, принялся фиксировать обстановку. При пробуждении самое, пожалуй, приятное - факт узнавания, когда здороваешься с привычными и потому как-то необычайно дорогими предметами. 	Но на этот раз я почему-то не узнавал их. 	В поле моего зрения не оказалось ни тумбочки, ни легких больничных стульев из какого-то прочного пластика, ни приборного шкафа, на чьих шкалах я мог бы сейчас увидеть, как оценивается мое состояние бесстрастными наблюдателями и анализаторами. Недоставало также обеих капельниц, которым полагалось медленно ронять жидкость сквозь воткнутые в мое тело иглы. Отсутствовали многочисленные датчики, которые я привык ощущать на теле, а больше всего - на голове. Да и вообще... Каким-то непривычным был свет. И опирался я всем телом не на знакомую койку - механизированную, автоматизированную, компьютеризированную и так далее. Не на нее. 	Я был не в Институте? Не в той палате, в которой освободился от тяжести тела, откуда направился в мгновенный перелет в Пространство Сна? В таком случае, мне следовало оказаться дома; возможно, в моей памяти что-то перепуталось за время блуждания в ПС, и я теперь уже не очень хорошо помнил, откуда именно уходил в Пространство Сна. Так порой случается; тогда воспоминания возвращаются несколько позже, однако в любом случае противовесом клинике могло явиться только мое собственное жилье, третьего не было дано. В полном соответствии с формальной логикой, какую преподавали, а может, и сейчас преподают в школе. 	Нет, то не была моя обитель, и почивал я не на своем диване, на котором давно уже знал каждую неровность, вылежанную моим телом за немалые годы, - а на каком-то ложе солдатского типа, склепанном из железных полос, на комковатом матрасе, под тонким и грубым одеялом, от каких давно успел отвыкнуть. А помимо этой койки, в небольшой комнатке не было ничего из других вещей, с которыми я мог бы поздороваться, как со старыми знакомыми. Два простых стула, стол, и на нем что-то, отсюда не вполне различимое: то ли кейс, то ли какая-то электроника, но не нашего уровня. Окно; оно было совершенно черным - может быть, на дворе стояла глухая ночь, но возможен был и другой вариант: окно (которого в Институте быть не могло, а тут было, но ничуть не похожее ни на одно из окон моей квартиры) загородили ставнями или завесили каким-то непроницаемым для солнца материалом, как если бы шла война и требовалась светомаскировка. Свет в помещении исходил из плафона, прикрепленного к потолку. Не нашлось ни единого предмета, который намекал бы на уют, на то, что комната эта предназначена для жизни. Ни одной вещицы, о которой я мог бы сказать, что прежде сталкивался с нею в жизни. Я знал, что никогда раньше не бывал здесь. Почему коллеги решили перенести мою спавшую плоть в столь неприглядную каморку? Ради безопасности? 	Это казалось по меньшей мере нелепым. Впрочем, я еще не усматривал в этом никакой прямой опасности для себя. 	Кроме меня, в помещении не было никого живого. Хотя по таким стенкам вполне бы могли бегать и тараканы, а в углах под потолком - таиться пауки. Но на той стене, в которой была единственная дверь, под самым потолком я углядел знакомое устройство: портативную следящую телекамеру. За мной наблюдали, или, во всяком случае, имели возможность наблюдать. 	Самое время было - вставать на свои ноги. 	Но это оказалось не так легко, как представлялось мне по памяти. 	Пока я шевелился под одеялом и лишь слегка поворачивал голову, мне казалось, что я обладаю свободой движений, хотя бы в этих четырех стенах. Но когда я предпринял попытку откинуть одеяло, чтобы сесть на койке, я быстро убедился в том, что тело, да и не только тело не желает мне повиноваться. При всем старании не удавалось даже выпростать руки из-под кусачего покрывала: оно было, видимо, то ли пристегнуто, то ли стянуто шнурами где-то под койкой, и добраться до этих застежек было весьма затруднительно, чтобы не сказать - невозможно. Даже сверху оставалось свободным ровно столько места, чтобы я мог без помех поворачивать голову - не более того. Оставалось разве что позвать на помощь; но это вряд ли было бы наилучшим выходом из положения. Когда внезапно оказываешься неизвестно где, крик - не самое разумное: он может привлечь тех, кого ты вовсе не жаждешь встретить. За мною наверняка приглядывают; скрытые наблюдатели только в редких случаях оказываются доброжелателями. Поэтому прежде всего не следует выказывать растерянности. Наоборот, пусть им кажется, что я воспринимаю все как должное и уверен, что полностью контролирую обстановку. Тем более что, изображая такое состояние, ты достаточно быстро и на самом деле войдешь в него. 	Выполняя программу "Все хорошо, прекрасная маркиза", я замурлыкал под нос некую мелодию, изобретавшуюся на ходу, но несомненно мажорную. Такая привычка у меня сложилась издавна, и наблюдатели наверняка были об этом осведомлены: в наше время перед тем, как начать операцию против человека, собирают максимум информации о нем, а этот мой обычай никак не являлся секретным, и по его поводу любили острить мои коллеги, полагавшие, что лет через десять я, пожалуй, начну признавать и Бетховена, по пока что предпочитаю в музыке самого себя. 	Сотрясая таким образом воздух, я медленно напрягал мускулы под одеялом, мысленно представляя, что становлюсь тяжелым монолитом, камнем с острыми гранями, который без труда прорежет не только одеяло, но и цинковый гроб, окажись я вдруг в такой упаковке. Я чувствовал, как постепенно тело наливается тяжелой силой, а дух обретает привычную рабочую уверенность. 	Решив, что достаточный для начала действий уровень достигнут, я прижал тяжелые пальцы к одеялу с обеих сторон и короткими движениями принялся пропиливать его. Покров поддавался легко, словно бумага. Появилась возможность просунуть наружу пальцы. Тогда я медленно, чтобы трудно было заметить извне, перенес левую руку к правой, ухватил пальцами края прорехи и рванул. Одеяло с треском разорвалось. В следующую секунду я уже сидел на постели. А еще через миг распахнулась дверь и в комнату вошел человек. 	Мгновенный взгляд убедил меня в том, что этот человек мне знаком, когда-то и где-то мы с ним встречались. Но то ли здесь, то ли в Пространстве Сна - хоть убейте, сию минуту это никак не приходило в память. Среднего роста и телосложения, с несколько удлиненным лицом и редкими волосами, он носил хорошо сшитый темно-синий штатский костюм, однако осанка и движения выдавали в нем близкое знакомство с мундиром. Я встал, попутно констатировав, что, в отличие от вошедшего, сам я одет в мою собственную пижаму, черную с серым - одну из двух, что в эту пору имелись в моем гардеробе. Собственно, ни во что другое я и не мог оказаться облаченным. В явь возвращаешься таким, каким уходил - если только во время твоего отсутствия никому не взбрело в голову переодеть твое тело; но это случается лишь, если за телом нужен специальный уход - такой, каким сейчас наверняка пользовалась плоть Груздя там, где она сохранялась в надеждах на возвращение его сущности. Мне, хвала аллаху, подобных услуг не требовалось. 	Процеживая через голову эти мгновенные мысли, я, приняв спокойно-выжидательную позу, из которой с легкостью переходишь в боевую стойку, глядел на вошедшего, ожидая его действий; именно они должны были определить линию развития отношений. 	Он, непринужденно улыбаясь и легко ступая, подошел к столу, отодвинул стул, уселся, указал на второе сиденье: 	- Садитесь же, господин Остров. Вряд ли вы успели восстановить силы после серьезного пребывания в Пространстве Сна. 	Эти слова, видимо, должны были показать мне, что посетитель находится полностью в курсе моих дел. Я сел, продолжая выжидательно смотреть на него. 	- Прежде всего позвольте поздравить вас с благополучным возвращением. 	- Благодарю, - ответил я тоном, в котором легко можно было уловить сомнение в моей благополучности. 	Его улыбка на миг растянулась вширь, потом сразу исчезла, и на лице возникла неописуемая серьезность. 	- Мне целиком понятны ваши сомнения. Вы, разумеется, помните, что уходили на операцию вовсе не отсюда. И хотели бы выяснить, где и каким образом оказались, вернувшись. 	Я продолжал смотреть на него, не произнося ни слова, не делая ни единого движения. 	- Объясняю: во время вашего отсутствия мы сочли целесообразным перенести вашу плоть в другое помещение, где мы с вами сейчас и находимся. 	- Волга впадает в Каспийское море, - нарушил я наконец обет молчания. 	- Да, конечно же, это вы поняли и без объяснений. Уточняю: мы находимся сейчас в одном из помещений Службы Безопасности, я же принадлежу к числу ее сотрудников. Капитан Халдей. Вы, конечно, могли запамятовать... но я находился у вас вместе с генералом, когда обсуждался вопрос об операции, в которой вы участвуете. И именно на меня было возложено поддержание связи с вашим учреждением. 	Черт бы взял: это действительно был он. Просто тогда он за все время не произнес ни слова, и я не обратил на него особого внимания. К тому же, его фамилию я тогда расслышал, как "Холлидей", и решил было, что это какой-нибудь зарубежный практикант при генерале. Вроде наших легатов. 	- Очень интересно. Как приятно встретиться снова, капитан. 	Я попытался произнести эти слова как можно безразличнее - словно все это было известно мне задолго до того, как произошло на самом деле, - не очень, впрочем, надеясь, что он поверит. И на всякий случай добавил: 	- Мое тело представляет такую ценность, что вы решили его похитить? Или, может быть, оно арестовано? 	Он, похоже, даже обиделся. 	- О каком похищении идет речь? Все сделано по согласованию с вашим Бюро. Мы действуем совершенно законно. Имеем право пригласить для беседы любого гражданина. И если он не в состоянии явиться сам - оказать ему помощь, доставив к нам. Но это ни в коем случае не следует рассматривать, как задержание или арест. 	- Бюро? - Я изобразил крайнее удивление. - Что, собственно, вы имеете в виду, капитан? 	- Ну, ну. Остров, - произнес он укоризненно, словно шалящему ребенку. - Вы же серьезный человек, да и дело вовсе не шуточное. Хотелось бы, чтобы вы отнеслись к этому именно так... 	Он говорил еще что-то, достаточно много, я же в это время старался, слушая его, вычислить - кто же у нас в Институте сделался их человеком. Потому что вся наша терминология, которой он вдруг начал густо сыпать, могла стать известной ему только через кого-то из поваров нашей кухни. Подозрений сразу же возникло несколько. Но - ни одного серьезного. Что же - они решили взять операцию целиком в свои руки и хотят руководить мною непосредственно, отстранив Институт? Зачем? Ради будущей славы? Может быть, этот прием с увозом тела у них применялся и раньше? Чепуха: я бы знал. Вывезти тело из Института - дело серьезное, тела, к счастью, не микрофильмируются, а в компактный груз превращаются только после кремации... 	- Простите? 	Я так увлекся своими рассуждениями, что пропустил мимо ушей заключительную часть его прочувствованного выступления. 	- Что? 	- Я не совсем понял ваши последние слова... 	Он, казалось, искренне удивился: 	- Чего же в них непонятного? 	- Знаете, после таких напряжений мозг иногда не срабатывает. А кроме того... Извините, но все, что касается нашей деятельности в Пространстве Сна или в связи с такой работой, я привык - да и обязан - обсуждать только с моими прямыми начальниками и другими участниками операции - в соответствии с их компетенцией. Вы же не относитесь ни к тем, ни к другим. Поэтому... 	- А, ну да, конечно же. Хорошо, повторяю: мы не собираемся играть с вами втемную. Что касается руководства Бюро - оно в курсе наших намерений, и не только согласно с ними, но даже приветствовало их. Иначе, как вы понимаете, вряд ли они позволили бы нам одолжить вашу плоть. Сам Тайгер... 	Это в смысле - Тигр? Сделаем крохотную зарубку на посохе своего внимания. Уже не первую, кстати. 	- Сам Тайгер просил передать вам, что вы заинтересованы в нашем сотрудничестве не менее, чем мы. Потому что цель ведь у нас одна! 	Он сделал паузу - специально для моей реплики. Чтобы доставить ему удовольствие, я подал ее: 	- Какова же эта цель, по-вашему? 	В глазах его мне почудилось удовлетворение. Словно он был музыкантом и только что успешно прошел трудный пассаж. 	- Возвращение Груздя, естественно, что же еще? 	- Ну да, ну да, как же иначе, - откликнулся я. - Спасибо, теперь я понял. Прошу вас - продолжайте. 	- С радостью. Итак - сотрудничество. Потому что - вы знаете это лучше меня - все операции в Пространстве Сна могут осуществляться только после тщательной подготовки здесь, в нашем мире - и в результате такой подготовки. Там, в Пространстве Сна, вы имеете полную свободу действий. Но здесь наши возможности куда шире ваших. Мы можем обеспечить лучшую информационную базу - чтобы вам там приходилось пореже сталкиваться с неожиданностями. Мы можем совершать необходимые и профессиональные оперативные действия, чтобы выяснить - кто вам мешает, кто противостоит, и, наконец, - кто же совершил похищение Груздя. Как только мы выйдем на этих лиц - мы начнем работать с ними и, будьте уверены, получим нужные нам данные. После чего ваша работа там облегчится на несколько порядков - вам останется только прийти, взять и доставить Груздя сюда, вернуть в его бренную плоть. 	Очередная зарубка. 	- Звучит прекрасно, - сказал я, изображая на лице некую комбинацию из недоверия и воодушевления. - Но, боюсь, это слишком великолепно, чтобы оказаться еще и реализуемым. 	- Вот и снова вы не хотите воздать нам должного. Все сказанное вполне в наших силах. Но, разумеется, при одном условии. 	Снова пауза - и снова моя реплика: 	- При условии серьезной поддержки с нашей стороны? 	- Рад, что на сей раз вы все поняли. 	- Вы доходчиво объясняете. 	- Итак, вы согласны? 	- На сотрудничество? Но вы так и не раскрыли - в чем же оно, собственно, должно заключаться. 	- Разве? Простите, я просто еще не добрался до этого. Мы не собираемся требовать от вас ничего невыполнимого; мы не намерены давать вам какие-либо поручения или указания, связанные с вашей работой в Пространстве Сна. То есть у нас и в мыслях нет - вмешиваться в ваши дела. От вас же мы хотим лишь одного. Зная заранее схему ваших действий там, мы могли бы заблаговременно и качественно обеспечить их подстраховку отсюда. Это - первое. Возможностей у нас немало. Начиная хотя бы с гарантий безопасности вашей плоти здесь. Согласитесь, что до сих пор вы относились к этому достаточно легкомысленно. Разумное ли дело - уходить на операцию из своего дома, как это сделали вы на этот раз. Да и там, в Бюро - любое тело можно просто-напросто вынести через окно палаты, в наше время ни для кого не составит трудности проникнуть на второй или третий этаж извне, вынуть стекло - ну, и так далее... 	Еще одна зарубка - и достаточно глубокая. Что же касается ухода из моей квартиры прямо в Пространство Сна - этот факт не вполне совпадал с тем, что подсказывала быстро проясняющаяся память. 	- А вот попробуйте, - продолжал он, высокомерно усмехнувшись, - вынести хоть самую малость отсюда. Что - вынести; вы и сами отсюда не выйдете без нашей помощи. Прежде всего - просто заблудитесь! Здесь же вы будете в сохранности, как в банковском сейфе. И это - лишь наименьшее из того, что мы можем вам предложить. Хотя, не отрицайте, собственное тело - не такая уж малость... 	С этим я просто не мог не согласиться. 	- Второе, - продолжал капитан. - Как вы сами понимаете, всякое ваше действие в ПС будет вызывать противодействие здесь - со стороны ваших - и наших - оппонентов. Ясно же, что их ответные ходы там будут зарождаться здесь. И, предполагая эти возможные ходы, мы получим неплохую возможность пресечь их тут уже в начальной стадии. 	- Простите, капитан. Вы, видимо, исходите из того, что противники находятся на этой же территории - в России, в Москве. Но с таким же успехом они могут находиться и в Западном полушарии, и в Южном, или хотя бы просто в другой стране... Ведь, учитывая значение Груздя и его работы для всего мира, разве нельзя предположить, что те, кто охотится за ним - или уже схватил его и удерживает, - не являются представителями других стран? 	Он улыбнулся так, словно я сказал что-то, совершенно наивное и не заслуживающее серьезного обсуждения. 	- Нет. У нас есть все основания быть уверенными, что они находятся именно тут. Не просто основания: точное знание. Но нам не хватает имен и, кроме того, нужны доказательства. И как только мы с вашей помощью их получим, дело можно будет считать выигранным. И вам останется лишь беспрепятственно забрать Груздя - если ему понадобится помощь - и вернуть его всем нам. 	- Да, заманчиво, - не мог не признать я. 	- Вот видите! Так что дело за вами. Нужно всего лишь ваше доверие и откровенность. 	- Я и не хочу ничего иного, как быть с вами совершенно откровенным. Другое дело - насколько это вам поможет. 	- Уж за это не беспокойтесь. 	- Тогда - конкретно: чего вы ждете от меня? 	Он кивнул: 	- Естественный вопрос. Он побуждает меня перейти к третьему и, пожалуй, главному пункту. Для того, чтобы обеспечить ваши действия в СП как можно лучше, мы должны знать имена людей, соприкасавшихся с Груздем в Производном Мире, точнее - тех из них, с кем вы намерены встретиться - или уже встречались там в процессе розыска. И знать, что именно они показали. 	- Зачем они вам? Разве здесь, в яви, вы не можете вызвать их и, как говорят у вас, побеседовать? 	- Неужели непонятно? Вы же прекрасно знаете, что всякий человек ведет себя по-разному наяву и во сне. Там вы способны получить у них такие сведения, которых они не дадут здесь - хотя бы просто потому, что не помнят, потому что память сна и память яви - вещи разные. Да что я вам растолковываю, вы сами можете прочесть мне лекцию об этом. Однако, в свою очередь, и мы здесь можем получить от них такую информацию, которой они там вам не дадут, и опять-таки не по злому умыслу, а потому, что, уходя в ПС, сами того не желая, оставляют ее тут. Вот почему мы сейчас нуждаемся в самой подробной и точной информации о том, с кем и как вы там работали и с кем еще намерены взаимно действовать, чтобы добраться до Груздя. Намеченный путь. Нужные люди. Этап за этапом. И кроме того: эти люди, безусловно, интересуют не только нас, но и наших противников. Зная этих людей, мы без особого труда выявим и тех, кто, помимо нас, ведет наблюдение за ними - и противник окажется у нас, как говорится, под колпаком. 	- Очень убедительно, - сказал я, изображая самое серьезное внимание. - Не понимаю только одного: почему бы вам не получить все эти данные у моего руководства? Почему именно от меня? В конце концов, все данные сходятся к ним, я же не единственный, кто работает по этому делу. 	- Просто потому, - сказал Халдей печально, - что там у них этих данных больше нет. 	- То есть как? 	- Да очень просто. Как вы прекрасно знаете, все сведения хранились в файлах. Кто-то провел компьютерную атаку. Все стерто и невосстановимо. Да, по-моему, атака эта началась еще при вас... 	Это соответствовало действительности, и мне оставалось только подтвердить сказанное им. 	- Вот почему нам пришлось обратиться к вам, - закончил он. 	Все было очень логично. Правдоподобно. И все же... Все же. 	Я вздохнул, выражая крайнее сожаление. 	- Действительно, наше положение оказалось даже более затруднительным, чем мне казалось там, в ПС. И мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь. 	Выражение его лица не изменилось. Только в глазах что-то изменилось на мгновение - словно кто-то мигнул фарами. 	- Не понимаю: почему? Вы мне не доверяете? 	- Да что вы, капитан! Такое предположение просто обидно. Дело совершенно в другом. Да вы сами знаете, в чем. 	Он моргнул. 	- Не представляю... 	- Ну как же. Вы же сами только что об этом говорили: все то, что я знал там, в Пространстве Сна, там и осталось - в той моей памяти. Я ведь ничем не отличаюсь от других людей, согласны? 	Его взгляд сразу заледенел. 	- Это не откровенность. Остров. Это просто ложь. 	- Вы мне не верите? Но ведь сами только что говорили то же самое! 	Он не ответил - только сердито засопел. Минуты две мы молчали. Потом он проговорил: 	- Я вижу - вы еще не созрели для серьезного разговора. 	- Уверяю вас... 	- Не надо. Остров, перестаньте. Ну что же: мы дадим вам некоторое время для размышлений. И вернемся к беседе, когда вы придете к выводу, что полная откровенность - в первую очередь в ваших собственных интересах. Напрягите свою память, Остров, и - я уверен - вы быстро вспомните все, что нам нужно. 	- Но послушайте: я и так... 	Он, однако, не внял призыву. Встал и стремительно вышел из комнаты - не хлопнув, впрочем, дверью, но аккуратно прикрыв ее за собой. 	Я снова остался в одиночестве.
 ЗАРУБКИ НА ПОСОХЕ
 	Сел и принялся думать. 	Все, что сказал мне капитан, выглядело весьма правдоподобно. Однако опыт Пространства Сна учит не смешивать правдоподобное с истинным. Не привыкнув поступать так, сгинешь в два счета. 	И было несколько зарубок, которые недвусмысленно говорили о необходимости тщательно проанализировать положение, в котором я оказался. 	С одной стороны, существовала группа фактов, которые можно было признать неоспоримыми. В частности - то, что капитан Халдей был действительно капитаном Халдеем, и что был он работником именно той Службы, с которой мы впервые начали сотрудничать. 	С другого же боку... 	Я пытался сгруппировать мысли и подозрения, ввести их в систему. Впрочем, для качественного анализа не помешала бы еще кое-какая информация. 	Я сидел на койке, внешне расслабившись и рассеянно глядя куда-то в угол; на самом же деле держал в поле бокового зрения видеокамеру, пытаясь определить ее тип и возможности. Это было нелегко, и ни к какому определенному выводу я не пришел. Определил, однако, что, каким бы широкоугольным ни был ее объектив, в комнате имелись участки мертвого пространства, находясь в которых, я оказался бы вне наблюдения. К сожалению, стена с окном обозревалась, надо полагать, очень хорошо. А во мне все более усиливалось желание попытаться выглянуть из этого окна; даже один взгляд на внешний мир порой дает множество необходимых сведений. 	А почему бы мне и не сделать этого совершенно демонстративно, у них на глазах? Такое движение является естественным для каждого человека, оказавшегося в незнакомом месте. И если он не подозревает хозяев дома в неблаговидных намерениях, у него не возникает ни малейшего желания скрыть свои действия. Наоборот, если не сделать этого, у того же капитана может возникнуть уже не подозрение, а твердая уверенность в том, что я ему не поверил. Однако к такому выводу, к полному недоверию я ведь еще не пришел? 	Еще нет, но, похоже, находился на пути к нему. 	Что меня смущало? 	Так, кое-что. 	Ну, хотя бы "Тайгер". У нас в Институте никто никогда не переводил кличку шефа на английский или какой-либо другой язык. Мы вообще не переводили ни кличек, ни паролей, ничего - потому что в идентифицирующих системах у нас все было вложено на русском языке. Поэтому услышать такой вариант имени даже в частной болтовне у нас в Институте он не мог. Следовательно, если информация поступала к капитану Халдею от кого-то из наших, то слово "Тайгер" в ней никак бы не фигурировало. И тем более оно не могло бы возникнуть, если бы капитан получил информацию, проникнув в наши компьютеры, где все было до предела русифицировано. 	Это была маленькая, но накладка. 	Второе: к вопросу о похищении тела. 	Он сказал, что при современных возможностях похитить тело из палаты второго или третьего этажа не представило бы никакой сложности. Однако в Институте наши тела лежали в нижних, подземных этажах, где никаких окон, естественно, не было. Что, Халдей не знал об этом? Если уж СБ давно приглядывала за нами, если какая-то информация утекает из Института, то такая деталь - где именно помещаются тела ушедших в Пространство Сна - им наверняка известна. И поскольку капитан является, видимо, непосредственным куратором взаимоотношений СБ с Институтом, то такую деталь он должен бы знать. А если не знает... 	Что же - если не знает, то он - не он? Не капитан Халдей? 	В это не верилось. Чем больше я вспоминал, тем более убеждался в том, что это был все-таки он. Он - и не он. Чушь какая-то. 	Далее: я совершенно точно помнил теперь, что стартовал я из Института, из третьей палаты. Из своего дома я был насильно вытащен в ПС, мне сделали предупреждения, возможно, хотели предпринять еще какие-то меры - но не смогли. Не по их вине. 	Что же получалось? Я даже поморщился: таким беспомощно-глупым представлялся я себе в эти минуты. 	Ну, хорошо. А если он - это он? Капитан Халдей, прекрасно знающий, где в Институте что лежит - и тем не менее демонстративно, именно - демонстративно пытающийся повесить мне лапшу на уши? 	Вывод может быть только один. Капитан передает мне в слегка зашифрованном виде вот какую информацию: "Я тебе вру, я вынужден тебе врать, у меня нет другого выхода. Имей это в виду и будь осторожен". 	Не очень-то вероятно. Однако другого объяснения я никак не мог придумать. 	А если я прав, то капитан, несомненно, находится под сильным давлением. Вынужден поступать так, как не хочет. 	Кто может на него давить? 	Разумеется, прежде всего - его начальство. Руководство СБ. 	А зачем? Если оно заинтересовано в неудаче операции по розыску Груздя, то им куда проще сделать все на уровне всего Института, а не одного дримера-исполнителя, от которого, если судить непредвзято, не так уж много и зависит. Я - хороший дример, приятно сознавать это; но не станет меня - убьют или сломают, - и пойдут другие, мало в чем мне уступающие. Они сейчас наверняка уже готовы к переходу в СП, ждут только команды. 	Если же не руководство - то кто? 	Тогда - только противник. Те, кто затеял все это похищение. И вероятнее всего - именно те, чье участие в этом деле капитан только что столь театрально отрицал. Слишком возмущенно. Чересчур картинно. Теперь, когда оппонент стал проявляться столь явно, я окончательно поверил в то, что состоялось именно похищение, а не просто какая-то причуда Груздя. Хотя у людей в элите или близких к ней подобные причуды возникают не так уж редко. 	Итак - некто надавил на Халдея с такой силой, что тому не оставалось ничего другого, как петь по тем нотам, которые этот "некто" положил перед ним на пюпитр. 	Но петь - местами фальшивя; уповая скорее всего на то, что заказавший музыку сам в ней не очень-то разбирается. Впрочем, всегда можно сослаться и на свой несовершенный слух. 	Ну а зачем противнику та информация, которую капитан столь настойчиво требовал от меня? 	Противник, видимо, достаточно ограничен в своих действиях. Ему нужны эти люди, но сам он не может их выявить. В Институте капитан не мог бы получить список, даже попытайся он это сделать: наше сотрудничество с СБ предполагало, как я помнил, что они в наши дела, в нашу оперативную кухню не лезут, поскольку наши данные представляют собой интеллектуальную собственность Института, и никто не имеет права проникнуть в нее. Если действительно такая попытка была, то могу поручиться: наши файлы были стерты нашим собственным руководством, а где хранятся диски с копиями - никто, кроме него, не знает. 	Если капитан действительно попал в переплет, хорошо было бы ему помочь. Только как? 	Можно, конечно, без труда сочинить для него список - такой, какой ему наверняка очень понравится. Весьма правдоподобный - с точки зрения человека, никогда не работавшего над окружением Груздя. 	Можно, да. Но если этот парень действительно из СБ, то как-то не хочется увешивать его уши лапшой. Неэтично по отношению к людям, чью жизнь и службу никак не назовешь медом. 	Вот так вот. Очень интересно. 	Но это были еще не все зарубки. 	Еще одна касалась других Бюро. Та же накладка, что и с Тайгером. Мы в своем обиходе никогда не употребляем этого слова. Для нас наша база - Институт, и о том, что формально она носит название Московского Бюро, мы вспоминаем лишь при составлении официальных документов, направляемых коллегам в другие страны. 	Что это: случайная оговорка - или еще один скрытый намек? В данном случае - на то, что в дело замешан кто-то из-за рубежа? И не по этой ли причине Халдей так демонстративно-яростно уверял, что в деле участвуют в качестве противников только наши сограждане? Вовсе не исключено. 	Еще одна зарубка: говоря о возвращении Груздя, капитан произнес слова "бренная плоть". Употребить слово "бренный" применительно к телу находящегося в Пространстве Сна человека, пусть даже не дримера, а снивца, - величайшая бестактность. Можете считать это суеверием, чем угодно, но, говоря о находящихся на операции или попавших в ПС в беду, мы никогда не позволим себе употребить любое слово, хотя бы отдаленно связанное со смертью. А тут напрямую в сознании возникают бренные останки, похороны и все прочие прелести. Опять-таки - такое слово мог употребить только человек, находящийся не в курсе дела. И никогда в жизни не разговаривавший по душам ни с одним из нас. 	Да, весьма сомнительно, весьма... 	Дальше. Случайно ли обмолвился капитан, когда сказал, упоминая о людях, контактировавших с Груздем: "В Производном Мире" вместо правильного "здесь"? Мы ведь уже и так находимся в ПМ, не так ли? Может быть оговорка, конечно. Но может быть и намек: имей в виду - мы с тобой вовсе не там, где предполагается... 	Есть, о чем подумать. 	И еще одно обстоятельство, на которое нельзя не обратить внимания. На мне надета моя пижама, нет сомнений. Но - не та, в которой я засыпал. А вторая - та, что должна была лежать у меня дома в шкафу. 	Должна была - и, может быть, сейчас там и лежала? 	Ну что же: самое время подойти к окну. Не спеша, как бы из чистого любопытства, без определенного намерения... 	Я встал. С удовольствием потянулся. И медленно направился в намеченном направлении. Внутренне я был собран и готов к любой неожиданности: мне могли и помешать выглянуть. 	Не помешали, однако. И я беспрепятственно добрался до окна. 	Вернее - до того, что принимал за окно. На самом же деле это было лишь его изображение: рама, неплохо нарисованная на гладкой стене. Места, где следовало быть стеклам, были покрыты слоем отблескивавшего лака - только и всего. 	Вот, значит, как. И вот почему меня не остановили, не помешали увидеть хоть что-то: считали, что я не смогу увидеть ничего. 	Но, как говорится, в науке отрицательный результат не менее важен, чем положительный. 	И то, что я увидел, и то, чего не увидел, принесло мне информацию, хотя и несколько неожиданную, тем не менее весьма ценную. На ее основании можно было уже действовать. 	Я вернулся к койке. Сел. Сейчас мне предстояло проделать некий эксперимент. Я лег. Натянул на себя одеяло - ту его часть, что была побольше. Закрыл глаза. И мерно, медленно задышал, словно засыпая. 	Эксперимент дал результат уже через минуту. Грянула музыка. Оглушительно громкая. Даже не музыка: какофония. Впрочем, может быть, то был самый модерн. Заснуть под такой аккомпанемент просто невозможно. Музыка накатывала на меня со всех сторон, сверху, снизу. Мне казалось, что она вот-вот сомнет и расплющит мое хрупкое существо. 	Тем не менее я не открывал глаз и по-прежнему мерно дышал. Пусть попробуют применить более действенные средства. Если, конечно, я прав и мы на самом деле пребываем в Пространстве Сна. Ведь тут уснуть - значит исчезнуть, вырваться из области влияния тех, кого я все еще обозначал неопределенным словом "противник", раствориться в многообразии континуумов - и там принять меры для того, чтобы им больше никогда не удалось меня выловить. Если я прав, они не позволят мне уснуть. Если же я ошибся - ... 	Они попробовали. Дверь распахнулась, и вбежал капитан. Он сорвал с меня одеяло. И увидел пистолет, направленный ему в живот. 	Пистолет возник у меня в руке только что, в полном соответствии с законами Пространства Сна, в частности - с правилом Шнеура, согласно которому в ПС все необходимое возникает у вас, когда вы этого желаете, хотя бы бессознательно. Я же потребовал оружия вполне осознанно. 	Законы Пространства Сна действовали в этой комнате без осечек. Потому что вся она находилась в Пространстве Сна, а вовсе не в Производном Мире, как мне пытались внушить. В ПС! И капитан Халдей тоже. И я сам. 	Операция была задумана неплохо: убедить меня в том, что я оказался в Производном Мире и должен вести себя соответственно. Однако их погубили мелочи, заставившие меня заподозрить неладное. Окончательно же я убедился в справедливости своих предположений, когда, стоя у окна, попробовал проткнуть стену пальцем. В ПМ такое мне никогда не удалось бы. Но в ПС мы способны еще и не на такое - и без всяких физических усилий. 	И вот сейчас капитан, или кем он там был, глядел на пистолет, окаменев на какие-то мгновения. Он понимал не хуже меня, что выстрел заставит его выйти из этой игры - и вновь ощутить себя лишь в каком-то очень далеком континууме. Ему этого очень не хотелось. Кроме того, он знал, что не заслужил этого, что сделал для меня все, что мог, чтобы, не подставляя себя под удар, просветить меня относительно подлинного положения дел. Я решил успокоить его. И подмигнул. 	Его губы шевельнулись, он что-то сказал. Но из-за продолжавшей бесноваться музыки я не смог расслышать ни слова. Увидел только промелькнувшую улыбку. Похоже, он понял. 	Застыв на секунду, он продолжал смотреть на меня - не мигая, стараясь что-то внушить. Скорее всего - то, что люди его могут оказаться тут в следующее же мгновение. Люди, приданные ему тут, в ПС, а вовсе не сотрудники СБ в мире яви. И тогда опасаться за свою судьбу придется уже мне. 	Такая перспектива меня не обрадовала. 	- Извини, капитан, - сказал я и крепко ударил его рукояткой пистолета по голове. 	Он упал - точно так же, как упал бы, происходи все это наяву. 	Я бросился к двери. Мне нужен был хоть какой-то простор. И место поспокойнее. Подальше от любителей таких сафари, в которых предметом охоты являлся я. В голове промелькнуло, что я слишком долго находился в ПС в одиночестве. Одинокий дример последовательностью и осмысленностью своего поведения притягивает к себе внимание каждого наблюдателя, как дерево, отдельно стоящее на равнине, вызывает любопытство у молнии. 	Такой мыслью определялись и мои последующие действия: мне нужно было скрыться в толпе, в толчее людей и событий. Попасть если не в сам Узел нашего макрокона, то хотя бы в Туннель этого самого Узла. В бездну, в которую недавно (или уже давно?) на моих глазах ускальзывал юный и неопытный Степ. 	Кстати о птичках: если Степ еще не выбрался - а в Институте сейчас явно не хватало сил, чтобы снарядить серьезную команду для его вызволения, - то он до сих пор может пребывать там, шарахаясь из одного миникона в другой, из другого в третий, стараясь побыстрее выбраться в явь - и, как это бывает с заблудившимися, на деле лишь все больше удаляясь от нее - чтобы в конце концов оказаться в других уровнях, макроконах и плоскостях, нарваться на неприятности - и пропасть уже окончательно, оставляя в институтской палате одно лишь погруженное в кому тело. 	Попав в Туннель, я мог, кроме всего прочего, попытаться найти Веника. И не только для того, чтобы оказать ему крупную услугу; чем дальше, тем более я понимал, что мне очень пригодился бы ассистент, подручный, адъютант - называйте, как угодно. И в таком качестве самым лучшим был бы, разумеется, дример, пусть и начинающий, но зато наверняка свой. Если мы будем вдвоем, да еще вернется Минаев - окажемся серьезной силой, способной схватиться с кем угодно. 	Итак, мне нужно было в Туннель Узла. Формула перехода была у меня уже на языке. Дело несколько осложнялось тем, что я не знал точно, в каком уровне нахожусь, а формулы для разных уровней сильно отличаются друг от друга - не собственно содержанием, но запускающей их в ход командой - предформулой, так сказать. Приходилось рисковать. Правда, в конечном итоге любая команда привела бы меня в Туннель, но если она для нынешнего моего уровня неправильна, то на вход в Туннель потребуется больше времени - это еще с полбеды - и сил; а вот по этой части я уже испытывал некоторые сложности. В Пространстве Сна не обязательно ни завтракать, ни обедать, но подзарядка нужна. 	Я выбежал, оставив камеру с обездвиженным кью-Халдеем позади. Формулу я произнес на ходу. И после двухсекундной паузы - слова команды. И почувствовал, как скольжу, срываюсь, и падаю, падаю, падаю, погружаясь в плотный серый туман, пахнущий болотом и едким дымом, какой бывает, когда горит сырая древесина. 	Я падал, и падению этому, казалось, никогда не будет конца.
 В ПОИСКАХ СОБЕСЕДНИКА
 	Когда опытный дример попадает в Туннель Узла, он не мечется суетливо вверх-вниз, действуя наугад; не нажимает, образно выражаясь, на кнопки, как человек, оказавшийся в лифте здания в миллион этажей, но забывший, на каком из этого миллиона помещается то, что ему, человеку, нужно. Не гоняет кабину попусту, потому что каждый раз, когда он подает механизму новую команду, и кабина, замерев на миг, меняет курс и ускоряется, - каждый раз пассажиру вдруг становится совершенно ясно, что он направляется опять не туда, куда следовало бы, но наоборот, от этой точки удаляется и надо немедленно остановиться и не лететь вверх, а скользить вниз, в уже пройденные полмиллиона остановок. Снова кнопки, команда; новая смена вектора - но через секунду-другую пассажир уже нимало не сомневается в том, что прав он был не в этот последний раз, а в предыдущий - и все начинается сначала. Так может поступить снивец - но не дример, а если ух кто-то из нас - то разве что совершенный молокосос. Каким и был Степ, но не был я. Во всяком случае, мне приятно было так думать. 	Поэтому я и действовал совершенно иначе. Предоставил кабине направляться туда, куда ей самой хотелось. Вы, конечно, понимаете, что кабину, как средство передвижения, я придумал просто для наглядности; на самом деле никаких кабин нет, да и стены Туннеля не являются чем-то твердым, и прежнее сравнение с экраном тоже чисто условно. Если сопоставлять с чем-то, то уж не с экранами, а со множеством сценических площадок, на каждой из которых идет свое действие, причем каждый раз совершенно другой пьесы. Разница между сценой и экраном, как вы уже догадались, в том, что в экран запрыгнуть или хотя бы влезть нельзя, а на сцену - можно, хотя бы из зрительного зала. Единственное, что уж точно имеется в Туннеле - направление движения: вашего относительно площадок, или площадок относительно вас - это уж как вам угодно вообразить. Скорость движения регулируется опять-таки формулами, забывать которые не советую - если только не хотите превратиться в вечного зрителя отрывков без начала и конца - как это скорее всего и произошло со Степом. Так что я выбрал ту скорость, которая показалась мне самой подходящей, и принялся глядеть. В зрительском положении в Туннеле Узла есть своя сложность: вы должны не только увидеть то, что происходит сию секунду перед вами, но и как можно быстрее найти продолжение действия в противоположной от вас стороне. Потому что ведь не только вы движетесь, но и каждое из открывающихся перед вами действий, каждый миникон, как это называется у нас, тоже течет в своем времени под каким-то углом к вашему, так что вам нужно в мгновение ока - никак не медленнее - сообразить: сближается ли этот миникон с вашим по времени и пространству, или, напротив, - может занести вас, если решите им воспользоваться, куда-нибудь в разгар метанового снегопада на, предположим, Титане, или, если это для вас слишком далеко - на завтрак крокодилам где-нибудь на берегу неизвестного притока Амазонки. Благодаря разности времен одни действия протекают для вас чересчур быстро, иные - слишком медленно, и если вы хотите вмешаться в какое-либо из них, вам нужно предварительно уравнять свою и их хронопластику, а кроме того, еще и определить энергетический уровень того миникона, что тоже весьма существенно: если он намного выше вашего - вы в этой энергии, так сказать, утонете, если ниже - миникон вас просто высосет, и у вас не хватит силы даже на то, чтобы сжать пальцы в кулак. 	Все это настолько сложно, что лучше - даже имея определенный опыт - и не пытаться действовать таким образом. Есть другой способ: ждать, пока тут, в этом самом Туннеле, где-то неподалеку от вас окажется другой дрим-путешественник, перемещающийся из одного миникона в другой (это и с вами наверняка случается чуть ли не каждую ночь, потому что на протяжении вашего непроизвольного выхода в СП - вашего сна, попросту говоря, вы видите и участвуете чаще всего не в одной сценке или событии, но в нескольких; мгновение, когда одно из них сменяется другим, и есть момент перехода через Туннель - или прохода Туннелем). Самое краткое общение с таким временным попутчиком даст вам больше важных сведений о тех миниконах, откуда он следует и куда направляется, чем множество суматошных прыжков туда-сюда. 	Как это бывает не так уж редко, я оказался прав. Прошло совсем немного времени, и некто, покинув один из проходивших в тот миг миниконов, оказался почти рядом со мной и задержался, с любопытством оглядываясь, но не так, как это сделал бы профессиональный дример вроде меня или, скажем, Борича. 	По тому, как человек ведет себя в Туннеле, вы сразу можете определить его профессиональный уровень. Мы, дримеры, умеем перемещаться по миниконам по собственному выбору - и, оглядывая окружающее, таким выбором мы и заняты. Снивец же просто таращит глаза, потому что от его желания здесь мало что зависит: его всосет любой новый миникон, который соответствует ему по энергетике и хронопластике; сам снивец может лишь немного регулировать время, но не более того. Сам он этого не сознает, потому что и здесь, как вообще часто в Пространстве Сна, у него работает подсознание, у нас же - осознанная воля. Пока парень таращил глаза вокруг, я с некоторым интересом разглядывал его. 	Облик попутчика показался мне несколько странным. Он, похоже, в Производном Мире относился к тому же времени, что и я, в ПС являлся, безусловно, гостем, то есть нормальная жизнь его протекала наяву, об этом же свидетельствовал и возраст. Одет парень был в шикарный клубный пиджак, все прочее на нем соответствовало: на пальцах была целая коллекция перстней, на некоторых даже по два; одни очки стоили, пожалуй, не меньше сотни зеленых. Не очень гармонировал со всем прочим лишь его арсенал: автомат на плече, здоровенный пистолет в наплечной кобуре (судя по тому, как оттопыривала пушка его пиджак малинового цвета) и за спиной (я увидел это, когда он повернулся, чтобы обозреть несколько вновь подключившихся к Туннелю миниконов) - двустволка-обрез двенадцатого калибра. Вооружен он был, как на парад. 	Когда я уже сделал вывод относительно его социального и прочего статуса в современной яви, он успел удовлетворить свое первичное любопытство и обратил внимание на меня. Рука его дернулась было к автомату, но он сразу же сообразил, что я опасности не представляю - его наметанный взгляд мгновенно определил, что оружия, во всяком случае серьезного, при мне нет, - и жизнерадостно ухмыльнулся. 	- Во даем, а? - были первые произнесенные им слова. 	- Да, - я не нашел причины не согласиться. - Что надо. 	Он чуть подумал над следующей репликой: 	- Ты чего здесь? 	- Гуляю. 	- Во даешь! 	- А ты? 	- Тоже гуляю, - и он засмеялся так искренне, будто сказал что-то, невероятно остроумное. 	Таким способом можно общаться до бесконечности. Однако у меня уже созрел относительно этого парня некий план. 	- Куда сейчас собрался? 	- А хрен его знает, - ответил он безмятежно. - Так, еще покантуюсь где-нибудь. Где понравится. Повеселюсь. Какой-нибудь шум устрою. А может, если успею - найду местечко поуютнее. Надежную крышу. На потом. 	- А просыпаться скоро? 	Кажется, мой вопрос немного огорчил его. Он взглянул на меня уже без улыбки. Возможно, даже с некоторой обидой. 	- Скоро, такую их... 	Это меня вполне устраивало. 	- Тогда слушай, - сказал я тоже серьезно. - Есть дело. Не трудное. Но с наваром. 	Он оживился было. Но почему-то очень быстро сник. 	- Какое дело? 	- Как только проснешься, сразу хватай телефон и звони. Номер тебе дам. Позовешь Тигра. Его не будет - передашь другому, запоминай твердо: Остров просит обеспечить надежную охрану девочки от известной вам стороны. Еще просит сообщить о принятых мерах. Вышел ли Степ? Если нет - пытались ли его вытащить. Новости о Грузде. Все интересное. Нахожусь в движении. - Я передохнул. - Запомнил? 	Он помолчал секунду-другую. 	- Как будете вытаскивать того парня? Он на какой киче? 	- Объяснения потом. Сначала обещай, что позвонишь. 	Он медленно покачал головой: 	- Пораньше бы немного... 	- Я же успел тебе все сказать! 	- А толку что? Телефон у меня, кореш, отняли, еще когда меня вязали. А сейчас уже поздно. Теперь даже свиданок нет. Подали, правда, на помилование, да только это пустой номер. Слишком тяжело на меня навесили. Хреново мне, кореш. Вот и стараюсь побольше сюда уходить. В камере быть уже мочи нет. Вот ищу местечко, куда приткнуться, когда навечно сюда переберусь. 	Я понял: в курьеры он положительно не годился. 	- За что же тебе так навесили? 	Я уже знал, какой ответ получу. И не ошибся: 	- Ничего не знаю. Не виноват. Ошибка. Да ну... 	И он махнул рукой. Добавив, однако: 	- Ничего. Это им отольется. 	- Здесь неплохо, - сказал я, чтобы утешить - хотя вряд ли он заслуживал утешения. 	- Ну и там было... - он запнулся, подыскивая слово, - весело. - Покосился на меня, во взгляде промелькнула надежда. - Тигр, не знаю такого... Но если можете вытащить - может, и вытащите меня? Я бы и на вас поработал. У нас туда ходов не осталось, закрыли, гады. Если у вас есть... 	Я прервал его, покачав головой: 	- Ты не так понял. Там мы никого не вытаскиваем. Только здесь. 	- А, - сказал он бесцветным голосом. - Значит, ты уже покойник. Тогда конечно. Ладно... пока! 	Он махнул рукой и увеличил скорость. Я еще некоторое время смотрел ему вслед. Потом он исчез, всосанный каким-то миниконом там, впереди.
 КАПИТАН, УЛЫБНИТЕСЬ!
 	Но в одиночестве я оставался в Туннеле недолго. 	Новый человек появился сзади, догнал меня, двигаясь с большей, чем я, скоростью. Я не видел, из какого мини-континуума он возник. Поравнявшись со мною, он кивнул мне, как старому знакомому: 	- Привет, попутчик. Что так медленно? Прибавьте ходу! Время не ждет. Скоро вставать. А столько еще не сделано... 	Я покосился на него, когда он обгонял меня. Почти молодой и очень веселый, он явно чувствовал себя здесь непринужденно, по-хозяйски, словно мастер спорта по конькам на любительском катке. Он, продолжая по-дружески улыбаться, протянул руку: 	- Больше жизни, попутчик, больше жизни! Вам куда? Долго ли до рассвета в вашем доме? 	Я кивнул; пусть понимает, как хочет. 	Он подхватил меня под руку. Своей левой. Хватка была железной. 	- Если все равно, как провести время до подъема, - идемте со мной! Не пожалеете! Такое вам никогда не снилось... 	Я не успел еще ни придумать вежливой формулы отказа, ни воспротивиться силой, как он метнулся вправо вверх, не разжимая своей клешни. В последний миг, уже оказавшись в том миниконе, куда он то ли втолкнул, то ли втащил меня, я невольно сжался в комок, готовясь почему-то оказаться в холодной воде. 	Но получилось иначе.
 	Не очень обширное помещение представляло собою сегмент шара, разделенного на четыре равных доли. Под ногами - гладкий пол, за спиной - стена, почти сплошь занятая множеством непонятных на первый взгляд приборов; потолок же и остальные стены трудно было бы отграничить друг от друга: они образовывали единую поверхность, четверть сферы. Подковообразный пульт вышиной около метра и шириной сантиметров в семьдесят тянулся, повторяя изгиб дуги, от левого заднего угла до правого, четыре кресла располагались в изгибе подковы, и все они были пусты. А выше пульта вся выпуклая поверхность была прозрачной, до невероятности прозрачной, и сквозь нее виднелась чернота, усеянная холодными, немигающими глазами звезд. Создаваемый ими рисунок показался мне незнакомым. 	Иными словами, то была - я сразу же понял безоговорочно четко, как и бывает в Пространстве Сна, где никогда не требуешь объяснений, - командная рубка космического корабля, только не такого, какие существуют в моей яви, и, наверное же, не такого, какие будут летать в предлежащих эпохах, но звездолета, каким он возникает в нашей фантазии в соответствии с уровнем наших знаний. Может быть, такой корабль никогда не сможет летать в будущей яви, но в Пространстве Сна способно летать все, даже утюг; поэтому я нимало не удивился, но принял все, как должное. И лишь взглянул на человека, втащившего меня сюда, вырвав из Туннеля Узла. Я постарался, чтобы взгляд этот выражал полное спокойствие, хотя это оказалось не очень-то легко. 	- Ну вот, - сказал он, - теперь мы обрели уединение, в столь укромном местечке нас никто не потревожит. Можем поговорить. Или у вас, быть может, есть возражения? 	Последние слова прозвучали с едва заметной иронией. Но пока он говорил, я успел уже составить представление о том, что, собственно, произошло и чего следует ожидать при развитии эпизода. 	- Полагаю, что можем воспользоваться свободой слова. - Я постарался, чтобы и в моих словах ирония оказалась достаточно ощутимой. - Я внимательно выслушаю - если у вас действительно есть, что сказать. 	Он удовлетворенно кивнул. И начал так: 	- Когда я засыпаю и ухожу в ПС, я стараюсь каждый раз посетить какой-то новый мир, где никто из людей никогда не бывал. Это мое увлечение. Не знаю ничего более интересного. 	Возразить было нечего, и я согласно кивнул. 	- Мне случалось и, наверное, еще не раз случиться видеть удивительные картины, события, существа... очень много удивительного. И всякий раз я горько сожалею о том, что рядом нет никого, с кем я мог бы разделить радость открытия, изумления, нового знания... Я пытался найти попутчиков среди многих обитателей этого Пространства. Странно - люди пугаются, не хотят сопутствовать мне, хотя это так интересно, так прекрасно! Почему-то людям больше нравится, находясь в Пространстве Сна, по-прежнему вертеться в круге своих семейных и деловых интересов. Словно для этого не хватает яви! 	Он был прав: это действительно так. И я снова кивнул, подтверждая справедливость сказанного. 	- Но вот я увидел вас. И сразу понял: вы - другой человек. И не случайно, не по одной лишь воле подсознания блуждаете здесь. 	Я решил, что тут уместно будет выразить удивление. И поднял брови, зная, что это легкое движение не останется незамеченным. Так и оказалось. 	- Почему я так решил? Да не знаю. У меня хорошо развита интуиция. И работает подсознание. Я просто понял, что вы - именно тот человек, какого я давно хочу встретить. Вот встретил. И предлагаю вам совершить вместе со мною самое интересное, быть может, в вашей жизни путешествие. Увидеть то, что вы сами никогда не увидите. 	Я поджал губы и склонил голову к плечу, обозначая таким образом сомнение. 	- Почему не сможете? Да хотя бы потому, что такой полет требует немалой предварительной подготовки - иначе вас может забросить так далеко, что потом и не выбраться. 	Рассуждение было совершенно справедливым. Но я глубоко вздохнул, развел руками и впервые подал голос: 	- Я бы с радостью принял ваше предложение. Но у меня здесь есть дела, которые я не могу откладывать. И боюсь, что не смогу... 	Он не позволил мне договорить. 	- Может быть, я не должен был... но я невольно услышал какую-то часть вашего разговора с тем человеком. Если не ошибаюсь, он не смог помочь вам? 	- Увы, - сказал я. 	- Вам нужно передать что-то в мир яви, а сами вы не можете сделать этого. Я правильно понял? Простите за бестактный, может быть, вопрос: вы в ПС постоянно? 	Вопрос мне очень понравился. Я решил ответить откровенно: 	- Нет. Но мне предстоит пробыть тут еще некоторое время. 	- Понятно, понятно, - протянул он, хотя лицо его при этом выражало явное удивление. - Так вот: я должен проснуться достаточно скоро. Это, как вы понимаете, не помешает нам насладиться интересным полетом и, может быть, испытать кое-какие приключения. Но, возвратившись, я с радостью передам в Производном Мире все, что вы считаете нужным туда сообщить. В отличие от многих других людей, я очень точно запоминаю то, что происходит со мною в мире сна. 	- В этом я нимало не сомневался. Но кое-что другое еще не было мне ясно. И я сказал: 	- Буду вам крайне признателен, если вы возьмете на себя такую миссию. 	Он явно обрадовался: 	- Итак, считаем, что я вас уговорил? 	- Уговорили, - подтвердил я. - Но мне хотелось бы передать вам
 ПЕРЕХОД МИНАЕВА
 	Оказалось, что шофер все-таки опередил меня, подсуетился; а может быть, я, хорошо помня формулы, чего-то не рассчитал по времени: таблицы перевода времен одного миникона в другие заложены в память компьютера, в голове же умещаются лишь те соотношения, которыми пользуешься часто. Нынешние обстоятельства к повседневным не относились, так что пришлось делать кое-какие вычисления в уме (или что там его заменяет), и некоторые неточности не исключались. 	Так или иначе, когда я снова оказался в землянке на лавке, лесовик Минаев уже сидел на своем месте, прикрывая ладонью грудь и угрюмо уставившись на что-то, чего здесь не было. Все прочее выглядело точно так, как за пару минут до того мгновения, когда лесовик внезапно исчез, оставив меня наедине с моими проблемами. Я решил так потому, что в руках моих оказалась еще недопитая до дна кружка. 	Хозяин дома посмотрел на мои ноги - и хотя на них не было, естественно, никаких следов происшествия, которое сейчас следовало считать несостоявшимся, он все же ухмыльнулся и молвил: 	- Вижу, тебе довелось побегать. Ну что же: как там у вас говорят - хорошо то, что никогда не кончается. 	Он вздохнул. 	- К сожалению, о жизни там, в Производном Мире, этого никак не скажешь. 	Я насторожился. 	- Что-то случилось? 	Он отвел ладонь от груди. Там обнаружилась аккуратная красная дырочка, какие обычно остаются после того, как девятимиллиметровая пуля прошивает тебя насквозь. 	- Спасибо хоть, что не разрывной, - проворчал он. 	- Наповал? - спросил я на всякий случай, хотя все и так было ясно. 	Минаев, похоже, даже обиделся: 	- Ты что - маленький? Не соображаешь? 	- Да нет, соображаю, - проронил я невесело. - Кто? 	- Если бы я знал - этого бы и не случилось, - ответил Минаев. - Предположения, понятно, есть. Сам можешь догадаться. 	Я усмехнулся: 	- Догадываюсь. Наши общие приятели. Для этого тебя и разбудили ни свет ни заря? 	Он несколько раз кивнул, все еще не глядя на меня. Видно, продолжал переживать, что вот так под ставился, как несмышленыш. 	- Что же им - во сне совесть не позволила, что ли? Как-то не верится. 	- Да ну. Они же не уроды; помнишь, кто-то сказал в свое время, что совесть уродует человека? В этом смысле они прямо красавцы. Выродки без страха и упрека. А разбудили потому, что у них имелись ко мне вопросики. 	- Которые, как я понимаю, так и остались без ответа? 	- Говоришь лишние слова. Ответики я сохранил для тебя. 	- Спасибо. 	- Кушай на здоровье. Вообще - поскольку я перешел на постоянное пребывание в ПС, могу на какое-то время откомандироваться в твое распоряжение. 	- Принято. Выражаю тебе сочувствие; хотя в конце концов ведь все мы здесь окажемся. Разве здесь так уж плохо? 	- В той жизни тоже были свои хорошие стороны, - грустно усмехнулся он. - Но на эту тему будем полемизировать, когда ты тоже отметишься тут, как постоянно сущий. А пока - введи меня в курс: что ты еще успел, пока меня там убивали? 	Я изложил ему вкратце: о Бориче, трубке, моем космическом полете - в общем, обо всем, что успело со мною приключиться. Но особо детально остановился на визите на квартиру Груздя. Точнее - о том, что я там увидел и чего увидеть не удалось. Происшествие в постели, как я полагал, никакого отношения к поискам Груздя не имело, что же касается визита двух вооруженных, то о нем я рассказал достаточно подробно. 	Минаев прищелкнул языком: 	- Значит, они тоже сообразили, что и где искать. 	- Что, по-твоему, они хотели найти? 	Он только пожал плечами: 	- Совершенно ясно: им, так же, как нам с тобой, нужно было выяснить, что же такого он увидел во время последнего нормального выхода в Пространство Сна. 	- Ты считаешь, это так важно? 	- Сам подумай. Он совершенно спокойно уходит в ПС, возвращается оттуда сам не свой и следующей же ночью уходит надолго. И при этом исчезает скорее всего по собственному желанию. 	- Почему ты так решил? 	- Ну, что он наутро был не в себе, я увидел сразу, как только он сел в машину. Знаешь, личные шоферы знают о своих хозяевах, наверное, больше, чем даже жены... Да не наверное, а точно. Так вот, он был сам на себя не похож. За дорогу ни слова не сказал - а обычно разговаривал охотно; только вздыхал, словно по покойнику. И выглядел - что называется, краше в гроб кладут. Даже три года назад, когда - помнишь, наверное - ему прикрыли все источники кредитования, - и тогда он переживал, конечно, но до такого было далеко. Дома у него, судя по всему, все было в порядке - насколько дома вообще бывает в порядке. Вот я и делаю вывод: причина - в том, что ему удалось - иди пришлось - увидеть в Пространстве Сна. 	- Это еще не значит, что он ушел по своей воле... 	- Ты же сам сказал только что: все данные о себе он уничтожил, подав команду с домашнего компьютера. Никто другой не смог бы сделать этого. 	- Ну я же взломал. 	- Ты! Ты это сделал в ПС, но он-то подал команду наяву - а в это время вряд ли кто-нибудь другой мог находиться у него дома и командовать. Вероятно, он сделал это вечером - вернувшись домой из офиса. 	- Постой, постой... - прервал я. - Не знаю, когда он это сделал, но файлы стерлись, когда его в Производном Мире уже не было. Это возможно, только если программа была задана примерно так: уничтожить в случае попытки загрузить. Вряд ли это случайно. 	- Что это, по-твоему, значит? 	- То, что он, уходя, вовсе не был уверен, что так задержится. А вернись он вовремя или даже, скажем, на вторые сутки - никто не начал бы заниматься этим всерьез. Значит... 	- Значит? 	- Значит, ему нужно было прежде в чем-то убедиться - и уж тогда принять окончательное решение: возвращаться или нет. То есть ему, вероятнее всего, нужно было еще раз встретиться с теми, с кем он виделся там накануне, или же побывать там, где он тогда побывал. Что-то уточнить, предположим... Вся беда в том, что мы не знаем - где и с кем он встречался и о чем у них шел столь серьезный разговор. А искать наугад здесь, в Пространстве Сна, - сам понимаешь, дело практически - да и теоретически - безнадежное. Как найдешь неизвестно кого? Это даже не черная кошка в темной комнате... 	Минаев поднял руку, словно приглашая меня умолкнуть, чтобы что-то услышать. Я повиновался. 	- Ага... - пробормотал он. - Ага... Ну а почему бы и нет?.. 	- Ты о чем? 	- Ты сказал: искать наугад в Пространстве Сна... 	- Где же еще? 	- В том-то и дело... Ты же профессионал - мог бы и сам подумать. Что, если это был наведенный сон? 	Я призадумался. Наведенный сон? Пожалуй, не самая плохая мысль. 	Наведенный сон - это значит, что в Пространстве Сна вы попадаете не в какую-то из действительно существующих там бесчисленных ситуаций, но в имитированную, специально сконструированную для того, чтобы показать вам. Причем ситуация создается так, чтобы она обладала всеми признаками реала - то есть эпизода ПС, которому предстоит в дальнейшем реализоваться в Производном Мире - стать, как говорится, фактом. Внешне это как две капли воды похоже на то, что мы называем вещим сном; на самом деле это фальшивка, подделка - но весьма искусная, так что человек, не имеющий хорошего профессионального опыта, искренне поверит в то, что ему действительно удалось заглянуть в предстоящее. И, естественно, сделает для себя именно те выводы, к которым его и хотели привести. 	Если это так и было, то Минаев прав: тогда исполнителей надо искать прежде всего в Производном Мире. Потому что наводка, давление на подсознательную область совершаются именно там; там вам, фигурально выражаясь, продают билеты и усаживают на место в кино, а уж смотреть вы будете, понятно, сами... 	- Интересная мысль, - осторожно проговорил я. 	- Я тоже так думаю. Теперь дело за тобой. Я, как ты понимаешь, с Производным Миром уже никак не связан... 	И он невольно вздохнул. Но тут же усмехнулся и добавил - скорее всего, чтобы не наводить лишнего уныния: 	- Если поспешишь - успеешь на мои похороны там, в яви. 	- Да, - согласился я. - Но и для меня это не так просто, как может показаться. 	Он наклонил голову к плечу, ожидая продолжения. 	- Предположим, - сказал я, - в Институт сообщить можно, хотя курьера пока найти и не удалось, но попробуем напрямую: моя подкорка, надеюсь, в состоянии передать им достаточно членораздельно хотя бы не очень сложные понятия. Однако Институт, к сожалению, сам ничем помочь не сможет: наши возможности в мире яви ничтожны. 	- Ты же говорил, что СБ... 	- Да. Но связь с СБ идет через того парня, о котором я тебе, по-моему, рассказывал. 	- Капитан... как его там? 	- Халдей. Но его - я убежден - ведут те же, кто сделал наводку на Груздя. И вовлечь его - то же самое, что напрямую доложиться им. 	- Ты говорил, однако, что он помог тебе слинять. 	- Но так, чтобы не засветиться перед ними. Видимо, они его контролируют и, значит, имеют над ним какую-то власть. Спокойнее было бы не рисковать. 	- А обойти его нельзя? Выйти сразу на начальство? 	- Может быть. Тигр с командой так и сделал бы - если бы я смог пересказать ему все, о чем мы тут толкуем - слово за словом. Если бы сумел убедить его логикой... А так - он будет иметь дело всего лишь с записью импульсов подсознания, а в этом, могу сказать откровенно, и лучшие дешифровщики и интерпретаторы иногда плетут такую чепуху... Тут ведь ни логики, ни математики, а если она и есть, то какая-то, какой мы еще не владеем. Из таких записей нельзя делать однозначных выводов. Как с Боричем мы словили бабочку: нам показывали, что он пьян вдребезги, и все прочее, а на деле - он мне рассказывал уже тут - ничего такого не было... Словом, здесь еще надо думать. Но это все - дело второе. А первое - где все-таки Груздь? Как выйти на след? 	- Узнать, что он видел и слышал в том выходе - только и всего. 	- Легко сказать. Только кто нам в этом поможет? 	- Мы сами, - сказал Минаев. - Больше некому. Надо рассуждать. Другого пути просто нет. 	- Согласен. Рассуждаем. Начинай: ты его лучше знаешь. Для меня он - только звуки. 	- Поехали. Итак, общая обстановка: предстоит пуск завода и сразу же - массовая атака на международный рынок, запуск колоссальной рекламы, выброс на биржу акций новой компании - словом, шум на весь мир. Шансы на успех - девять к одному. Так? 	- Насколько могу судить, соответствует. 	- Он сам уверен в победе. Он ее хочет. И не просто ради честолюбия или любви к науке или бизнесу. Он - личность творческая. Так сказать, если надо вытаскивать из грязи машину, засевшую по дифер, он не станет толкать ее; он немного подумает и найдет - или на месте сделает из ничего - и трос, и лебедку - все, что нужно. И вытащит. Что касается его будущей - предполагаемой - деятельности во всех направлениях, то у него все было продумано до последнего. Мысленно он уже пришил последнюю пуговицу к мундиру последнего солдата. Так? 	- Судя по тому, что я узнал за эти дни, - так. Я, правда, раньше всей этой музыкой не очень-то интересовался: в Институте о Грузде почти не говорили, да и большая часть моего времени прошла не там, а здесь, в ПС. Но, насколько я улавливал - все обстояло именно так. 	- Верно. Пошли дальше. И вдруг накануне решающих дней он все бросает и исчезает - туда, где, по его убеждению, найти его будет практически невозможно. Заметь: он не высказывает никаких сомнений, ничего не отменяет, не отказывается от борьбы; он просто исчезает. Почему? 	- Хотел бы я знать. 	- Не ты один. Но смотри. Все его планы и намерения во время подготовительной кампании не раз публиковались, пусть и не в открытой печати, туда попадали какие-то клочки, - обсуждались, критиковались, - словом, обсасывались со всех сторон. Кое-что он потом подправлял, но это были мелкие детали. Следовательно, чего он не мог ни увидеть, ни услышать - это доказательств того, что его программа ошибочна, что она не годится. Логично? 	- Вроде бы да. 	- Мало того. Ты же знаешь, должен знать: если он сходит с дистанции - поскольку все люди в Производном Мире смертны, - то первый кандидат в руководители проекта и президенты компании... 	- Сысоев? Его зам по науке? 	- Ну и аналитик из тебя... Сысоев - второй, а первый - это Зурилов, тот, что свалился с сердцем, когда узнал, что Груздь не просыпается. Да ты слыхал, наверное... Директор головного института, практически чуть ли не соавтор проекта... 	- Ну черт с ним. Так что он? 	- Я о том, что Зурилов, заняв место руководителя, станет проводить ту же самую программу Груздя - просто потому, что лучшей нет. Так что с его программой все в порядке. И не какие-то просчеты в ней заставили его сбежать. 	- Принято. Что еще могло? Здоровье? 	- Давай посмотрим. Допустим, ему показали, как через небольшое время он в страшных мучениях умирает от какой-нибудь особой пакости: ну там рак чего-нибудь, СПИД, есть и другие прелести... А болезнь эта возникает то ли вследствие перенапряжения, ненормальных усилий на новом посту, то ли в ситуации, которой ему на этой работе никак не избежать. То есть предлагается выбор: отказ от этой деятельности - или скорая и очень неприятная смерть. Может он в такой ситуации скрыться? 	- Зачем? Достаточно просто получить заключение врачей - и уйти в сторонку, что называется, не теряя лица, вызывая всеобщее сочувствие и все такое. 	- Сейчас-то он здоров еще - кто же даст ему такое заключение? Не может же он сказать: мне вот приснилось, что я... - и так далее. Вот тогда над ним начнут смеяться - и доживать свой век ему придется не во всеобщей любви и уважении, а в обстановке иронии - чтобы не сказать хуже. И доживать долго: отойдя от этих дел, он ведь и не заболеет! 	- М-да, тут не сразу и ответишь. Ты сам веришь в такое? 	- Откровенно говоря - не очень. Насколько я его знаю, он таких предсказателей послал бы о-очень далеко. Потому что естественный для него ход мысли был бы таким: я начну, запущу, раскручу, - а там, если петух и клюнет, будет кому перехватить и продолжить: самое трудное и важное всегда - первые обороты, первые результаты. Мотор чаще всего глохнет именно при трогании с места, а не на скорости. 	- Ну а если, - сказал я, раздумывая, - это относилось не к нему, а к кому-то из его близких? К жене, детям... 	- Угроза болезнью? 	- Не обязательно. Угроза смертью, например. Ему могли показать, как это произойдет в действительности, - и он поверил... Ты не забывай, что те, кто очень хотел - и хочет - подставить ему ножку, чувствуют себя в Пространстве Сна не хуже нас с тобой и во сне могли показать ему все, что угодно. 	- И все же - это не в его характере. Он не поддался бы. Он упрям и в себе уверен. Решил бы, что примет меры безопасности, - и продолжал бы делать дело. 	- Хорошо, допустим. Тогда - что же могло заставить его вот так - скоропалительно, без предупреждений и объяснений - исчезнуть в Пространстве Сна? 	- А черт его знает, - сказал Минаев хмуро. - Давай подумаем еще. Что-то ведь должно быть! 	- Должно, конечно, - сказал я. - Только ведь мы с тобою не солдаты. Это солдат спит, а время идет - в его пользу; для нас оно спешит во вред. Там, в Производном Мире. Я предлагаю вот что: принять как" данность, что у него была серьезная причина скрыться именно так, как он это сделал. И думать не над тем - почему он ушел, а над тем - куда. Куда мог он уйти с таким расчетом, что его не найдут, хотя и будут искать? Как ты полагаешь - он знал о нашем Институте? О его занятиях? 	- Ты говорил - СБ о вас информирована? 	- Как выяснилось - в общем, они в курсе. Хотя в деталях и путаются. 	- Тогда было известно и ему. СБ, как ты понимаешь, его охраняла, словно лучший бриллиант российской короны, а кое с кем из них он просто дружил. Как я - с их шоферами... 	- Значит, он наверняка догадывался, что к его поискам привлекут нас. Куда мог он надеяться сбежать от нас так, чтобы даже мы его не нашли? 	- Это ты у меня спрашиваешь? Я жду, что ты Сам и ответишь. 	Пришлось немного подумать. Первым снова заговорил Минаев: 	- Постой. Мы с тобой как-то, не сговариваясь, встали на точку зрения, что его не похитили, что он скрылся сам. А к чему же тогда вся хренова драматургия? Стреляют в тебя, убивают меня, это что - нам привиделось? Тебя, как ты рассказывал, к тому же еще и насильно затянули в ПС, и даже хотели утащить в какую-то галактику... 	- Здесь нет противоречия. Ушел-то он формально сам, но его к этому, по сути, вынудили. Той самой наводкой сна, с которой мы начали. А что до нас - все понятно: мы ведь намерены его вернуть, а они не желают, чтобы это получилось. Или хотя бы - чтобы нашли его далеко не сразу. И идут на крайние меры. Но тут есть какая-то несообразность. Мы сами с тобой только что решили, что и без Груздя программа его продолжится. Выходит, не в программе дело? Что же другое могло заставить кого-то действовать так, чтобы устранить - ты сам сказал - не программу, а лично Груздя. На какие мысли это наталкивает? 	- Возможно, кто-то из конкурентов хочет просто переманить его? Может существовать такая версия? 	- Во всяком случае, звучит правдоподобно. 	- Ладно, запомним. Стычка политико-экономических кланов? Ну а почему бы и нет? И не такое бывает в России... 	Похоже, Минаеву роль детектива понравилась; я постарался вернуть его к основной теме. 	- Где он, вот что сейчас важно. Где? Где может быть самое надежное его укрытие? Я ведь пытался именно это понять, когда шарил в его кабинете и спальне. Не понял. Может, у тебя лучше получится? 	Он почесал в затылке и пробормотал: 	- Черт, меня там не было... Я же в яви туда являлся каждый день, и кабинет знаю, как собственный сортир, - сразу заметил бы, что так и что не так. С компьютером я, понятно, не справился бы - это не моя специальность. Ну, трубку ты опознал - это твоя взятка. А вот что касается книг... Ты хоть названия внимательно смотрел? 	- Старик, - оскорбленно сказал я. - Ты меня за губошлепа принимаешь? Я, между прочим, в ПС бывал побольше твоего и ремесло знаю. 	- Ладно, ладно, - примирительно пробормотал он. - Извини. Это я все никак с досадой не могу совладать. Надо же - так залететь... Как раз тогда, когда стоило бы порезвиться там, наяву... Все, кончил ныть, поехали дальше. Значит, книги. А детскую библиотечку там помнишь - в самом низу, слева, с краю? 	- Как сейчас вижу, - еще раз подтвердил я, накоротке сверившись с памятью. - Была там, я же говорил, пара-тройка детских книжек. 	- Помню, что говорил. А поименно назвать можешь? 	Я поднапрягся. 	- Так... Автор - Рони-старший, название потом вспомню, что-то там о первобытных мальчиках... Постой, постой!.. 	- Что-то нашел? 	- Именно нашел, самое точное слово. Книжку вроде этой, о первобытных людях, - кью-книжку, понятно - я нашел здесь, в ПС, совершенно случайно, еще до того, как началась операция по Груздю. Нашел, между прочим, где-то в каменном веке. Напрашивается вывод: он там уже побывал. Может быть, это его след я там и видел. Если бы знать тогда - я бы его очень быстро разыскал. Получается, что он побывал в мире этой книжки... 	- В десятку. Ты и правда что-то можешь. Ну, теперь это уже вчерашний день: он был там, ушел - и навряд ли еще вернется. Какие еще книжки там были? Вспомни хоть одну! 	Для ответа мне не пришлось напрягаться: 	- Мушкетерская серия, понятно. Что удивительного: она и у меня дома до сих пор на полке стоит. А вот третью я забыл - название. Что-то там было на античные темы. Мифы, может быть? Нет, не приходит в память... 	- На этом пока тормозим. Значит: что известно нам с тобой в сумме? Что пошел он, судя по твоему рассказу, в детские края - как только сумел оторваться от тех, кто его выманил. Усек мысль? 	- Естественно, - подтвердил я. - Скорее всего человек, наскоро укрывшийся в Пространстве Сна и не желающий, чтобы его там нашли, будет стремиться попасть - из быстродостижимых точек - либо в семейный круг, потому что туда улетаешь как бы автоматически, это всегда первая остановка в ПС; но это как раз то место, где его будут искать прежде всего... 	- Ага. 	- А второе по простоте достижения, без всяких формул, которых большинство людей просто не знает, - это мир прошлого, который кажется человеку еще и наиболее привлекательным. Мир детских книжек, любимых героев, сказок - в этом вот роде. 	- Да. Но только... 	- Да подожди! С тобой только дерьмо есть - все изо рта выхватываешь... Вот именно - но только! Сначала он, как полагается, попадает в ПС-реальность, то есть в тот кусок прошлого, некогда действительно существовавший, о котором он мечтал. Но там его хватает ненадолго, потому что реальность всегда примитивнее и грубее книжек; быть первобытным мальчиком не столько романтично, сколько голодно, холодно, страшно, комары едят и вши кусают. Хорошо быть королевским мушкетером - но наши современники как-то отвыкли, скажем, от того, что на них утром выплескивают ночные горшки с верхних этажей. Ну и так далее. Реальность, пусть и во сне, очень быстро перестает нравиться - по себе знаю... 	- Да кто этого не знает! 	- Те, кто там не бывал. И вот человек начинает менять обстановку: иными словами, создает свой микрокон - тот же мир, но таким, каким он представлялся по книгам: где и голода не бывает, и насекомые обитают исключительно добропорядочные, отнюдь не паразиты, и дерьмо не падает с неба, и помыться можно вовремя и с мылом - в общем, маленький персональный рай. 	- Хорошо изложено. Я ведь и сам, пока вот этот уголок себе не отгрохал, натерпелся тут всякого - даже вспоминать неохота. Ну вот, значит, обстановку в целом ты представляешь. А выводы? 	- Искать его нужно сейчас - начиная с первого из этих трех миров. В царстве первобытных племен. Все-таки остается возможность, что он создал там свой микрокон. Не найдем там - доберемся до Эллады. И уж в последнюю очередь поищем его во Франции послегенриховских времен. Но он и оттуда сбежит, думаю, достаточно быстро. 	- Но это будут не реальные миры, а им самим созданные? 	- Сперва он станет задерживаться в каждом макроконе. Чтобы разочароваться, всегда требуется какое-то время. В том, что любишь, разуверяешься не сразу. И есть еще одно соображение, - сказал я. - Как правило - сужу по опыту нашего Института - такой собственный микрокон создается территориально в пределах того макрокона, который оказался неуютным; это, так сказать, выгородка из него. Да ты наверняка ведь все это знаешь не хуже меня. 	- Н-ну, может быть, - улыбнувшись, согласился он. 	- Так что задача в следующем: навестить каждый из оставшихся миров. Согласен? 	- Постой, - придержал он меня. - А вероятность ухода в будущее? Ведь та встреча, в которой мы так и не разобрались, произошла вероятнее всего именно в будущем - или в наших-временах, но с людьми оттуда... 	- Скорее всего да; но там для него не нашлось ничего приятного, раз он после той встречи и сбежал. Кроме того - какое же там для него убежище? Искать укрытия в будущем - это для тех, кто в Производном Мире увлекается фантастикой. Но у Груздя ни одной такой книжки не было. Я, во всяком случае, не видел. А ведь приспособиться к мирам, уже существовавшим в яви, куда проще: помогает память предков. А в будущем не поможет ничто. Во всяком случае, я так думаю. 	- Я тоже. 	- Учти к тому же: может быть, он и обладает определенной свободой действий в Пространстве Сна, но все же до профессионалов ему далеко. А макроконы будущего принимают нас неохотно. 	- Кстати: почему это так, по-твоему? 	- Ну, - проронил я не очень уверенно, - скорее всего, не хотят нашего проникновения в технику реализации эпизодов ПС, иными словами - в конструирование того, что мы называем реальным будущим. Вот почему я думаю, что ему очень непросто было бы пробраться туда. 	- Но ведь существует не только всеобщее будущее, не только. Речь может идти - и чаще всего идет - о собственном будущем; это характерно для людей, которые свое личное будущее усердно строят. Посещение созданного ими во сне персонального будущего - такого, каким его хотелось бы видеть, - помогает человеку еще более энергично бороться за него в яви. А Груздь как раз из таких, в этом можешь мне поверить: я его три года вожу... вернее, возил. 	- Верно. Но конструкции будущего очень неустойчивы: их приходится создавать только из своей фантазии, а ведь мир прошлого строишь, опираясь на историю, книги, картины... 	- Это-то так, безусловно... Ну что же: значит, путь - в миры прошлого. Будь по-твоему. Только боюсь, что туда тебе придется шагать одному. Без меня. 	Это было неприятным сюрпризом. 	- Что так? 	Минаев пожал плечами: 	- Проще всего попасть туда, вернувшись в Производный Мир, в эту твою контору - оттуда пускай они нацелят тебя как следует, раз-два - и ты уже на месте. А мне, сам понимаешь, после всего происшедшего, там уже не бывать. Я только здесь, в ПС, могу передвигаться. 	- Прости, - сказал я после паузы. - Забыл. Но здесь мне без тебя просто не обойтись. Так что ты хоть не укрывайся так, чтобы тебя потом не отыскать было. С другой стороны, если от тебя хотели получить какую-то информацию, то и здесь будут охотиться. 	- Да я понимаю: здесь это как-то не воспринимается - тут все мы равно живы. И все-таки, такие вот дела. 	- М-да. - Я быстро соображал, изъясняясь пока что лишь междометиями, уставившись в земляной пол. - Угу. Так-с... Ага.
 НАРИСУЙ МНЕ МИР
 	Я повернулся к нему. 	- Разве отсюда мы не можем туда попасть? Континуум-то наш собственный. Ну-ка! Думай! У меня все-таки есть кое-какой опыт в проникновении в макрокон палеолита... 	Я решил, что пришла пора говорить решительно и твердо. Пока он не поднес мне еще каких-нибудь неожиданностей. 	Он откликнулся: 	- Есть, не спорю. Но - в медленном, плавном, постепенном передвижении. А если мы хотим достичь желаемого - должны действовать быстро. Учти: нам до того макрокона очень неблизко. Очень. 	- Где мы сейчас находимся? Свое-то местоположение ты знаешь? 	Он пожал плечами: 	- Вопрос серьезный. Не знаю только, как на него ответить. Как я называю это место - для тебя лишь звук пустой, у вас ничего такого не сохранилось, а в этих временах география еще не написана, да и не сказано, что вообще когда-нибудь напишется здешняя история с географией. Мы ведь с тобой сейчас - в нереализованном прошлом, а оно порою отличается от реала весьма круто. Как же я тебе растолкую? 	- Да очень просто. Для начала нарисуем хронографическую карту - чтобы найти общие точки с реализованным временем. Потом... 	Он прервал меня: 	- Не получится. Нет таких точек. Поверь. 	Я призадумался. И сказал: 	- Ну тогда придется вернуться к примитивной географии: уж там-то совмещение наверняка возможно. Вот смотри... 	Я, привстав, подобрал у очага прутик и на земляном полу нарисовал по памяти очертания Евразии - неточно, разумеется, но узнаваемо. - Вот на этом и укажи - хотя бы примерно. - И я протянул прутик Минаеву. 	Тот посмотрел на чертеж, насмешливо сощурившись. 	- Это что же ты такое изобразил? 	- Да ладно притворяться, господин туземец, - сказал я. - Карты мира не видал? 	- Может, это и похоже на тот свет, в котором мы обитаем... или обитали в Производном Мире. Но оттуда я ушел. А ты оказался в моем. Он - вовсе не такой... 	Лесовик взял наконец прутик и рядом с моей картой уверенно изобразил другую: круг - и в нем совсем иные очертания. 	- Вот он, мир. И в нем могу указать тебе точно. Только сам видишь - с твоим он плоховато совмещается. 	И в самом деле, общего было мало: не Европа и не Азия, а некое блюдо, окаймленное горами, ближе к центру - равнины, а в средней части - нечто продолговатое: море? Средиземное? 	- Допотопные представления, - невольно вырвалось у меня. 	- Неужели? - На этот раз в голосе лесовика была явная насмешка, и он даже не пытался скрыть ее. - Выходит, до сих пор я с тобой только зря время терял - хотя и хвалишься ты, что ремеслом хорошо владеешь. Ремесло-то, друг Остров, - еще не искусство, так? Никак не можешь уразуметь простой истины: тот мир, явный, там и остался, где мы его покинули, а тут - совсем иное бытие, другой мир, прости уж - живем, как умеем. Явной меркой здесь ничего не измерить, поверь на слово. Вы ведь там, у себя в Институте, только в теории знаете, что здесь, в Снах, миров существует столько же, сколько есть чисел в математике, - то есть так много, сколько можно вообразить. Всякий мир - плод творчества, а творчество и есть - фантазия. Так что... Но зря я это тебе сейчас говорю: не готов ты еще. Твое воображение замкнуто в небольшом пространстве, а настоящее - то, что творит миры, - включает в свое пространство все сущее - и еще место остается. Только тебе надо головой о множество стенок побиться, раздвигая этот твой шарик... Думаешь, разбегание Галактик - чистая физика? Да нет, это просто отражение другого действа - расширения духа, каждого в отдельности - и всеобщего вместе... Ну как - дошла до тебя хоть малость? 	Я был вынужден медленно покачать головой. 	- Слушай, Минаев... ты кто: в самом деле шофер Груздя? Или?.. 	Он усмехнулся: 	- Тайна сия велика есть. А многия знания, как ты помнишь, таят в себе многия печали. И, кстати, к делу это совершенно не относится. Как древний мир, в котором мы сейчас хотим найти следы Груздя, выглядит - я тебе изобразил. Если там вытянем пустышку, то, как мы уже говорили, придется перемещаться уже в иную систему, в эпоху Луев. А пока - вот туда, куда я показал. Не веришь? Ладно. Хочешь убедиться? 	- Командуй, - позволил я, без особой радости, впрочем. 	- Приступаю. Готовимся к переходу. Только переход будет не совсем обычным, не таким, к каким ты привык - из одного миникона в другой в том же макроконе, или, самое большее, на соседний уровень. Сейчас ситуация в обозримом Пространстве Сна такова, что нужный макрокон находится отсюда дальше, чем тридцатый век. И если мы хотим успеть вовремя, нам придется пролететь через целых четыре слоя: два - туда, и еще два - обратно, чтобы попасть в нужный миникон, но уже совсем в других координатах. Ладно, я лучше объяснять вообще не стану, не то у тебя голова кругом пойдет... Скажу только: даже при таком варианте я не уверен, что нас не попытаются перехватить. Но уж если пойдем обычным ходом - наверняка в нас вцепятся, а если и доберемся, то опоздаем наверняка. Это нужно понимать. 	- Ну, кое-что мы и сами уже поняли! - не утерпел я, чтобы не возразить. 	- Мало еще поняли. Так что предстоит тебе поработать изрядно. Однако не сразу. Придется, пожалуй, повоспитывать тебя немножко - не то какой-то ты в душе... слишком взъерошенный. Да, так и быть. Ну а пока - спокойной тебе ночи, дример Остров... Не забудь: переход будет серьезным, по программе "Хождение за четыре уровня". Дай волю подсознанию, не упирайся, иди за независимой памятью - и все обойдется лучшим образом... 	Откровенно говоря, мне стало чуть страшновато. Даже "падение в бездну", которое произошло у канувшего неизвестно куда Веника, - испытание нелегкое. Недаром и самым опытным из дримеров приходилось пользоваться им очень редко - и воспоминания о нем ни у кого не оставались приятными, в том числе и у меня - скорее всего, из-за того липового астронавта. Но по сравнению с перебросом через четыре уровня "падение в бездну" - детские игрушки. Так думал я, хотя сам этот процесс представлял себе достаточно смутно. Не то чтобы мне не приходилось раньше переходить через уровни. Но тогда у меня было времени навалом, и я медленно одолевал их, ступеньку за ступенькой. Это было несложно. Тут предстояло совсем другое. 	Из теории я знал, что такой перелет основывается прежде всего на усиленной работе генетической памяти. Но перенапряжение ее, как правило, не сходит с рук. 	И крайне нелегко и опасно - дать волю подсознанию, совершенно отключить рассудок... 	Но - пусть будет так, раз уж без этого нельзя. 	Похоже, Минаев догадался, что мне стало не по себе. И поспешил успокоить: 	- Это не сейчас. Остров. Мы и так сидим глубоко в минувших макроконах, и отсюда до Эллады доберемся, как говорится, своим ходом. А вот если оттуда придется срочно перебрасываться к мушкетерам - нам без прыжка не обойтись. Но это когда еще... А сейчас делай все так, как ты умеешь. Переход на один уровень. 	Я кивнул. Это я умел. 	Расслабление. Медитация... Огонь в очаге погас сразу, словно на него плеснули водой, хотя никто и не дунул даже; но тепло от очага еще ощущалось. Я и сам почувствовал, что сон валит меня на лавку, и сопротивляться больше не было сил. Мысли затухали, душистый воздух обволакивал, проникал внутрь, баюкал. В темноте я успел еще пошарить вокруг себя, нащупал рядом такую же попону, как та, что была у Минаева, даже не удивился, - натянул ее на себя, окончательно согрелся и рассчитывал уйти в очередной отрыв, чтобы как-то ускользнуть от уже порядком надоевшего мне наставника. Что бы он там ни говорил, я продолжал считать, что справлюсь в любой обстановке: когда подсознание выходит из-под контроля заученных уверенностей, оно способно - размышлял я, отключаясь, - разобраться со всем, с чем бы ни встретилось. Но ничего не получилось: никакой свободы не было, подсознание не стало управлять мною, наоборот - кто-то сторонний овладел им, стер все мои намерения, отключил способность контролировать окружающее, на обычном языке это означает, что я спал без снов, дух мой был скован каким-то образом и ощущал лишь, что я сплю, и спит каждое дерево, но и на земле, и в кронах идет ночная жизнь, возникают и гаснут шорохи, одно уничтожается, другое возникает, и никаких тайн во всем этом не существует для всякого, способного видеть, слышать и верить увиденному и услышанному. 	Потом я все-таки вошел в мир ощущений - и с новым приступом страха понял, что то была лишь подготовка, вводная часть, а настоящий переход в тот макрокон, куда тащил меня Минаев, начнется только сейчас.
 ПОЛЕТ
 	Узкая, прямая полоса дороги, черные скалы, щупальца песков, обиженное ворчание мотора... 	а перед этим: светло-зеленая комната, датчики, приборы, врачи, тесты, беседы... 	а перед этим: пляж, море, скольжение на гребне волны, набегающий берег... 	а перед этим: лес, золотые сосны, шуршание игл, заросли папоротников, неразличимо промелькнувшее существо... 	А перед этим: да, у вас феноменальная память, но никаких признаков математического мышления, здесь вам не найти себя - кабинет, стол, дверь, коридор... 	А до этого: ты странный человек, кажется, ты можешь существовать где угодно и среди кого угодно - ты весь в себе... 	а до этого: обширная заснеженная пустынная площадь, вечер, и двое тащат меня под руки, ноги бессильно царапают снег. - Почему ты сделал это? - Мне не нравится этот мир, я хотел уйти из него... 	а до этого: широкий диван, на нем лежит книжка, я стою на коленях на полу, локти на диване, подбородок на ладонях. - Это уже вторая книга сегодня, внучек, надо же поесть. - Ну, дай хлеба с сыром... 	(Надо остановиться, может быть, пора уже? Но не могу почему-то. Несет!) 	А прежде было: траншея, шинель измазана глиной, под ногами вода и в сапогах вода, сзади, с закрытой позиции, бьют трехдюймовки. - Ваше благородие, ваше благородие!.. - Вижу, Тарасенко. По пехоте, в пояс, длинными очередями, с рассеиванием по фронту!.. 	Память все ускоряется и яснеет. Неужели все это происходило со мной? Нет, но - да. Так или иначе, я это вспоминаю, проваливаясь все глубже, все ниже с поверхности Первого слоя Пространства Сна и Времени Сна, воспоминания не приходится более принуждать, они возникают сами собой, легко, как пузырьки на поверхности новогоднего бокала. 	Это - я. И это - я. И там, еще раньше... 	А прежде было: хлеб не сжат, колосья склонились, спутались, наполовину осыпались уже. Неширокая тропа. Иду по ней в тяжелых от налипшей глины сапогах, длинноостые колосья цепляются за полы. - Батюшка, куда же вы, там мор! - Оставь, сын мой: меня там ждут... 	а еще прежде: шаг за шагом, шаг за шагом, сошник врезается в землю, не оборачивая пласта. Лошадиный круп колышется впереди, савраска хлещет хвостом, отгоняя слепней, падких на потное. Еще борозда проведена, и еще, и еще... 	а еще прежде: веточка не хрустнет под мягкими постолами, я осторожно проскальзываю между кустами и замираю, не выходя на поляну. Привычно накладываю стрелу. Лук нехотя изгибается, словно разминаясь после долгого покоя. Тонко жужжит стрела. И - бегом к рванувшемуся и упавшему рогачу... 	И еще, еще раньше. Еще многое, многое... 	Я уже глубоко-глубоко. Первый, внешний слой, поверхность Пространства Сна осталась в дальнем далеке. Не говоря уже о Производном Мире. Время замедляется. Я слышу, что в новом невероятном континууме все тот же Минаев переводит дыхание и враз ослабевшим голосом произносит: 	- Вышли на финиш. 	И исчезает неизвестно куда. 	Перелет закончен.
 ЗАХВАТ
 	- Да, - решил я в конце концов. - История, конечно, почтенная наука, но сейчас, боюсь, помочь мне она не в состоянии. Языкознание на нашем современном уровне тоже. Из того, что они говорят, я ни слова не разбираю, ни единого корня. Да и фонетика явно не наша, нехорошая какая-то фонетика, ненаучная. По науке, здесь должно было бы слышаться подвывание и кряхтение, щелканье языком и что-то, очень похожее на рычание - больше ничему звучать по науке не полагалось. На самом же деле взаимопонимание достигалось тут на совершенно ином уровне. Конечно, винить тут науку вряд ли уместно: она мыслит масштабно, и по этим ее масштабным представлениям в данную (предположительно) эпоху должны были обитать в основном первобытные племена, существа нижнего палеолита. Где-нибудь в другом месте, наверное, так оно и было, но именно тут, куда мы с Минаевым хотели попасть - и попали-таки, не удалось обнаружить ничего подобного. То есть палео, может, и было, но с литом обстояло совсем плохо. Что-то где-то нас подкузьмило. Придется, видимо, как-то разобраться в географии и хронологии, чтобы понять - куда же подевались наши славянские прапрапрапредки, коим полагалось бы быть статными, кудрявыми, обильно бородатыми, голубоглазыми, ну и всякими такими - весьма, в общем, положительными. Среди других Груздь вряд ли захотел бы обитать. 	Люди здесь и в самом деле ничуть не напоминали наших предков из каменного века. Внешность у них была самая что ни на есть инородческая: скуластенькие, узкоглазые, хотя и не монголы явно, и не желтая раса вообще. Впрочем... Ох! 	Я невольно вскрикнул, потому что меня ощутимо ткнули в бок тупым концом рогатины, а может, и копья. Кроме двух таких копий, в поле моего зрения присутствовали: два длинных ножа в кожаных ножнах, топор на длинном топорище, два лука в саадаках и столько же колчанов со стрелами; два кожаных, со множеством медных бляшек пояса и два комплекта плеч, на которых вся эта амуниция висела или на которые опиралась. Каждый плечевой пояс был увенчан головой на короткой шее, а ниже - всем тем, что требовалось для двух нормальных парней - небольшого роста, но крепеньких и в настоящий момент в хорошем темпе общавшихся между собою. Наряжены оба были в сильно ворсистые штаны и нечто вроде жилетов из достаточно скверно, как мне показалось, выделанной кожи. На ногах у одного было нечто среднее между постолами и мокасинами, снабженными, однако, длинными оборами, завязанными под коленом; второй обходился натуральными лаптями - тоже с сборами; и то, и другое было надето на босу ногу. На шее у того, что был в мокасинах, на тонкой полоске кожи висела какая-то продукция народного творчества в виде костяного изделия сложной конфигурации; у второго - гладкий камешек с дыркой посредине. Весь этот антураж свидетельствовал, безусловно, о достаточно глубокой древности; но эти парни никак не относились к первобытным: наконечник копья, например, был откровенно металлическим, хотя была то бронза или железо, я понять не мог: цвет наконечника был грязно-бурым - скорее всего, от засохшей крови. Это никак не придавало мне бодрости. Да и полное отсутствие Минаева, втянувшего меня в эту передрягу, не вдохновляло на подвиги. 	Все это великолепие я разглядывал (и обонял, кстати) снизу вверх, поскольку лежал на земле, двое же нависали надо мною. После перехода мне, да и любому на моем месте, нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя; к несчастью - а может быть, и наоборот, - на меня наткнулись еще до того, как я пришел в себя. Однако межэпохальные переговоры сразу же зашли в тупик по причине полного отсутствия общего языка, и пришлось перейти на язык жестов и действий. Тычок копьем и был таким действием и, видимо, указывал на то, что пора и встать на ноги. 	- Да ладно, ладно, шли бы вы к... - безопасно произнес я и не без труда поднялся. Ощущение было таким, словно меня как следует отлупили, и к тому же очень хотелось есть. Если бы собеседники могли понять меня, - но нравы этого времени (как я сразу заподозрил) были достаточно суровыми и прямолинейными, так что ожидать, что к моим потребностям отнесутся снисходительно, вряд ли следовало. 	Ладно, потерпим еще - где наша не пропадала... А кстати: Минаев тоже в таком же положении - или, может, ему больше повезло? Любопытно было бы увидеть его... 	Я распрямился, стараясь не делать резких движении, хотя был не только без оружия, но и вообще без ничего, буквально в чем мать родила. Всем этим и прочим, что могло понадобиться, мы обзаводились уже здесь, окончательно составив программу действий; я же пока просто не успел. Впрочем, тех двоих моя нагота, похоже, нимало не беспокоила, да и меня самого тоже - поскольку было тепло. 	Я медленно повернул голову (шея действовала затрудненно, как бы со скрипом), но, кроме описанной уже пары, ни единого антропоида в поле моего зрения не попало. 	Тогда куда же девался Минаев, или кто он там на самом деле? Вроде бы он оказался неожиданно куда более опытным, чем любой из нас: на уровне гроссмейстера, пожалуй... Черт его знает! Пока стало ясно лишь одно - в сложившейся ситуации обо мне никто, кроме меня самого, не позаботится. Вывод нерадостный, но хотя бы достоверный. 	Как же это меня угораздило? Мне ведь полагалось возникнуть в непосредственной близости от Груздя: и Минаев, и я в какое-то мгновение перед стартом явственно почувствовали поле его подсознания. Что же получалось: мы и в самом деле вышли на него, но он оказался вовсе не в том континууме, в котором мы его вроде бы вычислили? Или дело было в чем-то совершенно другом? 	Для того, чтобы разобраться в этом, мне нужно было бы обладать некоторой свободой действий, всего и делов. Интересно, каким способом смогу я эту свободу получить? Может, если я попробую высвободить для начала правую руку... 	Это мне удалось. Но... 	- Смотри, как бы я тебя не толкнул! 	Это уже было произнесено вслух и адресовано тому из двоих, который только что снова ткнул меня древком. Видимо, это занятие ему нравилось. Разделаться с обоими, с учетом моей подготовки, можно было бы секунд за десять, ну двенадцать от силы. Но так поступать как раз не следовало. Потому что где-то в моих извилинах уже забрезжила интересная мысль: все происходящее неслучайно. Не сами собой возникали задержки и сбои - все то, из-за чего меня и занесло неизвестно куда. Не простое стечение обстоятельств - то, что эти двое меня поджидали именно там, где я и возник. Да и с Минаевым скорее всего приключилось то же самое. Видимо, мои - наши - противники владеют методиками ПС-перемещений не хуже нас. Но такой вывод еще не давал никакой информации о том - кем же они являлись на самом деле. По логике событий, вместо одной задачи, ради которой я здесь оказался, придется решать еще и вторую, еще более детективную. Мне это не нравилось, но деваться было некуда, и следовало потерпеть, накапливая информацию. 	Похоже, что, рассуждая так, я все же, совершенно непроизвольно, совершил какие-то движения, которые парни сочли подготовкой к обороне. Поэтому второй из моих конвоиров, не тыкун, схватил меня за руки, завел их за спину (я не сопротивлялся) и, похоже, хотел связать, но первый тут же разразился длинной тирадой, судя по интонациям - осуждающей, и второй нехотя отпустил меня и смотал недлинную волосатую веревку. Тирада сопровождалась выразительной жестикуляцией, и я предположил, что речь шла о том, что эта веревка вовсе не для того, чтобы вязать людей, - есть у нее какая-то другая функция, а веревки для людей они с собой не захватили, так что вязать пленника нечем. Второй что-то пробурчал в ответ, пронзительно глянул мне в глаза, угрожающе тряхнул рогатиной и махнул рукой, предлагая следовать за первым, который уже тронулся в путь. 	Происходило это в лесу, на небольшой полянке, теплым днем, во второй его половине; в один из дней, затерянных в черт его знает какой далекой эпохе, и не было таких календарей, по которым можно было бы определить его. "Предполагалось, - размышлял я, послушно шагая за направляющим, - что окажусь я на среднерусской равнине, если исходить из моего родословного древа, насколько оно мне известно; хотя в такой тьме веков - какая уж родословная..." Но, откровенно говоря, народное Подмосковье это не было похоже до такой степени, до какой что-то вообще может быть непохожим на Раменский, скажем, район либо на окрестности Калининграда Московской обл. Возможно, какая-то из моих глубинных прабабуль происходила откуда-то - отсюда, одним словом. Потому что - где мачтовые сосны, где родные березы и не менее родственные липы? Увы мне, я их не видел, ни единой. Равно отсутствовали и дубы, клены, осины и прочая близкая им по духу флора. А присутствовало? К стыду своему, я просто не знал ни как эти деревья назывались (если только это вообще были деревья), ни даже - произрастают ли вообще такие на нашей многоликой планете, и был уверен лишь в том, что никогда в жизни... 	- Эй, ну чего ты опять? Врежу ведь!.. 	На этот раз меня толкнули, видимо, чтобы направить на путь истинный: задумавшись, я несколько отклонился от маршрута, коим следовал передний, и меня тут же привели в чувство и дали понять, что вот это вот дерево - обликом оно напоминало бокал, из каких преуспевающие люди пьют шампанское, причем расширявшаяся наверху часть его состояла не из ветвей и листьев, как это бывает у нормального дерева, которому не приходится стыдиться своего уродства, - но из сплошной зеленой массы, наподобие кактуса, только иголок у него не было, их заменяло множество желтых подмигивающих глазков. Да, да, это самое, подтвердил на своем языке задний, тыкая в гладкий ствол пальцем, - его можно обходить только слева, - слева, вот так! - и ни в коем случае не справа, потому что тогда может последовать нечто нехорошее; что именно - осталось для меня неясным, хотя, изображая предстоящее, лапотный спутник чуть присел, округлил глаза и не то завыл коротко, не то залаял - во всяком случае, это не обещало ничего пристойного. Потом докладчик еще покрутил пальцем перед собой, рисуя в горизонтальной плоскости окружность, а потом широко повел рукой, как бы обозначая истинный масштаб этой окружности, то есть пространства, в котором следовало ожидать всяческих осложнений и неприятностей. Однако существовал, наверное, и некий способ отвратить грядущие беды, и именно с этой целью обладатель мокасин, успевший возвратиться к нам, покачал головой, протянул руку и решительным движением выдрал из моей прически несколько волосков (я едва удержался от рефлекторного противодействия), затем, присев, пальцем сделал в земле ямку, воткнул волоски туда и присыпал, как если бы то были саженцы, сложил ладони - вокруг рта и что-то вполголоса забормотал; второй в это время опустился на колени и дернул меня за руку, заставляя сделать то же самое, поднял лицо с закрытыми глазами и стал подвывать бормотавшему. Все это было небезынтересно, и даже весьма. Но еще более любопытным оказалось последующее: зеленый регулировщик лесного движения вдруг завибрировал (хотя стояло полное безветрие), и из устремленной в зенит чаши стали доноситься до нас некоторые звуки - словно пузырьки лопались, побольше и поменьше, то звонкие, то глухие; туземцы напряженно вслушивались. Мокасинщик поднял руки, словно молясь; рукав съехал вниз, и на левом предплечье я увидел черное пятно - кружок чуть меньше телефонного жетона. Точно такой же, какой был и у меня. Знак дримера. 	Вообще, как правило, эти знаки у нас в ПС не возникают, они остаются на теле, спящем в яви. Но если хочешь - можешь сохранять его и здесь. Если тебе, например, нужно, чтобы тебя смог опознать кто-то, незнакомый, но нужный. Если ты действуешь не один, а в составе какой-то сборной команды. 	Ясно. Минаева изолировали другие из той же кодлы, которую мы достаточно неопределенно именуем "противником". Сию минуту ждать от него помощи, как я и предполагал, не приходится. Наоборот, надо еще выяснить - не нуждается ли он сам в содействии. Однако ничто не указывало на способ, каким можно было бы узнать хоть что-то о моем союзнике. А чтобы найти такой способ, следовало прежде всего освободиться от моих опекунов. 	Раздумывать не было времени. Стоя на коленях, я без труда перешел в стартовую стойку спринтера - и выстрелил собою, метнулся вперед, оставляя злосчастное дерево слева - чего мне делать, по их мнению, никак не следовало. 	В самое последнее мгновение я сделал отчаянную попытку остановиться: мне почудилось, что перед моими конвоирами возник из ничего Минаев - и стоял уже в боевой стойке. Если бы я промедлил секунду-другую, мы сейчас оказались бы вместе... 	Но было поздно. Дерево осталось в стороне, и я испытал знакомую дрожь, волной пробежавшую по телу; сердце дало сбой, потом застучало чуть медленнее, чем до сих пор; мгновенное головокружение налетело и скрылось; черная непроницаемая пелена повисла на долю секунды и растаяла. 	Все это были обычные признаки перехода в иные пространства и времена. Кажется, от копьеносцев удалось оторваться. Но до целенаправленных действий по решению задачи было еще очень и очень далеко.
 ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
 ПЕРЕХОД
 	Своды серого камня смыкались высоко-высоко, стены терялись в сумеречном свете, гулкий, круглый звук гонга возникал поминутно где-то за стенами, за цветными окнами, за полупрозрачными стеклами в частых свинцовых переплетах. Было пусто. Лишь каменное кресло в самом центре обрамленного камнем пространства - подобие трона. Я уселся. Гонг умолк. Было тепло. Возник неяркий, приятный свет. И в воздухе поплыл черный шарик величиной с крупное яблоко. Я почему-то знал, что он называется "Врата Времен". Я поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее - чтобы ничто потом не мешало. Закрыл глаза, настраиваясь, стараясь предельно сосредоточиться на образе шара. Это всегда требовало какого-то времени. Замелькали спонтанные мгновенные картины. Кривобокие черные скалы. В лунном свете - женщина с неразличимым лицом. Широкий пляж в белой бахроме прибоя. Это не нужно сейчас. Память не должна растекаться вширь. Ей надо превратиться в стержень, пронзать слои времени - все ниже, ниже... Вспоминать. Не словами - образами. Падать сквозь время. Пока не настанет пора остановиться. А пока - ждать, сохраняя это вот состояние легкости, доверившись безошибочному компасу подсознания. Скоро... скоро... 	Слишком поздно я сообразил, вернее, даже не успел сообразить, но ощутил всем телом, как если бы с жаркого берега ухнул вдруг в ледяную воду: не то, не то! Снова кто-то вмешался, и на меня наплывает что-то, ничуть не похожее на то, чего я ожидал.
 НИСХОЖДЕНИЕ В АИД
 	Я невольно поднял руку, чтобы заслонить глаза от солнца, бившего в глаза с неуместным пылом. Глазам на секунду стало легче, но в следующее мгновение хлесткий удар обжег уже спину и послышался окрик, который я воспринял, как призыв к усердию. Пришлось вернуть руку туда, где уже находилась вторая - на скобу длинного и достаточно тяжелого весла, с которым, кроме меня, управлялось еще двое таких же, как я, полуголых, обросших бородами, загорелых до африканской черноты человек. 	Я попытался оценить обстановку, в которую меня ввергли, достаточно изящно подловив на переходе. 	Это была небольшая - метров двадцати - одномачтовая галера, с узким, развалистым корпусом, приподнятой кормой, заканчивавшейся лихо закинутым наверх рыбьим хвостом; судя по нему, даже не галера, но нечто, гораздо более древнее: античная монера с одним рядом в двенадцать пар весел. Наверняка нос корабля увенчивался полагающимся ему лихим завитком, но об этом я мог только догадываться: вертеть головой, судя по уже полученному мною удару, было опасно. 	Ритмично сгибаясь и откидываясь назад, протаскивая вместе с соседями массивное весло, я еще попытался решить для себя вопрос - насколько этот корабль историчен: не было уверенности, что в древности при каждом весле находилось более одного гребца. Но очень быстро я отмахнулся от этой проблемы: в Пространстве Сна бывает все, да и, в конце концов, какая мне разница? 	Куда интереснее было другое. Кроме нас - меня и тех двоих, что располагались на банке рядом со мной и так же были прикованы к ней цепями (судя по цвету металла и звуку, какой издала цепь, когда я шевельнул ногой, чтобы устроиться поудобнее, это была бронза или что-то вроде) - кроме нас, нигде не видно было ни одного человека: ни гребца, ни кого-либо из надсмотрщиков или командиров. Лишь внимательно всмотревшись, можно было заметить на банках или в проходе между ними, а также на кормовом мостике какие-то сгущения воздуха; назвать их тенями не поворачивался язык: слишком уж они были прозрачны и очертания их - расплывчаты. Впрочем, язык и так поворачивался с трудом: во рту пересохло от жары, да и от усталости тоже; наверное, я греб уже не первый час. И тем не менее, несмотря на безлюдье, все остальные весла тоже (судя по движению их вальков) поднимались и опускались в том же ритме, что и наш, повинуясь методичным, словно у метронома, ударам гонга, доносившимся с кормы, где, как было сказано выше, никого не наблюдалось. На мостках возвышалось нечто удлиненное и прямоугольное, накрытое ярким узорчатым полотнищем до самого низа. Это полотнище да ослепительно синее небо над головой было единственным, что имело какой-то цвет; все прочее было серым, шаровым, как сказал бы моряк. Ритм гребли был небыстрым - как я определил, примерно двенадцать гребков в минуту; но, несмотря на такой режим, галера шла довольно ходко - похоже, делала узлов пять, хотя царил штиль и парус не был поставлен. И кто-то ухитрялся еще управлять кораблем: не надо было прибегать к ухищрениям, чтобы увидеть и понять, что мы находимся не в открытом море, но в достаточно узком проливе; возвышавшиеся по обе стороны его утесы едва не нависали над нами. И несмотря на это, ни одно весло ни разу не чиркнуло о камни, хотя с каждым гребком пространство вокруг нас все более сужалось. 	Пространство Сна показывало себя еще с одной стороны. Оставалось только пожать плечами и искать способ, как быстрее и безопаснее всего выбраться отсюда куда-нибудь, где я сам смогу создавать и использовать нужные условия. Меня подловили, это было совершенно ясно. Очередной ход был за мной. 	Порывшись недолго в памяти, я без труда нашел нужную формулу второго порядка и стал негромко, нараспев произносить ее, стараясь четко выговаривать арамейские звуки. Меня хлестнуло еще раз и еще - больно; однако удалось договорить до конца. Следовало ожидать, что в одно мгновение я окажусь далеко отсюда. Ничего, однако, не произошло. По-прежнему звенел гонг, и приходилось вновь и вновь толкать и вытаскивать на себя чертов движитель. Над головой скалы нависали все более ощутимой угрозой. 	- Не старайся, - пробормотал ближайший ко мне сосед. - Тут двойная блокировка: микроконтинуума да еще и каждого из нас в придачу. Надо обождать. 	Вот так раз. Выходит, этот парень тоже понимал, что к чему? Я скосил на него глаза, стараясь не очень заметно поворачивать голову: тени там или кто, но за нами следили весьма пристально, а бичи хотя и не воспринимались глазом, но весьма ощутимо чувствовались спиной. Попытался представить себе эту разбойничью физиономию без всклокоченной, седоватой бороды. И не удержался, чтобы не пробормотать: 	- Борич, это ты, что ли? 	И снова дернулся от удара. 	- Готовый к услугам, - ответил он с призвуком насмешки в голосе. 	У меня сразу возникла полная тележка вопросов; но большинство их приходилось отложить до лучших времен. 	- А тот - рядом с тобой? 	- Зурилов. Слыхал? 	- Да. Тот, что болен? Инфаркт? 	- Так это там, в яви. Там он на транквилизаторах. А здесь лечится. Чтобы проснуться здоровеньким. 	Мне показалось несправедливым, что меня за каждое слово хлестали, Боричу же все сходило с рук; со спины, если быть точным. Я не удержался, чтобы не высказать по этому поводу свое "фэ". 	- Формулы первого порядка здесь проходят, - ответил он. - Блок начинается со второго. 	- Спасибо. 	Формулы первого порядка немногословны, и мне удалось произнести нужную еще до очередного удара. Его так и не последовало. Мелочь, конечно, но приятная. Можно стало хоть разговаривать безнаказанно. И смахнуть ладонью пот с лица. 	Вокруг нас в это время понемногу темнело. Похоже, наш корабль входил в какую-то пещеру. 	- Мы видели, как тебя схватили, - сказал я. - По монитору. Где ты там ухитрился так насосаться? 	- Ты о чем? 	- О том. Ты был вдребезги пьян, когда они тебя зацапали. 	Борич лишь пожал плечами: 	- Очередной компьютерный бред. Надо выкинуть к чертям программы: интерпретация никуда не годится. Хотя скорее всего у меня в подкорке и сидело такое желание - принять дозу. Наверное, это и повлияло... И ушел я от них очень элегантно. Получил сигнал о том, что надо увидеться с Зуриловым. 	- Моих рук дело. Как тебе сообщили? 	- Да как всегда - воспользовались телом, загнали текст в подсознание, я в ПС принял его - сам знаешь. 	- Холера. Я же предупреждал их. Надо было придумать что-то другое. Хотя бы с курьером... 	- Наши, понятно, хотели, как лучше. Но этим меня и подставили. И его тоже. За то малое время, что они меня держали, незваным "друзьям" удалось все-таки присосаться к моему каналу, и они меня повели. Позволили без проблем отыскать его, - он кивнул в сторону сидевшего у борта Зурилова, - и накрыли нас обоих как раз в момент, когда я расслабился, чтобы послать нашим сообщение. 	- А этот - как с ним? 	Борич покачал головой. 	- Обычный снивец, толку от него - чуть. 	- Что ты успел у него выяснить? 	- Ровным счетом ничего. Здесь он боится и слово вымолвить: снопространственные формулы для него, понятно, китайская грамота. Он же своей спиной очень дорожит, да и справедливо: если наяву валяешься с инфарктом, то и во сне тебе неприятности ни к чему. А защитить его я не могу. 	Это я понимал и сам: формулы первого порядка являются строго личными и действуют только на того, кто их произносит. В отличие от вторых порядков, где формулами можно изменять всю ситуацию, а третьими - манипулировать и микроконтинуумами. 	- Ясно. Значит, надо его уберечь и действовать в темпе, пока он там, наяву, не очнулся от своих микстур. Он был вместе с Груздем весь последний день и наверняка видел и слышал что-то такое, что нам тут сослужит службу. Давай по делу. Где мы и почему, откуда такие мощные блоки, каковы перспективы? 	Борич немного помолчал, но не потому, что не знал ответа: прозвучала команда - судя по последствиям, она означала "Сушить весла!", и вокруг началась забавная суета: тени метались, весла как бы сами собой втаскивались внутрь корпуса и укладывались на банки между гребцами и на слань вдоль прохода. Мы со своим веслом копались дольше всех. Я не совсем понял, зачем весла укладывать - казалось, проще было бы поставить их вертикально. Но Борич тут же объяснил: 	- Войдем под своды, которые будут понижаться. 	- Ты откуда знаешь? 	Он усмехнулся: 	- Бывал здесь. 	- Что это за местечко? 	- Аид. 	Этого я не ожидал. 	- Не ошибаешься? 	- Нет. Да и не зная точно, можно было представить: куда им нас запереть так, чтобы мы не выбрались? Другого места, так надежно блокированного, не найдешь во всем Пространстве Сна. 	- Ну уж. 	- Во всяком случае - в нашем континууме, в пределах которого мы оперируем. 	Я хотел было сказать, что никогда не слышал, что в Аид можно попасть с моря, но вовремя сообразил, что в ПС география Производного Мира соблюдается далеко не всегда. 	- Ну, пусть по-твоему. Каким способом мы отсюда выберемся? 	Борич пожевал губами. Галера тем временем продолжала идти - без ветра и весел - даже, пожалуй, быстрее, чем в заливе. Тут действовали, видимо, уже другие законы. 	- Вдвоем, - заговорил наконец Борич, - вылезли бы, думаю, без особых проблем. Но этого парня нам не вытащить. Он может отсюда выскользнуть, как только там, в ПМ, начнет приходить в себя. Надеюсь, что они не пичкают его своей химией непрерывно. Так что если нам нужно что-то у него выяснить, надо это делать срочно - и здесь. А уж когда он улизнет, станем думать о себе. 	Я подумал, что это было бы, пожалуй, самым правильным. 	- Добро. Здесь - ты думаешь, прямо сейчас? 	- "Здесь" - я имею в виду Аид, а не этот броненосец. Ему жить остались минуты. Вот-вот он пристанет к берегу, с него снимут тот номерной груз, что в корме, и он развеется. Я понимаю, чего тебе захотелось: если бы он пошел в обратный рейс - воспользоваться им... 	Я кивнул. 	- Славно бы, конечно. Но все, что сюда попадает, не имеет обратного хода, - разочаровал меня Борич. 	- Почему? А Орфей? 	- Видимо, у него были сильные формулы для снятия личного блока. Их-то он и пел. К сожалению, текст, как говорится, утрачен. Может быть, конечно, будь у нас время и надежная связь с явью, мы его и восстановили бы. Но есть дело поважнее. Внимание! Приготовиться к высадке. Цепи начнут исчезать вместе с кораблем, таять он будет сверху, и как только дойдет до слани - прыжком на сушу. 	- Думаешь, Зурилову под силу? Стенка же наверняка будет выше, чем наш уровень тут. 	- В ПС он и бегает, и прыгает не хуже, чем кузнечик - были случаи убедиться. Это ему помогает выздоравливать в яви. Создает нормальное настроение. На всякий случай - подхватим его под руки. 	Дело было, конечно, не в крепости мускулов Зурилова: это важно лишь в Производном Мире, отягощенном инертным веществом. А здесь, в ПС, единственное, что нужно - сила желания. При его помощи можно достичь всего - если, конечно, тебе не мешают. 	- Кстати: что это за номерной груз, как ты его назвал? 	- Мы транспортировали покойника: кого-то из царьков, не знаю, как его там звали... При высадке надо бы не терять его из виду: он нам может пригодиться. 	- Как? 	- Да не знаю пока. 	Я поверил Боричу: в законах этого мира он - историк - разбирался куда лучше моего. 	- Все - внимание! Началось. 	Я ощутил слабый толчок, хотя и корабль был призрачен, и берег тоже. Просто соблюдалось наибольшее возможное правдоподобие. На простых снивцев это всегда действует. 	Первой стала исчезать мачта. Потом - кормовой завиток. Верхняя часть бортов. В корме суетились тени, перетаскивая на берег сановный груз. 	Как только борта исчезли до уровня берега - до него от слани было сантиметров семьдесят, - мы разом прыгнули, для верности подхватив слегка очумелого Зурилова под руки. 	В следующее мгновение мы оказались уже на берегу. В царстве Аида, куда попадать мне совсем не хотелось. Я вовсе не ощущал себя тенью. А здесь было их царство.
 ВСПОМИНАЯ ЭВРИДИКУ
 	Тени, по сути, были почти такой же формой духа, как все другие обитатели Пространства Сна. Просто количество энергии, заключенной в них, было наименьшим из всех возможных; при его дальнейшем уменьшении начиналось уже рассеяние личности. Обитатель ПС мог попасть в Аид после своей - чаще всего - третьей смерти здесь, следовательно - после третьего убийства, потому что смерти от возраста или болезней, а также несчастных случаев в Пространстве Сна просто не существует. Правда, в отдельных случаях, как нам уже известно по примерам, количество переносимых смертей может возрастать до шести и даже семи; это зависит, видимо, от того, какова доля самого убитого в происшедшем. Такова судьба тех, кого убивают. Что же касается тех, кто причиняет смерть, то для них это тоже не проходит безнаказанно, когда число совершенных убийств переваливает тоже через три, хотя и тут имеются варианты. За мной, например, уже числятся эти три убийства в ПС; однако ни в одном эпизоде я не был нападающим, и поэтому рассчитывал, что, даже попав сюда окончательно, смогу еще пребывать в своем первоначальном облике, в котором находился сейчас. И все же очутиться в Аиде, где только и могли еще существовать ущербные духи, было мне неприятно и даже, пожалуй, немного страшно. 	Хотелось убраться отсюда побыстрее. Но прежде необходимо было вызнать от Зурилова все, что ему было известно о Грузде. 	Отступив подальше от воды, мы огляделись. Слабый свет, словно в поздние сумерки, позволял увидеть обширное пространство, усеянное, насколько хватал глаз, крупными - в человеческий рост и выше - валунами или просто обломками горных пород; они образовывали своеобразный лабиринт, в котором заблудиться было, наверное, так же легко, как найти укрытие от посторонних взглядов. Местами среди глыб возникали и медленно поднимались, расплываясь, струи и небольшие облачка - то ли дым, то ли какие-то испарения; крохотный ручеек журчал неподалеку и с легким шумом спадал в залив, образуя действующую модель водопада. Сверху все это перекрывалось плоским каменным небом; назвать это сводом было никак нельзя именно из-за его формы. Немного угнетало царившее здесь молчание. Обычно Пространство Сна столь же богато звуками, как наш Производный Мир; но тут стояла тишина, невольно напоминавшая определение "гробовая". 	Чтобы никому из сновавших туда-сюда теней не мешать, и чтобы они, в свою очередь, платили нам взаимностью, мы устроились на тесном пятачке между двумя валунами и одной глыбой с неприятно острыми углами. Зурилов все вертел головой - похоже, пространство это ему нравилось еще меньше, чем мне, и он ожидал неприятностей со всех сторон одновременно, потому что он не знал того, что было известно мне: тени не нападают, они дорожат даже и такой формой своего существования, полное рассеяние их страшит - но ни на что другое они не могут рассчитывать, если и здесь позволят себе то, за что сюда попали. Опасность в Аиде могла проистекать только от таких же полноценных - постоянных или временных - обитателей ПС, какими были, в частности, мы. Я попытался в немногих словах изложить ему эту истину, а потом выразил свое недоумение, обращаясь уже к Боричу: 	- Слушай, может, ты объяснишь - почему ты позволил, чтобы вас загнали сюда? Только не говори о блокировке: когда вас схватили, наверняка были возможности вывернуться. 	- Да уж, наверное, - ответил Борич, нимало не смутившись. 	- Почему же?.. 	Он кивнул: 	- Вопрос понятен. Объясняю: по одной причине. Зачем было бы мне - и ему тоже - тратить силы и применять ухищрения, чтобы попасть сюда, если возникла возможность проехаться за чужой счет? 	- Ты хочешь сказать, что именно сюда тебе и нужно было попасть? 	- Тебе, кстати, тоже. 	- Не понимаю. 	- Исключительно по лености твоего ума. Но ты, наверное, уже задумался о том: а почему они решили загнать сюда нас? 	- Ответ напрашивается: отсюда нам ускользнуть куда труднее, чем из любого другого уголка нашего континуума. 	- Пока рассуждаешь правильно. Ну а как по-твоему: не нужно ли им, чтобы и Груздь находился в таком же положении? 	- Гм, - произнес я. - Какие-то признаки логики в этом есть. Иными словами, ты полагаешь, что он может находиться здесь? 	- Он тут или был тут. 	- Вообще-то не исключено, - был вынужден признать я. - Мы полагали, что он был схвачен ими, но вывернулся. Но он мог и не справиться с положением: все-таки не дример. В таком случае они, конечно, могли загнать его сюда - хотя бы таким же способом, как нас. 	- Вот видишь, как все просто. 	- И все-таки пока это - лишь рассуждения. Доказательств нет. 	- Как сказать, - не согласился Борич. - Директор, докажи ему. 	Зурилов в эти минуты меньше всего напоминал директора головного научного института системы Груздя. По-моему, он и сам забыл об этом. Но после слов Борича вспомнил и даже приосанился. На миг на нем возникла какая-то приличествующая его чину одежда; но лишь на мгновение, после чего он снова стал немытым и нечесаным дикарем, от которого основательно несло потом. Впрочем, мы и сами выглядели ничуть не лучше. 	- Я был у него, - сказал он (очень тихим голосом: обстановка все-таки продолжала смущать его), - в первый же день, когда он не проснулся. Меня... меня пригласили, чтобы выяснить все подробности предшествовавшего дня: где мы были, каким воздействиям могли подвергнуться, вроде облучения - ну и прочего... Кроме того, очень подробно обследовали меня, чтобы выяснить - нет ли каких-либо изменений в моем организме и почему он спит - а я не сплю... 	- Очень интересно, - нетерпеливо прервал я его, - но этим еще ничего не доказывается. 	- Остров, - сказал Борич, - ты бы потерпел. Дай человеку сказать. Давай, Зурилов. 	Директор покосился на меня с некоторой опаской, но заговорил снова: 	- В первый день он спал очень беспокойно. Во сне был очень подвижен - все время метался, вертелся с боку на бок, бормотал что-то, один раз даже закричал... И вроде бы даже спел несколько слов. 	- Вы все это слышали? 	- Да... то есть, если быть точным, в записи - они дали мне прослушать. Думали - может быть, я как-то разберусь в его словах, считали, что они могут относиться к эксперименту, к институту... 	- И вы разобрались? 	- Ну, в этом я не специалист. Я понял только, что ничего, что относилось бы к нашей теме, в его словах не было. В основном - отдельные слова и междометия. "Да", "Нет", "Не хочу" - вот в таком духе. Правда, на меня это так тяжело подействовало, что я вот и сам... заболел. Но, собственно, я все это сразу же рассказал подполковнику... Еще до того, как мы оказались на этой галере. 	Я не сразу понял, что подполковником он назвал Борича; видимо, дрим-инспектор именно так ему представился. Впрочем, по табели о рангах это вроде бы соответствовало. 	- Ничего, - утешил его Борич. - Истина от повторения не тускнеет, это очень давно сказано. 	- И еще... - проговорил Зурилов как-то нерешительно. 	- Не стесняйтесь, говорите все, что приходит в голову, - поощрил его я. 	- Понимаете... Если можно, я хотел бы задержаться здесь подольше. 	Я не совсем понял его и поднял брови. 	- Не хочу просыпаться, - объяснил он. - Там, наяву. Пока еще не хочу. Там я чувствую себя очень плохо. Там я тяжело болен, это неприятно, знаете ли. И непривычно. А здесь... 	И он согнул обе руки, напрягая бицепсы, и выразительно потряс кулаками. 	- ...здесь я словно вернулся в молодость... 	Я кивнул. Это ощущение было знакомо каждому из нас. 	- Ничего, - утешил его Борич. - Мы будем вас придерживать, насколько это окажется в наших силах. Я уже говорил вам, что вы очень пригодитесь в нашем деле. Но кстати: вы рассказали нам еще не все. 	- По-моему... 	- Вы забыли сказать - что именно он пел. 	- А-а... Да, совершенно верно. Арию. "Вспоминая Эвридику...". Глюк, "Орфей в аду", по-моему. 	- Ну как? - спросил меня Борич. 	- М-да, - сказал я. - По принципу: на безрыбье и рак - рыба. Хорошо, допустим. Допустим, он действительно здесь. Каким способом мы его обнаружим - или он нас? В этом лабиринте, да еще и в темноте... 	- А вот для этого, - произнес Борич назидательно, - у нас есть первоклассный - в данных условиях - следопыт. 	И он театральным жестом указал на Зурилова. 	Я только усмехнулся. 	- Да-да, - согласился директор несколько смущенно. - Видите ли, у меня сейчас прекрасная настройка на его подсознание. Это совершенно естественно: ведь тема, которую разрабатывает мой институт, - наша с ним общая, мы целый день работали вместе и думали, и чувствовали совершенно синхронно и синфазно, по сути дела, дублировали друг друга. Конечно, если бы он, проснувшись, занялся другими делами, а я - своими другими, эта настройка пропала бы. Но ни он, ни я - так получилось - не смогли перенастроиться, поскольку очень быстро лишились... ну, вы понимаете. Так что сейчас у нас очень хороший контакт - на интуитивно-подсознательном уровне. 	- И вы его ощущаете? 	- Слабо, но все же четко. Уверен - он неподалеку. 	- А если мы пойдем на поиски и будем приближаться к нему или удаляться - как поведет себя сигнал? 	- Как любой сигнал: будет усиливаться или ослабевать. 	- А как насчет направления? 	- Ну вы же понимаете: подсознание - не рамочная антенна и не локатор. Но поведение сигнала и здесь поможет. 	- Все ясно? - спросил меня Борич. - В таком случае - шагом марш. Направление - на Груздя. И еще одно. Гляньте-ка на берег, только не очень высовывайтесь. Видите? 	Мы выглянули, но не сразу поняли, что имел в виду Борич. 	- Ящик, ящик, - подсказывал он нетерпеливо. - Тот, который мы помогли доставить до места. 	Это и в самом деле представляло, наверное, интерес. Тени успели вскрыть тару, которая тут же стала таять, как до конца испарился уже привезший нас сюда корабль. Прибывшего в упаковке царя теперь водружали на какое-то подобие паланкина. Вероятно, монарх этот успел наделать всяких дел, уже пребывая в Пространстве Сна; иначе зачем его стали бы переправлять в Аид? 	- Любопытно, как бытовая деталь, - сказал я. - Или ты увидел в этом что-то другое? 	- Думаю, что его сейчас понесут куда-то в центр местного значения, - сказал он. - Царям даже в таких условиях воздается почет. 	- Ну и что? Мы же не из правящей династии. 	- Подозреваю, - сказал Борич, - что направление движения - наше и их - совпадет, хотя бы на некоторое время. 	- Почему? 	- Хотя бы потому, что где центр - там и охрана посолиднее. И наверняка существуют какие-то средства защиты. Если это подтвердится - может быть, мы сойдем за свиту и проскочим без забот. А? 	Я усомнился: слишком уж мы не походили на тени. Но возражать не стал: Борич достаточно часто оказывался прав. Сказывался его богатый опыт. 	- Ладно, пошагали, - согласился я. - Не забудем только изобразить приличествующую случаю скорбь. 	И мы двинулись в путь.
 	Мы сделали все возможное, чтобы нас можно было принять за тени; однако получалось это не очень-то хорошо, в особенности у Зурилова, который никак не мог точно воспроизвести подсказанную нами формулу. Правда, это и на самом деле не очень легко, поскольку произносится она на языке, фонетика которого нам совершенно чужда, а сам язык исчез с лица Земли так давно, что никаких следов его не сохранилось. Впрочем, я вообще не уверен, что это земной язык. 	Тем не менее, замешавшись в приветственно-траурную процессию, некоторое время - и расстояние - нам удалось пройти без помех. Зурилов постоянно вертел головой, уточняя, наверное, курс на Груздя, но мы, похоже, шли без отклонений. 	До поры, до времени. 	Неприятности начались, когда засеянное каменьями поле кончилось и открылась широченная равнина, покрытая низким туманом, над которым были видны лишь наши верхние половины, что же касается теней, то они и вовсе сливались с ним. Какое-то время нам казалось, что мы по-прежнему следуем за процессией - пока Зурилов не пробормотал: 	- По-моему, мы остались одни - они то ли свернули, то ли еще что-нибудь... 	Мы остановились и стали вглядываться в серую муть. Было очень трудно различить в ней вообще что-либо, потому что туман не был однородным, местами становился почти прозрачным, местами сгущался, и такое сгущение вполне можно было принять за тень - но в следующий миг сгущение рассасывалось, и становилось ясно, что это не фигура вовсе, а просто так. 	- Хрен с ними, - проговорил Борич. - Как сигнал? 	- Очень хорошо, - заверил Зурилов. 	- Тогда веди прямо по волне. Все равно тут никого не видно. Авось пройдем. 	Но через секунду-другую оказалось, что "не видно" вовсе не значит, что тут и на самом деле никого нет. 	Сперва возник голос. В глухой тишине он показался особенно громким и грозным, так что мы невольно вздрогнули. 	- Остановитесь! Во имя вашей безопасности - остановитесь! 	Голос шел ниоткуда - и, казалось, со всех сторон сразу. 	Мы, переглянувшись, лишь ускорили шаг. Опыт подсказывал, что попасть в движущуюся цель всегда труднее, чем в неподвижную. 	- Стойте! Это последнее предупреждение! 	И, как бы в подтверждение сказанного, в каком-нибудь десятке метров от нас ударила молния. Мощная и аккуратная, без ветвей и отростков - прямая, как стрела. Это явно говорило об ее искусственном характере. Кажется, владелец голоса был не из болтунов. 	- Стоп! - скомандовал я, принимая игру на себя. 	Мы остановились. 	- Ну, что теперь? - крикнул я в пространство, стараясь, чтобы мой голос звучал как Можно нахальнее. 	- Ваши усилия напрасны, - послышался ответ. - Дальше вам не пройти. Но мы не хотим уничтожить вас. Поворачивайте назад и идите к воде. Там мы дадим вам возможность вернуться в светлый мир. 	- Черта с два они дадут, - пробормотал Борич негромко. Я был с ним совершенно согласен. 	- Мы согласны уйти, - возгласил я в ответ. - Но только вместе с Груздем. Пусть он подойдет к нам - и мы сразу же двинемся к берегу. 	После секундной паузы со всех сторон донеслось: 	- Я не знаю, о чем вы говорите. Не знаю никого с таким именем. Мое предложение останется в силе еще две минуты. Потом мы вас истребим. 	- Мы обдумаем ваше предложение! - крикнул я. И повернулся к Боричу: - Это не тени. Тени безгласны. 	- Согласен. Но здесь не может быть никакого оружия: Аид прочно заблокирован от него. 	- Не совсем так. Молнии - как все прочее, что не является только оружием, - здесь действуют. Пример налицо. 	- Можем ли мы получить что-то подобное? 	- Попробуй найти формулу. 	- Что просить? 	Я думал лишь мгновение: 	- Генератор инфразвука. Походный. Это не оружие. 	- Н-не знаю... - сомневаясь, пробормотал он. - И потом - как ввести его в формулу? Там нет таких терминов... 	- Проси тихий звук страха. Это ты можешь перевести на - на что там нужно переводить? 	- Словно ты сам не знаешь. Нормальная латынь. 	- Даю... если только пробью блок. 	- Они же пробили! 	- Может быть, вместе? 	- Верно. Давай. 	Мы стали спиной друг к другу, прижались, взялись за руки. Зурилову я скомандовал: 	- Сядь. Спрячься в туман. Ну! 	Он скрылся. Борич шепотом произнес формулу - чтобы я усвоил. 	- Готов? 	- Да, - ответил я. - Обратный счет, начинаем в ноль. Три, два, один... 	Формула прозвучала. Мы вложили в призыв-все силы, какие еще у нас оставались. 	Но мы потратили их не зря. 	В следующее мгновение я ощутил в руке знакомую рукоять. 	- Есть! 	А еще через миг прозвучало: 	- Две минуты истекли! Вы подписали свой приговор! 	И снова ударила молния - на этот раз ближе. Где-то под ногами испуганно пискнул Зурилов: 	- Меня, кажется, тряхнуло! 	- Заткни уши пальцами! - велел я в ответ. И нажал на стартовую кнопку генератора. 	Если я и рисковал, то только самим собой: излучение могло ввести в состояние ужаса и меня. Правда, сзади генератор был достаточно надежно экранирован. 	Я медленно повел диффузором, поворачиваясь на левой пятке и описывая прибором окружность. 	В первые секунды казалось, что ничего не происходит. Но я знал, что эффект проявляется не сразу. Борич тоже присел в туман и заткнул уши, чтобы волновой луч не задел его. 	Откуда-то - кажется, по-прежнему со всех сторон - донесся негромкий стон. Вернее, стоны - разной высоты и тембра. Мне даже показалось, что один из голосов принадлежал женщине. Но во мне не проснулось никаких угрызений совести: сейчас все, кто окружал нас, были врагами. Да и - после жертвоприношения детей, которое продемонстрировал мне Инка-Дремин, мои понятия о жестокости сильно изменились. 	Я повернул большим пальцем регулятор излучаемой мощности. Стоны не только повторились в усиленном варианте; они к тому же локализовались. Теперь было ясно, откуда они доносятся. И я направил диффузор туда, крикнув своим: 	- Вставайте! Держитесь за мной. Идем на прорыв! 	И мы пошли, почти побежали, катя перед собой вал неслышного, но внушающего страх, а порой и убивающего инфразвука. 	Впереди слышался уже не стон, но исступленный крик. 	- Остров! - крикнул Борич. - Осторожнее! 	- Мне их не жаль, - ответил я на бегу. 	- Груздь! А если он там, с ними? Ты же не хочешь убить его! 	Я убавил мощность. Кто бы там ни был, сколько бы их ни таилось в тумане - все они наверняка были уже выведены из строя. 	Мы чуть не налетели на них: они скрывались в слое тумана. Нас вовремя остановил совсем уже тихий стон изнеможения, раздавшийся едва ли не под нашими ногами. 	Их было шестеро, все - без сознания. 	- Разгони туман хоть немного, - попросил я. 	Борич произнес формулу. Их стало видно. Я занялся осмотром. Прежде остальных - женщина; она и вправду тут оказалась, уж не знаю - зачем. Женщина была молода и красива, и смотреть на нее доставляло удовольствие. Только смотреть: помочь ей сейчас я ничем не мог, да и, наверное, не имел права: она была из числа врагов. Я отвел глаза от ее лица, лишь увидев боковым зрением, как Зурилов, всмотревшись, вдруг кинулся к одному из лежавших. Прижал его голову к груди: 	- Профессор! Профессор! 	Повернулся к нам. На лице его был восторг. Глаза влажно блестели. Похоже, он переживал минуту счастья. 	- Мы нашли его! Нашли! Да вы понимаете?! 	Это и в самом деле был Груздь. Хотя он не очень походил на свои фотографии - там он был чисто выбритым, в смокинге, кожаной куртке, деловом костюме или лабораторном халате. Но и любой из нас вряд ли был бы узнан сейчас даже близкими знакомыми. 	- Да, - согласился я. - Вроде бы он. Попытайтесь привести его в чувство. А я займусь прочими. Если они всерьез отключатся, то автоматически ускользнут неизвестно куда. 	Из остальных четверых трое оказались постоянными обитателями Пространства Сна. И лишь один был, как мы - из Производного Мира. К сожалению, на нем не было никаких признаков, по которым можно было бы установить - из какой он страны, из какого Бюро. Рисунок на левом предплечье был - все то же наше изогнутое дерево, - но без инициалов или номеров. 	"Ну, все, - сказал я, хотя и не вполне удовлетворенно. - Дело сделано. Суп сварен". 	И позволил себе немного расслабиться. 	Это было преждевременно. 	В следующий миг начал медленно исчезать Зурилов. Так исчезает снивец, когда начинает просыпаться в Производном Мире, когда возвращается в явь. 	Меня это, впрочем, не обеспокоило: дело свое он сделал. Груздь был с нами, и оставалось лишь решить - как выйти самим и вывести его отсюда. 	Ближайшее будущее показало, что я ошибался. Потому что Груздь открыл глаза. Он пришел в себя. 	И его не стало. 	Он исчез. 	Но не так, как Зурилов: не как человек, просыпающийся наяву. Будь это так, я и Борич вздохнули бы с великим облегчением. 	Он исчез сразу - так, как меняют микроконтинуум люди, перемещающиеся в Пространстве Сна. 	То ли испугался нас, приняв за врагов. То ли правильно понял, кто мы и зачем, и не захотел оставаться с нами. 	Не захотел возвратиться в Производный Мир. 	Я словно оцепенел: таких неудач у меня еще не бывало. И не заметил вовремя, что туман начал стремительно рассеиваться и в одной стороне горизонт стал все сильнее наливаться оранжевым светом. Борич увидел и оценил это первым. 	- Новая плоскость! - крикнул он, дернув меня за рукав. - Идет на нас! 	Это было очередное взаимопроникновение нашего континуума в другой, или другого в наш - все едино. На нас надвигалась линия, разделяющая и соединяющая разные миры, как всякая граница. Линия - катализатор чудес и катастроф. 	- Берегись! 	Он заколебался и начал превращаться во что-то; я даже не успел разобрать - в какое существо. 	Уже откуда-то издалека до меня донеслось: 	- Ищи меня в Париже!.. 	В следующий миг я остался один. Но ненадолго. 	Подхватило и меня... Завертело, понесло, превращая не знаю во что. 	Только не в того, кем я был до сих пор.
 СХВАТКА
 	Очень соленая вода окружала меня, словно я стал вдруг огурцом, предназначенным для закуски под стопку водки. Вода лилась в рот, заставляя ощутить собственную тяжесть, и одновременно выталкивала, не позволяя пойти ко дну. 	Отфыркиваясь, я всплыл, работая передними и задними ластами скорее инстинктивно, чем намеренно. Поднял голову на длинной-предлинной гибкой шее. Разинув донельзя зубастый рот, откусил здоровенный кусок воздуха. Он оказался вкусным, душистым и теплым. Удовлетворенный, я стал поводить головой над поверхностью воды, чтобы увидеть и схватить рыбу: мне хотелось есть. 	Я увидел ее уже через несколько секунд. Шея плавным движением вывела голову на нужную позицию - и, резко разогнувшись, метнула ее в воду, словно это был камень. Мои челюсти сомкнулись, удерживая отчаянно бившуюся в зубах рыбу. Я не знал ее названия - плезиозаврам это ни к чему, - зато хорошо помнил, какова она на вкус. Движением шеи я подбросил ее в воздух и поймал - чтобы сразу проглотить. Это удалось. Но, глотая, я заметил неглубоко в воде еще одну тень. Она была намного больше рыбы и плыла быстрее. Инстинкт подсказал мне, что это - враг. Опасный. Смертельный враг, находившийся сейчас в значительно более выгодной позиции. 	То был ихтиозавр - ящер, как я, но обликом уподобившийся рыбе. Он мог не переводить дыхания дольше, чем я, и поэтому его возможности под водой - то есть там, где находилось мое тело, не защищенное никакой броней, - были намного больше моих. Я мог атаковать его лишь сверху, из воздуха; но при этом мое самое уязвимое место - шея - становилось удобной мишенью для нападения. Тут самое важное для меня было - не промахнуться, нанести удар в самое слабое его место - в тонкую часть тела, туда, где начинался хвост, похожий на рыбий, не такой, как у меня: длинный, хорошо приспособленный к тому, чтобы резко менять направление движения. Я должен был схватить его с первого раза, потому что на второй удар у меня могло не хватить времени. 	Сейчас шея моя и верхняя часть тела находились над водой; крутизна моих гладких боков была слишком большой, чтобы он мог вцепиться в них. Значит, он будет стремиться схватить меня за один из ластов - или за хвост в средней его части, чтобы нанести серьезную рану, а кроме того - помешать мне маневрировать. Потом ему оставалось бы ждать, пока я не потеряю силы, истекая кровью. Поэтому я обязательно должен был ударить первым - и безошибочно. 	Я сильно заработал ластами и хвостом, все быстрее направляясь навстречу ему. Я должен был показать уверенность в своих силах - их у меня было достаточно - и полное отсутствие страха. И не только показать, но и в самом деле не испытывать его. 	В ответ ихтиозавр тоже увеличил скорость. Он летел на меня, лишь слегка изменив направление. Мне стало ясно: он не будет ждать моей атаки, но нападет сам; и, судя по направлению - не на ласты или хвост: сильный удар своим хвостом позволит ему выброситься из воды более чем на половину длины его тела и вцепиться именно в мою шею - в случае удачи это означало бы мою гибель. 	Но мне уже стало ясно, каким способом можно избежать такого конца. Это знание сидело глубоко во мне, и мне не пришлось искать его, оно возникло само и заставило повиноваться ему. 	Исполняя эту волю древней памяти, я дождался мгновения, когда страшный враг оказался в том месте, откуда ему нужно было начинать бросок - промедлив, он вынырнул бы уже за мной, и его грозные челюсти схватили бы лишь воздух. Но расчет сидел в его памяти так же прочно, как мой план действий - в моей, и он начал решающее движение вовремя. 	Но одновременно с ним начал действовать и я. Легким движением хвоста повернулся так, чтобы находиться к нему не боком, а грудью. И одновременно нырнул, не изгибая шеи, но напрягая ее и ударив ею по воде; это было так же, как если бы в воду обрушилось высокое подмытое водой дерево. Возникшее волнение воды качнуло его, нарушая точность броска; я же погрузил голову еще ниже, так что она оказалась под нападавшим, и обратным движением, разгибая шею, вонзил зубы в его тело именно там, где; хотел: близ хвостового плавника. Стремящаяся вверх масса ихтиозавра была очень велика, и он увлек меня за собой; не будь я готов к этому, он сломал бы мне шею. Но я снова заработал ластами и хвостом и помог ему подтащить меня поближе к поверхности. Тем временем я впивался в его тело все глубже и глубже, и вода вокруг нас все более мутнела от его крови. 	Неимоверным рывком ему удалось вырваться из моих челюстей и отплыть в сторону. Там он, уже не решаясь напасть сам, ожидал, наверное, моей атаки. 	Но мне теперь спешить было незачем. Его мощное сердце продолжало гнать кровь, и с каждым его ударом все больше ее вытекало в воду. И с каждым ударом сердца он слабел. 	Наверное, почувствовав это, ихтиозавр бросился на меня. Скорее всего это было продиктовано отчаянием. 	Но теперь наши скорости уравновесились: он уже не мог в полную силу серьезно работать хвостом. И я успевал при всяком его броске отплыть в сторону, сохраняя между нами безопасное расстояние. 	Он слабел все более и более. И все же сумел совершить уж не знаю сколько попыток достать меня, прежде чем я увидел достоверные признаки его близкого конца. Я понял это, заметив, с каким усилием и как медленно теперь двигал он плавниками, в то время как хвост его уже почти не действовал. Однако прошло еще не менее часа, прежде чем горевшие неимоверной злобой глаза его потухли, и он начал медленно всплывать на поверхность, чтобы вскоре навсегда погрузиться на морское дно, где им распорядятся рыбы, крабы и все другие, кто питается падалью. 	Но именно этого я не хотел допустить. Так что надо было как можно скорее принять мой нормальный облик. Произнести нужную формулу и немного обождать. И то же самое проделать с ним. 	...Я перевернулся на спину, широко раскинул руки, чтобы, колышась на пологих, медленных волнах, выровнять дыхание и прийти окончательно в себя после сражения с врагом-ящером. 	Впрочем, я был совершенно уверен, что он - такой же ящер, как я. 	И в самом деле: мертвое тело, всплывшее неподалеку от меня, на глазах меняло очертания, уменьшаясь и превращаясь в человека. В труп. 	Было немного шансов опознать его: против меня, как я уже убедился, работали люди не из нашего бюро. Как тот дример в Аиде. 	Но на этот раз мне повезло, и я узнал его. 	Это был Хижин - тот самый, что схватился со мною, изображая то ли урку, то ли боевика какой-то банды. Тот, что принес мне первое предупреждение. 	Нет, членистоногим внизу не дождаться его тела: оно не погрузится, оно медленно растает, чтобы потом возникнуть скорее всего слабой, лишенной энергии тенью там, где я еще недавно был. Мы разошлись, как говорится, контркурсами. 	Я облегченно вздохнул и расслабился. 	В небе плыли барашки - так же медленно, как волны, но в другом направлении. Солнце стояло достаточно высоко, но, не зная широты, я не мог определить ни направления на север, ни того, перевалило ли время уже за полдень. Хотя вряд ли это было сейчас самым важным. 	Медленно взмахивая длинными крыльями, высоко летела птица, держа курс от моей левой ноги к правому плечу, ее угол с направлением, куда катились волны, составлял примерно градусов двадцать пять - двадцать восемь. Возможно, то был альбатрос, но поручиться в этом я бы не смог. Впрочем, очертания более напоминали птеранодона. 	Вдыхая воздух и медленно, по капле выдыхая, я уже через минуту-другую ощутил, что могу перейти к нормальным действиям. Перевернулся на грудь и, сильно сработав ногами, по пояс поднялся над волной, чтобы выяснить обстановку. 	Впереди, милях в полутора, был берег. Увидев его, я испытал искреннее удовольствие. 	Берег был не обрывистым, а низким, его окаймляла гряда невысоких дюн. Больше ничего я разглядеть не успел, да отсюда это вряд ли и было возможно. 	Волны медленно несли меня к полосе прибоя. Я стал помогать им, плывя медленным брассом, которым можно преодолевать милю за милей. Плыть так показалось мне даже приятным, хотя будь вода холоднее - я скорее всего испытывал бы совсем другие чувства. 	Внутреннее ощущение времени подсказало, что я пробыл в воде примерно час, когда, погрузившись уже в четвертый раз, нащупал ногами дно. Оно оказалось твердым, песчаным, ребристым. Последние полсотни метров я прошел пешком, на ходу разминаясь и с наслаждением подставляя солнцу кожу, с которой скатывались тяжелые капли.
 БЕРЕГ
 	На берегу меня никто не ждал. Это было приятно. Хуже нежданного гостя может быть только нежданный хозяин. 	Порадовавшись окружавшему меня безлюдью, я присел на песок, чтобы обдумать положение. 	Солнце успело опуститься пониже. Учитывая прошедшее время, можно было предположить, что нахожусь я где-то в средних широтах, может быть, даже на параллели Москвы - хотя климат говорил о другом. Само солнце показалось мне обычным, каким оно было и в моем мире яви; возможно, от привычных времен я удалился и не очень сильно. Удалился - или меня удалили. 	Медленно поворачиваясь под солнцем, чтобы не обгореть, я пытался понять, что же со мной произошло и куда меня закинуло. 	Такое бывает: в подобных случаях подсознание, безмятежно резвясь, порою забрасывает тебя в самые неожиданные уголки - но только в своих пределах. То есть тебя заносит в места, каким-то образом связанные именно с твоим подсознанием, и ни с чьим другим. А это значит, что, серьезно анализируя свою память, можно если не определить, то хотя бы угадать - в известных пределах точности, - с чем именно, с какими эпизодами или впечатлениями твоей жизни это место и время связаны. 	Уже самое поверхностное рассуждение привело к выводу: подобная местность и климат могли отложиться в голове в результате одной давней поездки в Африку, на ее восточное побережье. Там было так же тепло, и таким же ласковым и медленным, помнится, был закат. 	Только здесь широты никак не свидетельствовали об Африке. Разве что я находился сейчас в Южном полушарии? Но у меня с ним ничего не ассоциировалось. Туда меня могли только затолкать силой. Однако сейчас это представлялось неправдоподобным: даже будь в той точке, откуда я скоропостижно удрал, кто-то, способный воздействовать на меня, - он не успел бы оказать свое влияние. У меня в голове стоят достаточно серьезные блоки, и над ними пришлось бы долго работать даже очень сильному Мастеру. Со мною с трудом справлялся на тренировках даже Жокей Мысли, для которого в таких делах мало что являлось невозможным. 	Поищем другой вариант. Допустим, я не менял широт; изменилось время. И я пребываю где-то в наших краях - но с немалым забросом в прошлое или будущее. Прошлое? Возможно: некогда на московских широтах простиралось неглубокое, но обширное море. Правда, было это давненько. Будущее? Если да, то не завтрашнее и не послезавтрашнее; но так далеко никому из нас еще не удавалось проникать. Протоптанных и размеченных троп в такие края Система еще не успела проложить, а вернее - не умела их торить. Нам еще далеко до такого уровня. Так что - вряд ли. 	И последняя (пока что) версия: я по-прежнему выдерживал заданный курс на Груздя. Просто человек этот оказался не совсем там - или совсем не там, где мы с Минаевым собирались его обнаружить. Пожалуй, такое предположение выглядело наиболее логичным. 	Что же - из этого и будем исходить. 	Я встал, чувствуя, что солнечная ванна уже переливается через край. Медленно просканировал взглядом море. 	Оно было пустым. Ни дымка, ни паруса. 	Но море было живым. Об этом свидетельствовали и ракушки, устилавшие несколько метров береговой полосы, и птицы над водой - крупные, напоминавшие бакланов. Они то и дело пикировали - и возвращались в свой эшелон, глотая на ходу. Немало было на песке и водорослей, сухих и сохнущих, выброшенных морем. Но - никаких следов присутствия человека. Потому что вряд ли можно было счесть делом рук человеческих песчаную, вроде бы, гряду, что ответвлялась от цепи дюн и, пересекая пляж, доходила до самой воды. Видимо, до ее верхнего уровня: сейчас явно был прилив, иначе вдоль берега шла бы широкая полоса влажного песка. 	Нет, на плод человеческого творчества этот отрог никак не походил. Но и дюны - насколько мне приходилось встречаться с ними в других местах - не делали таких скидок, всегда более или менее точно следуя за изгибами берегов. 	Хотя одно объяснение, пусть и не очень убедительное, найти все-таки можно было: если в том месте в море впадала пусть и не очень большая речка, она могла, быть может, с течением времени нанести такое возвышение: возле пресной воды наверняка росли деревья - хотя бы той же, неизвестной мне, породы, какими поросла вершина гряды; потом деревья - или скорее даже высокий кустарник наподобие ольхи - занесло песком, вот и получилась такая не очень стандартная высотка. 	Мысль о пресной воде мгновенно пробудила во мне жажду: я вспомнил, что давно ничего не пил. Пора бы уже. 	(Я говорил, кажется, что мы, находясь в Пространстве Сна, ни в пище, ни в питье, строго говоря, не нуждаемся; правильнее будет сказать, что ни то, ни другое не является жизненно необходимым. Но из Производного Мира, из своего плотского тела мы уносим ощущение этой необходимости, захватываем в дорогу и голод, и жажду. Их можно побороть. Но порою это требует немалых сил, которых может и совсем не остаться для самой работы. Поэтому мы соблюдаем правило: о еде и воде не думай; но если все-таки ощущение возникло - постарайся его удовлетворить, это самый простой выход.) 	Поэтому я, собравшись уже было взобраться на вершину гряды, изменил намерение, вошел в воду и вдоль берега, временами окунаясь и снова выходя на самую кромку, направился к заинтересовавшему меня месту. 	Я переводил взгляд с берега на воду и обратно, пытаясь не упустить ни малейшей приметы людского присутствия. След пусть не колеса, но хотя бы босой ноги, обломок обработанной древесины - весла, лодочного борта, копья... Я почти бессознательно пришел к выводу, что того, что мы называем современной цивилизацией, здесь быть не может: в ее эпоху такой пляж, как этот, был бы усеян, словно тифозный вшами, шезлонгами, зонтами, киосками, качелями, площадками для пляжного волейбола и футбола, контейнерами для мусора, а при их отсутствии - самим мусором; ну и прежде всего, разумеется, - людьми; в воздухе висел бы смех, плач, визг, возгласы игроков и болельщиков, и все это перекрывалось бы оглушительной музыкой через усилители на столбах, которая прерывалась бы лишь для чрезвычайных сообщений или предупреждений слишком смелым пловцам; ну и для рекламы, разумеется. 	Тут не было рекламы; следовательно, не было людей. 	Впрочем, это как раз не говорило об отсутствии в этих местах Груздя: если он искал полного одиночества и безопасности, то именно здесь мог найти и то, и другое - если иметь в виду безопасность от людей. Но ничто другое подготовленному человеку не страшно. Хотя мне трудно было судить, насколько к такой обстановке подготовлен наш беглец. 	Так или иначе, надо было двигаться. И я шагал к отрогу, чем дальше, тем более убыстряя шаг: жажда терзала меня все ожесточенней, а воевать с собою мне было недосуг. 	Чем дальше я уходил от места, где выбрался на берег, тем яснее мне становились две вещи: первая - что я неверно оценил расстояние до цели: оно было, самое малое, в два раза больше. И второе - что и размеры ее, соответственно, значительно внушительнее, чем мне представлялось. 	Я стал чувствовать, что изрядно устал. И хотя песок под ногами был плотным, почти не уступая укатанной дороге, я шагал все медленнее. Так что путь в общем занял более полутора часов (идти пришлось по дуге, берег здесь плавно изгибался). Когда я подошел к объекту, мне больше всего хотелось прилечь в какой-нибудь тени и поваляться в свое удовольствие. 	Но, приглядевшись, я сразу же отказался от такого намерения и даже забыл о жажде, только что заставлявшей меня жадно хватать ртом воздух, не приносивший, впрочем, никакого облегчения. 	Я увидел вовсе не то, чего ожидал.
 ПРИМОРСКИЙ ВОКЗАЛ
 	Это никак не была просто гигантская куча песка. 	Уже при подходе я обратил внимание на странную, ритмическую форму верхней части этого холма, которая становилась все яснее по мере приближения. Возвышения чередовались с провалами, седловинами, и расстояние, разделявшее их, оставалось одним и тем же. Я насчитал четыре таких вершины. Вряд ли это могло быть простой случайностью. 	Склоны возвышения были крутыми. Я попытался взобраться наверх; но песок осыпался подо мной, я соскальзывал и после нескольких попыток оказался в том же месте, откуда начинал. 	Тогда мне пришло в голову обойти эту формацию и поглядеть на нее со стороны моря. Тот склон - торцевой - отсюда казался совершенно отвесным, подняться там наверняка было невозможно. Но я подумал, что песок там, постоянно орошаемый брызгами от набегавших волн, должен быть твердым. Я подобрал двустворчатую раковину, чтобы ею вырезать в склоне ступеньки; может быть, такой замысел и увенчается успехом. Я бы с удовольствием прихватил с песка и еще что-нибудь; например, какую-нибудь старую тряпку, чтобы соорудить хотя бы набедренную повязку: я не нудист и нагишом даже в полном одиночестве чувствую себя не лучшим образом. Но тряпок в этом мире, увы, не было - как не было и тех, кто их производит. 	Вооружившись раковиной, я стал обходить холм, раздумывая о том, что брызги от накатывавших волн почему-то были значительно меньше, чем должны бы, учитывая массу воды и скорость. Сейчас она понемногу увеличивалась: с моря задувал бриз. Это означало, что близок вечер. Об этом же говорило и солнце, неудержимо продвигавшееся по своей траектории, как баскетбольный мяч, в последнюю секунду игры брошенный от противоположного щита через все поле. 	Когда я наконец вышел к торцу возвышения, причина несоответствия выяснилась, и я швырнул в воду не нужную более раковину. 	Здесь не было склона. Была арка - заостренная кверху, словно готическая, доходившая почти до самого гребня и открывавшая доступ в глубь холма. Нанесенный волнами песок перекрывал вход не выше, чем на три метра, в то время как сама арка имела в высоту - я прикинул - не менее тридцати. 	Без особого труда я взобрался наверх и попытался увидеть хоть что-нибудь в открывшемся пространстве. 	Сразу это не удалось: как, впрочем, и следовало ожидать, там было темно - во всяком случае, при взгляде отсюда, со стороны света. Возможно, если бы солнце стояло напротив, то оно осветило бы хотя бы ближайшую часть темного пространства; но оно уже миновало нужную точку и сейчас находилось - по отношению ко мне - значительно левее. Озаряло оно только правый от меня край арки. Туда я и направился. 	Песок, даже и влажный - не цементный раствор, если и удержится на вертикальной поверхности, то очень ненадолго. Поэтому я сразу же смог убедиться в том, что арка эта была, без сомнения, рукотворной конструкцией. 	Из какого материала эта конструкция состояла, я так и не понял. Ни одно название из моего небогатого списка - дерево, металл, бетон, пластик, любым способом обработанная глина - не подходило для обозначения того, что я увидел и потрогал. Правда, сооружение это было покрыто достаточно толстым и плоским слоем соли: видимо, за конструкцией не ухаживали уже очень давно. Годы и годы. Пришлось, проклиная самого себя, снова спускаться, вооружаться раковиной - и, вернувшись, соскребать соль. Когда удалось, наконец, добраться до поверхности, очистив кусочек примерно десять на десять сантиметров, я удивился первозданному блеску открывшегося материала, и мне пришло в голову, что это, может быть, просто стекло, или, вернее, какое-то очень непростое, но все же стекло. Что же, во сне, как говорится, все бывает... А вернее - в Пространстве Сна. 	Но ничего более существенного здесь, стоя у входа, узнать было нельзя. Надо было входить в темноту. 	Ну что же: самое время было прибегнуть к формулам, которые не раз уже выручали каждого из нас в Пространстве Сна. 	Я не замедлил сделать это, и уже в следующую секунду ощутил себя одетым. Кроме рубашки, брюк и легких туфель, я обзавелся сильным фонарем; при мне оказался и мой любимый девятимиллиметровый "магнум", подаренный мне три года тому назад коллегой из Чикагского бюро. 	Снарядившись таким образом, я стал спускаться по противоположной, более крутой стороне нанесенного бархана. 	Там было не совсем темно, но с каждым моим шагом сумерки все сгущались. Под ногами хлюпала вода - наверное, часть брызг сюда все-таки долетала. Туфли сразу промокли. Но чем дальше я уходил, тем воды становилось меньше, а потом под ногами оказалась и совершенно сухая поверхность. Возможно, она имела легкий уклон в сторону выхода. 	Выйдя на сухое место, я включил фонарь и медленно повел им вокруг, по спирали - с каждым оборотом все выше. 	Сначала мне показалось, что я ничего не понимаю и, вероятно, никогда не пойму. 	Я ожидал увидеть высокие, полого сходящиеся в свод или купол стены - вероятнее всего тоже из стекла, но может быть, и сооруженные из какого-нибудь другого материала. 	Не оказалось ничего подобного. 	Как бы просыпаясь от прикосновения луча моего фонарика, там, где предполагались стены, засветились и задвигались, одно за другим, какие-то... 	Я просто не знал, как это назвать. Не окна, нет. Не экраны. Не выходы куда-то. Не, не, не... 	Я словно стоял в центре обширной круглой сцены. А там, где полагалось быть кольцеобразному зрительному залу, по всему периметру сцены располагались - скажем так - выгородки, в каждой из которых были свои декорации и свои персонажи и происходили свои действия, начала которых я не застал и вряд ли смог бы представить себе конец. "Так бывает, - подумалось мне мельком, - в съемочном павильоне киностудии, где по соседству могут репетироваться и сниматься в одно время сцены из современного, исторического и фантастического фильмов". 	Осмыслить увиденное мне в первые мгновения показалось невозможным. 	Ко всему прочему эти куски времен и пространств, обрывки действий и, возможно, осколки судеб, помимо собственного, внутреннего движения, обладали еще и другим - относительно той площадки, на которой находился я: медленно вращались, не строго по горизонтали или вертикали, но как бы по диагонали, поднимаясь слева снизу в направлении вправо-вверх; вероятно, в это же время за спиной у меня другие подобные же снижались и уходили за горизонт, каким являлась ограничивающая сцену окружность. 	Впрочем, может быть, вращались вовсе не они, но та плоскость, на которой стоял я. На собственные ощущения тут, в Пространстве Сна, к тому же не в первом слое, полагаться не следовало: в них слишком много от яви, существующей в узкой рамке того, что мы называем законами природы, и что здесь имеет не большее значение, чем русская грамматика при изучении языка индейцев майя. 	Движение, которое я наблюдал, сопровождалось не очень громкими, зато строго подчинявшимися ритму звуками - сухими, не столь глухими, как если бы то был барабан, и никак не звонкими, как звучал бы гонг. "Деревянные звуки", - пришло мне в голову. Одновременно я сообразил, что они не доносятся извне, но как бы рождаются во мне самом и ведут отсчет какого-то времени. Жаль, что я не имел представления - какого именно. Времен здесь могли быть миллионы. Потому что я оказался не где-нибудь, но в Узле, откуда равно достижимы любые макроконы Пространства Сна и в который я хотел попасть уже давно. 	Не меньше двух минут я оставался в неподвижности, позволяя двигаться лишь глазам. Я следовал мудрому совету, давным-давно полученному на шоферских курсах от инструктора по вождению: "Если не знаешь, что делать, - остановись и тогда думай". 	Я стоял, а в двух десятках шагов передо мною по заснеженной равнине продвигалась воинская колонна. Похоже, это был мотострелковый полк на марше. Полк времен моей юности. 	Почему-то в тот миг мне вспомнился комдив Борисов, в последний раз встреченный мною здесь, в ПС, совсем недавно... 	Солдаты, кто в шинели, кто в бушлате, нахлобучив ушанки, сидели лицом по движению, нахохлившись, удерживая между коленями "АК" и "СКС". Дула их были заткнуты тряпочками: шел снег, и надо было предохранять каналы стволов от хлопьев, которые потом станут водой. То один, то другой из сидевших время от времени смахивал матерчатой варежкой снег с лица. 	Прошла пулеметная, потом - минометная рота, каждый расчет со своим оружием располагался на боковых лавках уральского "козлика", станкач или "миномет-82" - посредине. 	Затем - полковая батарея-57, орудия на автомобильной тяге, зачехленные, со снятыми, конечно, прицелами. 	Сохраняя дистанцию, своим ходом пролязгал танковый батальон, расходуя драгоценный моторесурс. На одной из башен я заметил номер машины, он был 203. 	Я не знаю, откуда они шли, куда и зачем. Похоже, то было время, когда уже закончилась корейская война и не успела начаться ни одна другая. Впрочем, комдив Борисов погиб задолго не только до корейской, но и до Большой войны. Здесь, однако, было Пространство Сна, в котором он с успехом мог бы командовать и римским легионом. 	Когда я провожал взглядом хозроту и кухни, исправно дымившие, пространство, в котором это движение происходило, оказалось уже так высоко, что я невольно испугался: на таком подъеме колеса могли и заскользить, и всю колонну снесло бы прямо на меня. Потом улыбнулся: для них там плоскость оставалась плоскостью. И снова опустил глаза. 	Легкий катамаран скользил по спокойной воде, лениво поднимавшейся и опускавшейся, словно грудь крепко спящего человека. Солнце светило справа. Катамаран был полинезийский - трое сидели только в одном челноке, вторую опору составляло, как мне показалось, заостренное спереди бревно. Один был вооружен, похоже, острогой, но может быть, то был просто шест. Двое гребли. Да, верно: то был шест, и третий сейчас налаживал парус. Идиллия была полной. Вплоть до мгновения, когда из воды вырвалось сразу несколько - три или четыре - щупалец. Одно вцепилось в борт, второе, а затем и третье обхватили заднего гребца. Он закричал - я явственно услыхал крик. Двое бросились к нему, но ближнему пришлось самому вступить в единоборство с четвертым щупальцем, тому же, что был в носу, просто нельзя было сразу добраться до заднего, слишком узким был челнок. Я напрягся. Неожиданно ощутил в руке что-то вроде гарпуна. И кинулся вперед. Плоскость слегка пружинила под ногами, помогая разбегу. Уже подбегая, я понял, что опоздал: они поднялись слишком высоко, такой прыжок был мне не под силу, разве что с шестом - но для такой цели мое оружие не годилось. Я сделал то единственное, что оставалось: размахнувшись на бегу, метнул гарпун, подражая копьеметателям из олимпийской сборной. Гарпун беспрепятственно влетел в тот микроконтинуум, на миг завис над катамараном - и это было последним, что я смог там увидеть: не успев погасить скорость, я с разбегу влетел в следующее пространство, занявшее тем временем место морского простора.
 КАБИНЕТ
 	Я оказался в просторном и великолепно обставленном кабинете с антикварным, но выглядевшим, как новый, письменным столом, еще одним столом, низеньким, между двумя креслами - для беседы, и третьим - длинным, зеленым, для заседаний, со стильными стульями той же эпохи, что и бюро, - похоже, от Мельцера, а также с диваном с бронзой и резьбой. Ноги невольно затормозились в ворсистом ковре. 	Но разглядеть это великолепие повнимательнее не было времени. Потому что главным сейчас оказался явно не сам кабинет, а находившиеся в нем два человека. 	Первый из них - в прекрасно сшитом деловом костюме со строгим галстуком - в этот миг медленно поднимался из-за письменного стола, вытягивая перед собой левую руку, в то время как пальцы правой бесцельно шарили по столешнице. Лицо, свидетельствовавшее, что лучшие годы человека остались в прошлом, выражало одновременно удивление и страх. Рот медленно открывался, глаза все более расширялись. 	Второй - рядом с высокой, резной дверью, одна створка которой еще двигалась, закрываясь, - был в темных брюках и короткой, до пояса, кожаной куртке. Обе руки были вытянуты вперед на уровне глаз, и ладони сжимали большой пистолет - я не успел определить, какой именно, но смахивал он на старый "люгер". 	Прошло мгновение прежде, чем я узнал его: это был Степ. Значит, он выпутался все-таки из Туннеля и добрался до самого Узла? 	Но размышлять на эту тему было некогда. 	В то мгновение, когда руки и оружие словно окаменели в воздухе, я кинулся - точнее, нырнул - вперед. Я не успел дотянуться, но мой крик, раздавшийся одновременно с выстрелом, заставил стрелка дрогнуть, и пуля прошла мимо. 	Человек за столом остался в той же позе, словно окаменел. Зато нашедшийся круто повернулся ко мне, согнулся в поясе, не сгибая рук, давая мне возможность заглянуть - снизу вверх - в черную бездну пистолетного ствола: все, что я успел, пока он поворачивался, было - откатиться на два шага в сторону, но для него это оказалось, пожалуй, даже выгодно: не все любят стрелять в упор, многим нужна пусть маленькая, но дистанция. Для оправдания в собственных глазах. 	Я уже видел, как его длинный, тонкий палец, лежавший на спусковом крючке, напрягся и начал едва уловимо сгибаться. 	Моя вытянутая нога все же сработала на долю секунды быстрее. Все еще лежа, я отбил руки Степа вверх. Пуля ушла в потолок, сам же он утратил на миг равновесие и вынужден был сделать шаг назад. Этого времени мне хватило: стрелок не успел еще сообразить, куда я девался, еще только поворачивал голову, когда я уже оказался у него за спиной, левой рукой - сгибом - захватил его шею, правой же схватился за пистолетный ствол. С "люгером" так можно поступать без особого риска, точнее - именно с этой моделью. 	Я знал, что последует сейчас с его стороны: попытка ударить ногой назад, по моей голени, а если удастся - по колену. Выше он не мог бы достать, потому что ростом уступал мне. Не размышляя, я захватил его правую ногу своей, в то же время не сводя глаз с объекта покушения. 	Он, похоже, сумел уже прийти в себя: начал снова опускаться на стул, а рука его, прежде судорожно шарившая по столу, теперь уже совершенно осмысленным движением скользнула вниз, к среднему ящику. Я был уверен, что там он найдет еще кое-что, кроме скрепок, карандашей и плитки шоколада. Через секунду-другую роль мишени могла сыграть уже наша скульптурная группа. 	Опередить его могло только слово. И я крикнул ему: 	- Стоять смирно! 	Я угадал. Сработал безусловный рефлекс, и хозяин кабинета на миг застыл изваянием. 	Только на миг. Но мне хватило и этого времени, чтобы прошептать на ухо Степу, которого я крепко обнимал - правда, совсем не так, как обнял бы любимую женщину: 	- Ты, идиот! Я - Остров, где твои глаза! 	Отпущенный мне миг истек, и рука человека за столом снова двинулась в путь. Пристрелить его сейчас было бы легким делом даже для младенца. Но этого-то я как раз и не хотел. 	Вместо того, чтобы вырвать из рук нашего парня оружие, я рванулся, увлекая его с собой, в том направлении, откуда пятью секундами ранее возник сам. 	- Быстро! Прыгаем! 	Мой партнер перестал, кажется, хоть что-то соображать и покорно подчинился моей команде.
 СТЕП
 	За пролетевшие секунды площадка, с которой я стартовал, успела уже опуститься, но всего метра на два с половиной, так что прыжок оказался совершенно безопасным. Наверху тот мужик, похоже, справился со своим столом. Его выстрел прозвучал запоздало, пуля ворвалась в наше пространство и тут же исчезла: видимо, направления "сюда" и "отсюда" не были равноправными; пуля, выпущенная отсюда, наверняка долетела бы до цели, как это недавно сделал мой гарпун, или что это еще там было. 	Я выпустил парня из объятий, и он какие-то секунды стоял, очумело глядя на меня, словно я был по меньшей мере уссурийским тигром. Потом пробормотал: 	- Остров... Это правда ты? 	Вопрос только подтверждал его неопытность. Конечно, выглядел я сейчас совершенно не так, как в Институте, где он только и мог меня видеть. Но мы, кадровые дримеры, распознаем друг друга в любом облике, тут срабатывает скорее подсознание, чем что-либо другое. Ему до этого было, похоже, еще далеконько. 	- Да вроде бы, - ответил я. - А ты - Степ. Тот самый, что ухнул в Туннель Узла. Ты хоть слышал, как я орал тебе из Института, когда ты проваливался все глубже? 	Он кивнул. То, что я назвал его, кажется, помогло ему прийти в себя. И тут же он страшно рассердился. 	- Слушай, - сказал он острым голосом, - ты какого черта мне помешал? Я же дело делал! 	- Где это: в Туннеле? 	Он очень серьезно покачал головой: 	- Да нет. Из Туннеля я тогда выбрался. Вернулся в ПМ. Попросил новое задание. Получил. А ты мне все испортил. Вот сейчас. 	Я качнул головой: 	- Плохо делал. По правилам, любую форму насилия мы в ПС применяем только для самообороны. А ты хотел пристрелить его. 	- Вот еще, - ответил он таким тоном, словно втолковывал ребенку, что совать пальцы в электрическую розетку некрасиво. - Мне надо было только припугнуть его - чтобы он там, в ПМ, проснувшись, вспомнил - и сделал для себя выводы. Такое и было у меня задание. Я отлично стреляю, не то что многие. Вот и прогнал бы пулю около самого его уха, чтобы он прочувствовал. А потом сделал бы ему словесное предупреждение насчет его дел там, в яви. Ты мне сорвал операцию, понял? 	Может быть, так оно и было. Но с этими молодыми бывает всяко: порой оружие начинает владеть ими, а не наоборот. 	- Ну ладно, - сказал я ему, делая вид, что сожалею. - Прости, коли так. 	- Да чего уж, - буркнул он. Потом вдруг оживился, поднял на меня глаза: 	- Постой, постой. Ты сказал - ты кто? 	- Остров. 	- Ну да, я только сейчас сообразил. Теперь вроде узнаю... Так у меня к тебе дело. 	- Ин-те-ресно... - протянул я, не очень веря. 	- Мне сказали: когда выполню поручение - попробовать найти тебя и передать... 	В это я поверил еще меньше. 	- Вот уж точно, - поддакнул я. - Никого получше не нашли. Что у нас там - эпидемия гриппа в Институте, или еще что похуже? 	Странно - он не обиделся. 	- Да нет... - Казалось, он даже слегка смутился. - Может, я немного не так сказал. Такое говорили всем, кто уходил на задание: если кто-нибудь тебя встретит, то передать. 	Это было более убедительным. 	- Давай, - поощрил я его. - Сыпь орехи. 	- Значит, так. - Степ помолчал, сосредоточиваясь. - Велели сказать две вещи. Первая: твою просьбу выполнили... 	Просьбу! Ничего себе! Не просьба это была, а оперативное задание. Вот тоже нашли словечко... 	- ...Данные по Груздю действительно оказались там, где ты и предполагал. Их суть: около трех лет тому назад контролеры начали отмечать заметный регресс устойчивости его психики. Анализ показал, что явление связано не с нервно-психическими, а с чисто физиологическими процессами в больших полушариях головного мозга, что, в свою очередь, относится к отдаленным последствиям кровоизлияния в мозг, перенесенного объектом в возрасте тридцати лет. Предполагалось, что он совершенно восстановился, и в последующие десятилетия перенесенное заболевание на его здоровье и деятельности не сказывалось - вплоть до указанного момента... 	- Так... - пробормотал я, горько сожалея о том, что не могу порыться в биографии Груздя и посмотреть - какому этапу его деятельности соответствовал этот регресс. 	- ...Регрессивные явления наблюдались в течение приблизительно одного месяца, после чего началось неожиданное, поскольку он ни к кому не обращался и не прибегал ни к медицинской, ни к какой-либо другой помощи, - неожиданное улучшение, весьма стойкое, и в таком состоянии объект продолжал функционировать вплоть до наступления летаргии. 	Степ отбарабанил все это единым духом, закрыв глаза. Если бы и я смежил, как говорится, вежды, то возникла бы полная уверенность в том, что я слышу не мальчишку, а Тигра Подземелья: его интонации, манера речи, слова... Но кто излагает - неважно, куда значительнее то, что именно таких данных я и ожидал. Почему? Сам не знаю: никакой ясной концепции по этому поводу у меня не успело возникнуть. Тоже подсознание? В таком случае, что и откуда оно принимает? 	- Это было, значит, первое, - сказал он, открыл глаза и перевел дыхание. 	Я не стал ему говорить, что он прекрасно исполнил роль дрессированного попугая. Наоборот, решил поощрить: 	- Блеск. Молодец. Гони второе. 	- Второе - о том, что была короткая связь с Боричем. Через подсознанку. Железка выдала, что он в Луях, там горячий след, с тобой связь не устанавливается, просит по возможности передать, что будет ждать тебя там. - Он перевел дыхание, выпалив все это единым духом, подумал, вспоминая - не упустил ли чего, и облегченно закончил: 	- Вот вроде все. 	На сей раз это были его, Степа, слова и его манера. 	- Хорошо бы подробности, - попросил я. - Луев этих было, как-никак, восемнадцать штук, серийный товар, и размазаны они по столетиям, как сопли по стене. Луи - какой номер? 	Он нахмурился: то ли потому, что не знал номера или забыл, то ли ему не понравилось мое слишком вольное рассуждение о французских королях. 	- Номера вроде не называли. Может, затерялся при передаче или железка не справилась с дешифровкой... 	- Жаль. Ну ладно - и на том спасибо. Теперь все? 	Он кивнул; но так медленно и неубедительно, что пришлось схватить его за плечи и основательно встряхнуть: 	- Ну, что еще у тебя за душой? 	Он нерешительно поморгал глазами. Я стиснул его плечи покрепче, так что он даже поморщился, но не сделал попытки вырваться. 	- Давай. Теряешь время. Что ты еще должен передать? 	Он потряс головой: 	- Передать - ничего. Но я слышал, как там говорили... 	Чувствовалось, до чего ему не хотелось говорить что-то, что было у него на душе. 	- Ну? О чем они говорили? 	Наконец он решился. 	- О твоей дочери. 	- Что именно? Что? 	- Она спит. Не просыпается. Хотя из наших никто... 	Странно, но я не очень удивился. Я был предупрежден, что противники не обойдут девочку вниманием, но надеялся, что наши, даже не получив от меня такой просьбы, сумеют каким-то способом защитить ее. Не сумели, значит. Нет, я не удивился; просто ощутил пустоту там, где располагалось мое кью-сердце. 	- Уснула давно? 	- Они заговорили об этом, когда я засыпал - наверное, думали, что уже не услышу. 	"Сукины дети, - подумал я. - Неужели они такого мнения обо мне?" - Я понимал, конечно, что какие-то меры там принимаются и, может быть, кто-нибудь уже пущен по ее следу. Но все же это непростительно. Ладно, вернусь - разберусь. 	- Спасибо, что сказал. Куда ты теперь? 	Степ, думается, почувствовал себя совсем хорошо, облегчив совесть - как-никак, одно задание из двух было выполнено, неплохой процент, да к тому же, пожалуй, более сложное из них, - и стал оглядываться, словно только что сообразил, что он не у себя дома. 	Вокруг было все то же, что и до него: микроконтинуумы восходили и закатывались, неведомый город с высоченными, непривычных очертаний строениями и гигантской скульптурой спящего льва на Громадной площади приближался сейчас к зениту нашего мирка, длинная и широкая платформа мчалась невысоко над холмистой морской поверхностью, оставляя по левому борту небольшую (казалось отсюда) марсельную шхуну, справа же, кабельтовых, как я прикинул, в пяти - четырехмачтовый барк, шедший почему-то лишь под передними парусами крутой бакштаг правого галса. Я не успел подумать - с чего бы такая осторожность, как взгляд мой уже перепрыгнул в следующий мир, где в полутемной комнате двое на ковре, похоже, только что вошли во вкус... И тут Степ дернул меня за рукав, должно быть, ему стало неудобно подглядывать. Или, может быть, пожалел, что это не он там. 	- Куда я теперь? (А я и забыл совсем, что спросил его об этом.) Понимаешь, Остров... Я вспомнил - там еще вот что сказали, сам Тигр говорил: если тот, кто тебя встретит... если ты скажешь, что тебе нужна его помощь, то сразу же поступить в полное твое распоряжение. 	- Весьма любезно, - сухо прокомментировал я, подозревая, что все сказанное было только что измышлено экспромтом. 	- Тебе же понадобится помощь, верно? Ты должен найти и дочь, и Груздя. Я бы мог... 	Ну вот. Я так и думал. Хотелось спросить - при себе ли у него носовой платок - чтобы он хоть сопли себе вытирал без моей помощи. Но я не сказал этого: обидеть мальчика легко, но это будет грызть его если не всю жизнь, то, во всяком случае, много-много лет. Но не тащить же его с собой в лихие микроконтинуумы, где и такие далеко не новички, как мы с Боричем, бывает, еле выкручиваются. Одно дело - прибыть к кому-нибудь во сне, что-то показать или внушить мысль, и совсем иное - схватываться с противником, что не слабее тебя, выступать, по сути, кандидатом на постоянное жительство в Аиде... 	- Помочь мне ты, пожалуй, можешь, - проговорил я, делая вид, что обдумываю его предложение. - Да, точно. Хорошо, что я на тебя вышел. 	Он сразу собрался, как говорится, в комок: 	- Я готов. 	- У меня связи с Институтом нет, - сказал я. - На уровне сознания. А железка, бывает, сильно врет. У тебя какой возврат? 	Он моргнул, предчувствуя неладное. 	- Четыре часа. Но я могу... 	Я жестом остановил его: 	- Не надо. Там будут только лишние волнения - за тебя. Сколько ты уже израсходовал? 	- Половину. 	- Значит, через два часа по яви ты будешь в Институте. Теперь сосредоточься. Запоминай слово в слово. Передашь Консилиуму или, в крайнем случае, самому Тигру. Готов? 	Подчиняясь моей воле, он несколько секунд постоял молча. 	- Готов. 	- Тогда поехали. 	Я медленно, выделяя каждое слово паузами, продиктовал ему то, что следовало передать в Институт. В качестве его памяти я не сомневался: плохо запоминающих у нас не держат. 	- Еще раз? 	- Не надо. Записано. 	- Повтори. 	Он повторил без единой ошибки. 	- Хорошо. И скажи еще вот что: когда найду Груздя, постараюсь переправить его в ПМ. Но сам не вернусь - пока не разыщу дочери. Так что пусть обеспечат нормальный уход за телом. Запомнишь? 	Он кивнул, проглотив комок. 	- И - счастливого пути. 	Он вздохнул. Снова огляделся. 	- А как я - отсюда?.. Где мы вообще? 	Он был тут впервые. Не удивительно: я - тоже. Но я успел уже понять, что к чему. 	- Мы - в Большом Узле. Отсюда - выходы практически в любой макроконтинуум, если не сразу, то с немногими пересадками. Тебе откуда проще попасть в явь? 	- Ну - поближе по времени и пространству... 	Он еще не был ходоком на дальние дистанции. 	- Ясно. Давай поищем. Твоя полусфера - левая. Увидишь подходящее - сразу говори. 	В поле нашего зрения было примерно восемь десятков выходов в микроконтинуумы; через каждые пять-шесть секунд начинали возникать новые, старые уходили за горизонт. Замечать и оценивать надо было быстро, долго разглядывать не приходилось: можно было что-то упустить. В безмолвном напряжении мы провели более получаса. За это время он лишь однажды подтолкнул меня локтем: 	- Смотрите - вон та роща... 	Я посмотрел. Для того, чтобы оценить обстановку, тренированному глазу понадобились две секунды. 	- Не годится, Степ. География не совпадает. Тебе кажется, что это наши места, знакомый лесочек, но ты не учел освещения. Светило не наше. Это вообще не Земля. Так что... 	- А разве?.. 	- Разве. Тут маленькая неосторожность - и попадаешь куда дальше, чем к черту на рога. А следующий проход через Узел будет - кто знает, когда: завтра - или через миллион лет... 	Он только коротко вздохнул. Я снова смотрел в правую сторону. 	Однако через полчаса мне показалось, что подвертывается что-то приемлемое. 	Девица - или молодая женщина - в длинном белом платье сидела на скамеечке на берегу пруда или небольшого озера. Вечерело, и ее сложенный зонтик лежал рядом. Широченные поля шляпы не позволяли разглядеть лицо. Но меня оно и не интересовало. Пруд окружали знакомые деревья. И закатный свет был наш, средних земных широт, и облачка соответствовали, и архитектура дома, что виднелся по ту сторону воды... 	- Туда, - сказал я решительно. 	Он рванулся. Потом обернулся на миг: 	- Спросят - где тебя искать? 	Я ответил, уверенный, что так и будет: 	- Где-то между тринадцатым и четырнадцатым. Не знаю только, долго ли там пробуду. Да и не меня им надо искать, а мою дочку: за нее - взыщу. Все. Беги. Только смотри - на эту девицу не отвлекайся. Тем более что она может оказаться неизвестно кем: тут все же Пространство Сна... 	Он кивнул и лихо влетел в микроконтинуум почти на пределе возможного. Уже оттуда глянул на меня - и то ли мне показалось, то ли действительно подмигнул. И скрылся вместе с миниконом. 	Я облегченно вздохнул и принялся высматривать - теперь уже для себя самого - выход, который привел бы меня к цели с наименьшей потерей времени и энергии - что здесь, в ПС, практически одно и то же, потому что одно с легкостью переходит в другое. 	Ну что же - прощай, Приморский вокзал.
 ВТОРАЯ ЗАЩИТА
 	Париж тех времен оказался куда меньше, чем я думал, и привычной издавна Эйфелевой башни, разумеется, не было и еще много столетий не будет - хотя с того места, где я стоял - на берегу Сены, внизу, у самой воды, в сотне метров от Нового моста, я ее и в наше время не увидел бы. Зато Нотр-Дам уже существовал; но отсюда и его не было видно. Да он меня сейчас и не интересовал: съездить в Париж и увидеть собор можно и наяву, а вот никаких следов Груздя я там в Производном Мире не обнаружу, это уж совершенно точно. 	А здесь они могли найтись. Должны были. Обязаны. Иначе какого черта меня сюда вызывали? 	Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Борич явно опаздывал. Я поднялся наверх, на берег. Непривычные для меня каблуки скользили по булыжнику. Я тихо ругался и скоро стал бы ругаться в полный голос, если бы не заметил спешащей ко мне фигуры - как полагается, в шляпе с плюмажем и коротком плаще, который сзади слегка задирала длинная шпага. 	Ну наконец-то. Сейчас я скажу ему пару слов. Пусть только подойдет... 	Он подошел - и я не сказал ему ничего из заготовленных изящных выражений. Потому что это был вовсе не Борич. То, что человек обладал совершенно другим лицом, ничего не значило: мне не раз уже случалось упоминать, что в Пространстве Сна мы можем принимать самые неожиданные обличья. Но - нутром или подкоркой - мы всегда ощущали своих, и для того, чтобы опознать даже и незнакомого сотрудника, нам чаще всего не требовалось показывать метку на руке или называть имя, под которым тебя знали в Институте, во всей Системе. Это был совершенно чужой человек, и приблизился он, похоже, с недобрыми намерениями. 	Однако поздоровался он вежливо, сняв шляпу. Я ответил тем же. 	- Прошу извинить, - начал он. - Я знаю, что вы ждете тут не меня. 	- Вы не ошибаетесь, шевалье, - подтвердил я. 	- Вы ждете даму. 	Я лишь пожал плечами. 	- Я жду ответа, шевалье! 	Я приосанился: 	- По какому праву, шевалье, вы требуете у меня ответа? 	Он нахмурился. 	- Вам это прекрасно известно. 	- Мне не нравится ваш тон! - попытался осадить его я. Мне вовсе не хотелось сейчас драться. Я должен был дождаться Борича. 	- Я не собираюсь менять его! - заносчиво ответил он. 	Вместо ответа я обнажил шпагу. Он - свою. Площадь была замощена брусчаткой, ее окружали островерхие дома. Светила луна. Не выжидая, я из третьей позиции сразу же сделал выпад. Он взял четвертую и тут же ответил. Я уклонился вправо - движение естественное, когда держишь шпагу в правой руке; он, однако, ожидал этого и пошел на повторный выпад, демонстративно показывая, что готовит удар в голову - рубящий, а не укол, шпага у него была военная, узкий палаш, а не дуэльная рапира. Такую же, кстати, держал в руке и я. Примененный им финт был давным-давно известен: заставить меня взять пятую защиту, повернуть кисть - и бить в грудь. Поэтому вместо защиты я отскочил назад, и, пока он после выпада возвращался в стойку, в свою очередь, кинулся в атаку и попытался захватить его оружие; он отступил, я шагнул вперед. Несколько секунд мы пританцовывали друг против друга, не скрещивая клинков, острия шпаг описывали маленькие орбиты, каждое движение шпаги заключало в себе вопрос, на который тут же следовал ответ на том же безмолвном языке: "Я и к этому готов, хочешь - попробуй..." Дышалось легко, воздух был прохладным и чистым. Где-то стукнуло окошко, захлопываясь. Он первым не выдержал неопределенности и бросился вперед с неожиданным криком победной ярости; годится для устрашения слабонервных, не более того. Налетая, он концом шпаги выписывал в воздухе фигуру вроде скрипичного ключа; тоже хорошо для начинающих, кто еще не научился понимать, что не из любой позиции можно нанести удар в каждое мгновение, но лишь из немногих; например, сколько ни грози он сейчас ударом в лицо, но попытайся он осуществить эту атаку - и я в нырке ударом снизу разрублю ему руку. Так что этих угроз я не боялся, а как только клинок его замирал в действительно опасной позиции - я своей шпагой тут же отклонял его от линии, и противнику приходилось начинать сначала. Клинки звенели гулко, набатно, такие звуки они издают только в Пространстве Сна. Шли минуты. Наконец мне надоел этот танцкласс; я имитировал внезапную, без подготовки, флешь-атаку, он третьей защитой отбил мой клинок вправо вниз и сделал подставку - и тут, как я и надеялся, мне удалось из первой позиции все-таки осуществить мельницу, захватив его шпагу круговым движением своей. Его оружие вырвалось из руки, шпага взлетела высоко и, кажется, больше вообще не вернулась на землю, только сверкнула недоразвитой молнией в лунном свете и погасла. 	Может быть, следовало пожалеть его. Но я не из жалостливых. Мне нужно было сделать выпад и нанести удар быстрее, чем он убежит, и я был готов к этому. Однако он совершил неожиданное: отступил на два шага и поднял руки: 	- Достаточно, шевалье. Благодарю вас. Вы меня убедили. 	Я невольно остановился в последнее мгновение. Но не опустил шпаги. 	Мой противник вынул из левой перчатки, из длинной краги сложенный листок бумаги и протянул мне: 	- Просили передать. 	- Благодарю вас, шевалье, - ответил я машинально, разворачивая бумажку и в то же время уголком глаза продолжая наблюдать за ним. Чтобы успокоить меня, он отступил еще на шаг и заложил руки за спину. Хотя последнее вовсе не всегда является признаком добрых намерений. 	Я прочитал: "Жду в замке Шенонсе". 	Подписи не оказалось, но то была рука Борича. 	Я поклонился: 	- Весьма обязан вам. 	Он молча поклонился в ответ и исчез. 	Я не спросил у него, где этот замок находится. Все равно добираться до него мне придется теми способами, что приняты в методике ПС, а не верхом; пешком или на каком-нибудь ковре-самолете.
 САД В ЛУННОМ СВЕТЕ
 	Нигде так не ощущается одиночество, как тихим вечером в полнолуние на обширной поляне, чьи пределы размыты мраком, в котором тонут все заботы минувшего дня. В светлое время они надежно защищают нас от наплыва чувств; заботы поддерживают, словно костыли, и, хоть на несколько часов лишившись их, мы начинаем испытывать неуверенность в себе. И тут становится нужен еще кто-то - хотя бы потому, что, когда людей становится двое, заботы возникают сразу же, и жить становится привычно. 	Вот почему я, неторопливо ступая по белеющей в лунном свете дорожке, бессознательно просеивал через себя всякий звук и малейшее движение в поисках чего-то, указывающего на присутствие другого человека. А услыхав в стороне негромкий разговор, решительно свернул в его направлении, даже не подумав о том, что, когда двое разговаривают поздним вечером при луне, появление третьего собеседника может не принести им никакой радости. 	Тем не менее так оно и оказалось, и я спохватился лишь тогда, когда, с треском проломившись сквозь кустарник, увидел сидящих рядом на не успевшей еще остыть каменной скамье двоих - мужчину и женщину. Им явно не следовало мешать - но уже поздно было, повернуться и скрыться оказалось бы не лучшим выходом: так поступают лишь, увидев нечто, оскорбляющее какое-то из чувств или норм поведения. Так что я, остановившись, кашлянул, переступил с ноги на ногу и молвил: 	- Привет. Добрый вечер. 	Сказано это было, разумеется, на языке Пространства Сна, где (в посещаемых нами плоскостях) все, как правило, понимают друг друга, хотя каждому кажется, что он объясняется на своем родном - или на каком-то другом из известных ему наречий. 	- Привет, - не сразу ответил мне мужчина, а женщина и вообще промолчала. Я не мог разглядеть их лиц - луна стояла у них за спиной - неразличимые эти лица были обращены ко мне, как бы изучая возникший феномен, и надо было немедля найти формулу оправдания и, получив информацию, исчезнуть столь же стремительно, как я здесь возник. 	- Прошу извинить меня, но я заблудился... Вы не скажете, я так выйду на дорогу? 	- Дорог много. Какая интересует вас, шевалье? 	Ага. Я медленно повернул голову. Холмистая местность, поросшая лесом. Несмотря на поздний час - тепло. 	- Мне, собственно, нужно попасть в замок Шенонсе. 	- Если месье пойдет налево и поднимется, то с гребня увидит дорогу, - сказала женщина. У нее было приятное контральто, и я пожалел, когда этот голос перестал звучать. 	Мужчина, это чувствовалось в его интонации, усмехнулся: 	- Не думаю, что это та дорога, которую шевалье ищет. Потому что, смею уверить, в замке вас никто не ждет. Хотя бы по той причине, что владельцы его сейчас в Париже, при дворе Его Величества короля. 	- Весьма вам обязан, месье. И еще раз - простите за бесцеремонность. Но мне нужно попасть в замок; я надеюсь, вы поверите мне на слово и не заставите предоставлять доказательства. 	Сказав это весьма решительным тоном, я повернулся, чтобы уйти. В пространстве я уже сориентировался, не было еще полной точности относительно времени. Но тут мужчина окликнул меня: 	- Ради Бога, простите и вы меня, месье, но мне показалось... Скажите, пожалуйста: вы ведь дример из второго Бюро? 	Я не ожидал, что в те времена люди уже слышали об Операциях в Пространстве Сна. Но здесь было именно это Пространство, а я ухитрился на минутку забыть об этом. 	- М-м... Шевалье очень догадлив. 	- Барон де Бур, с вашего позволения. Однако догадливость тут ни при чем. Просто-напросто я имею прямое отношение к ОПС. И нахожусь тут совершенно не случайно - как вы уже наверняка поняли. 	"Бывают в жизни шутки, - подумал я. - Иногда странным образом получаешь ориентир во времени". 	- Ах, значит, вы и есть дрим-драйвер Остров? - снова вступила в разговор женщина, голос ее сделался еще более низким и мягким, он как бы существовал самостоятельной субстанцией, некая независимая атмосфера возникала, иной воздух, которым можно было дышать даже с удовольствием; но возможно, что с этим воздухом проникала в кровь и некая отрава. Впрочем, она и без того была разлита кругом, в весне юга Франции. - А я столько о вас слышала... 	Она не назвала себя - видимо, была уверена, что уж ее-то должны знать все на свете - или, во всяком случае, в обширном круге, центром которого она себя полагала - а возможно, на самом деле была. Я таких не люблю, но уважаю, как вообще уважаю людей, уверенных в себе. Я постарался ответить так, чтобы разговор не перешел случайно на какую-нибудь серьезную тему: лишние подозрения мне сейчас совершенно не были нужны. Вроде, например, разговоров о том, как я оказался в этой глухомани... 	- Я просто испуган, мадам, потому что не знаю - от кого именно вы слышали, и в зависимости от этого - что это были за истины - или небылицы. 	- О, не бойтесь: от дримеров вашего Бюро - а они все вас боготворят. Вчера мы наблюдали в просмотровой нашего Бюро за вашими похождениями в Аиде; я встречала вас и раньше, но вы меня, разумеется, не замечали, вам было не до того. Скажите, такие переживания сильно утомляют? 	Я и так, конечно, узнал бы ее - минутой раньше или позже, как только увидел бы ее лицо. Тем более непонятным было - с какой целью она сама напоминает об этом эпизоде: там ведь она выступала на стороне противника. Каков был ее замысел? 	- Луиза, - перебил ее мужчина. - Не кажется ли тебе, что месье Остров спешит? 	- Собственно, - процедил я, пытаясь обдумать дальнейшие действия, - мне хотелось не только найти дорогу к замку, но и пообщаться с природой... 	- Вы так настроены на общение именно с природой? - в голосе женщины мне почудилась насмешка. 	- Вы полагаете, человек не является частью природы? 	- Браво, браво, - сказала она. 	Лицо ее по-прежнему оставалось в тени, и я не мог разглядеть не только выражения его, но и самих черт; наверное, на сей раз ее сделали дурнушкой какой-нибудь, - хотя я чувствовал, что это не так: совсем иной была манера ее поведения. 	- Ну, нам пора, - проронил мужчина. - Боюсь, нас спохватятся, а мне пора находиться на дежурстве... 	- Тебе, Пьер-Поль, действительно пора спать, - в ее голосе прозвучала скрытая насмешка. - А я еще не устала. И тоже хочу пообщаться с природой. 	Пьер-Поль, кажется, огорчился. Он потоптался немного на месте, но, видимо, ослушаться не мог. Он пробормотал "доброй ночи" и нехотя зашагал, поднимаясь по отлогому склону. 	- Садитесь, месье, - предложила Луиза. - Или, может быть, просто Остров? Занимайте свободное место. 	- Надеюсь, что никому не во зло, - проговорил я. Мне стало хорошо: начиналось некое приключение. Легкое, без последствий, как раз такое, какое нужно, чтобы окончательно прийти в себя после множества сверхпрограммных происшествий, из-за которых я только сейчас приближался к настоящей работе, к цели поиска. 	Но мои слова - а может быть, и не слова, но интонация, с которой они были произнесены, - не понравились женщине. 	- Это покажет будущее, - произнесла она неожиданно холодно. 	Я сел и попытался ненароком заглянуть ей в лицо. Она чуть отвернулась. Но я все-таки успел. Интуиция оправдалась: она была той женщиной, что почудилась мне среди чужих дрим-оперов в Аиде. 	- Я вас знаю... 	Наверное, мне не следовало говорить этого. 	- В лунном свете все видится обманчиво, - возразила она. - Обождите до завтра - чтобы не переживать разочарований. 	- Не приучен откладывать, - сказал я. 	- А я не приучена уступать. 	- Потому и остались? 	Она взглянула на меня очень серьезно: 	- Я осталась для того, чтобы выполнить поручение моего Мастера. 	- Вот как? В чем же оно заключается? 	- Я могу - и должна предложить вам помощь. Наше Бюро заинтересовано в благоприятном исходе вашей миссии. 	- Какое же бюро - если не секрет? 	- Я не уполномочена отвечать на такие вопросы. Да и какое это имеет значение? 	- Имеет. Но раз вы не можете ответить - считайте, что вы ничего мне не говорили. Во всяком случае, я уже забыл о вашем предложении. 	- То есть вы отказываетесь от помощи? 	Я решил повести себя понахальнее: 	- Есть одна помощь, от которой я не отказался бы. Весна и тьма способствовали бы... Но боюсь, что вы отвергнете мое предложение. А ведь это было бы так прекрасно, вам не кажется? 	- Высший балл за догадливость. Но мне нужно обдумать ваши слова, как следует. Так что сидите спокойно, дышите воздухом. И ждите, пока я не снизойду. 	- У меня может не хватить времени. 	- Значит, вы недостойны. 	Мне следовало встать и уйти, но со мной происходило что-то странное. Как будто я переставал быть самим собой. Я попытался выставить блок. Однако, похоже, опоздал. 	- Ну послушайте... - начал я. Но она немедля перебила: 	- Не будьте такой жестокой. Моя жизнь проходит в суете и постоянном риске, сама профессия делает меня одиноким - но ведь я такой же человек, как все другие, черт возьми, и неужели же я не заслуживаю хотя бы крупицы того, что в нормальном мире принято называть счастьем? Да и вам самой разве это не доставит радости - знать, что в вашей власти - сделать другого счастливым?.. 	Теперь она приблизила свое лицо к моему так близко, что я ощутил прикосновение подвитых, надушенных усиков, рука уже обвивала мою талию, другая лежала на колене и опускалась все ниже, одновременно быстрыми движениями пальцев подбирая подол моего платья все выше. Нужно было, может быть, крикнуть о помощи, сделать какие-то резкие движения, оттолкнуть его, отбиваться, но он уже припал губами к моей шее, впился, голова моя закружилась, истома прошла по телу, его рука была уже куда выше колена, прикосновение ее было не просто приятным - из него исходила жизнь, другая рука сильно сжала мою левую грудь. Мне уже не хотелось сопротивляться, не осталось никакой воли, не осталось окружающего мира, ничего больше - кроме него и моего желания, могучего, всепобеждающего - ощутить его всего, отдаться, впустить его в мое существо, - в этом сейчас было счастье и смысл, только в этом. "Тогда еще не носили белья", - мелькнуло в голове, когда я ощутила его пальцы уже во мне... Он действовал умело, не терял времени, не искал удобного места - опрокинул меня на эту же широкую каменную скамью, рванул шнуры корсажа - мои груди обнажились, ощутили мягкое прикосновение лунного света, подумалось: "Ах, если бы он догадался раздеть меня совсем..." Но он спешил и лишь задрал подол повыше; ноги мои в нетерпении раздвинулись сами, он налег, но еще медлил, в пору было кричать: "Ну же! Ну! Умираю..." Кажется, вечность прошла, пока он наконец не вошел в меня; мои руки обхватили его, стиснули, чтобы никогда не отпустить, никогда, никогда. Это длилось вечность; мы оба извивались, кричали, наконец он изверг в меня свое горячее семя, и мне показалось, что я теряю сознание. Он что-то бормотал мне на ухо, не понять - что, да и неважно было, во мне снова пробудилось желание - и в нем тоже. Его руки ожили, и на этот раз я уже радостно открывалась ему, никакого смущения, никакой сдержанности не осталось, только великая жажда его тела, его поцелуев, его семени, - всего, что хоть как-то было связано с ним. Снова накатило беспамятство, но и сквозь него мне слышались мои стоны. Когда глаза мои ненадолго открылись, ночь уже побледнела - ночь, какой еще не бывало в моей жизни. "Отныне я - твоя раба, - подумалось, - пойду за тобой, побегу, поползу, полечу - на край света, любого света, только с тобой..." 	Когда глаза мои открылись снова, я увидела Пьер-Поля - он стоял, глядя на меня, лежащую среди лохмотьев, в которые превратился за ночь мой наряд; тот, кто был Луизой, мой господин и повелитель, стоял рядом с ним и что-то говорил; я быстро поняла - что, попыталась сжать ноги, закрыться ладонями - бесполезно, тело мое мне не повиновалось, Пьер-Поль уже опустился на колени, расшнуровывая штаны, показывая свою готовность - потом обрушился на меня. Он был груб, как мужик, и больше не было счастья, было чувство горечи и унижения - сначала; но понемногу тело, которым каждый из нас наделен в Пространстве Сна, взяло свое, и сознание снова ушло куда-то. 	Оно вернулось вовремя: они снова стояли надо мной, Пьер-Поль держал в руке обнаженный кинжал, Луиза, кажется, хотел удержать его, но не очень, как мне показалось, убедительно. Меня хотели убить; смерть в Пространстве Сна - серьезная неприятность. И, наверное, именно эта угроза помогла мне вернуть силы, которые сейчас были так нужны. 	Я взметнулся. Тело было еще женским, но я с каждой микросекундой вновь все более становился самим собой - и оно мне подчинялось. Это естественно: у нашего тела в ПС нет тяжелой инерции плоти Производного Мира, и превращения его быстры, порой даже мгновенны. Поэтому я смог нанести первый удар прежде, чем они опомнились. Ногой я выбил кинжал из пальцев Пьер-Поля; чтобы перехватить оружие, пришлось взвиться в воздух - но я смог, все мое было уже при мне. Он еще не успел принять защиту, как острое лезвие вспороло его горло, пересекая артерии и вены. Хлынула кровь. Я круто извернулся, чтобы не запачкаться, и оказался лицом к лицу с Луизой, она, так же, как я, прошла уже метаморфозу и снова была женщиной. Красивой, надо сказать. Она сложила руки - умоляюще, словно для молитвы. Я схватил ее за плечи и швырнул наземь. Рванул платье. Она не сопротивлялась, пыталась даже помогать мне. Я был груб, как только умел. Раньше не знал за собой таких качеств. Специально для нее я вспоминал все способы, с какими когда-либо приходилось встречаться. Она стонала все тише и тише, мне казалось, что это не я совокупляюсь с нею, но самое малое взвод солдат, только что вывезенных из необитаемой пустыни. И лишь мысль об уходящем времени заставила меня остановиться. 	Стоя на коленях, я повернул ее на спину и мягко похлопал по щеке. Злость успела улетучиться. Она приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться; это получилось у нее не очень убедительно. Я осмотрел ее руки; они не имели особых примет. Тело Пьер-Поля лежало, обескровленное, как подвешенная за ногу заколотая по всем правилам скотина, но уже начало таять, рассеиваться - чтобы одновременно возникать где-то в совершенно ином макроконе. И тем не менее труп оставался трупом. Было противно, но я засучил и его рукава. Да, он тоже был дримером. Надо передать в явь: пусть срочно выяснят, кто в ближайшее время не вернется - или уже не вернулся - из Пространства Сна в какое-то из существующих Бюро ОПС. 	Потом я снова склонился над Луизой: 	- Как ты себя чувствуешь? 	- Спасибо... - проговорила она едва слышно. - И еще раз спасибо. 	- Гм. За что же? 	- За первый раз. И за второй. 	- На здоровье, - сказал я и взял кинжал. 	- Пожалуйста... не надо! 	- Каждому - свое, - сказал я. 	- Ну пожалуйста... 	Я изобразил раздумье. 	- Не могу. Щадить тебя опасно. Вот разве только... 	- Все, что угодно! 	Кажется, она решила, что я хочу продолжить игры. 	- Нет, нет, - успокоил я. - Я хочу, чтобы ты сказала: где Груздь? Ты ведь прекрасно знаешь, кто такой Груздь. 	В Пространстве Сна не принято лгать: все легко проверяется. 	- Слыхала, конечно. 	- Рассказывай. 	Она промолчала. 	- Ты ведь сказала: все, что угодно! 	- Да, но я думала... 	- Что ты думала - неважно, имеет значение только то, что ты говоришь. Что говорили они о нем? Он здесь? В замке? Если нет - то скажи хотя бы: они - или вы, все равно, - вы еще контролируете его? Зачем? По чьему заданию? Где ищете его? 	Она бледно усмехнулась: 	- Им незачем искать. 	- Ты хочешь сказать... Они снова нашли его? 	Она кивнула. 	- Где он? Быстрей, быстрей! 	Она вытянула руку в сторону замка, возвышавшегося на противоположном берегу озера: 	- Там. 	- И сколько их в замке - не считая Груздя? 	- Я насчитала одиннадцать. В самом замке. Но есть немалое число вооруженных вокруг замка. Не знаю точно, но, кажется, не менее двухсот. 	- Чем они вооружены? Соответственно эпохе? Или иначе? 	- Насколько я могу судить - более современно, чем мушкеты и шпаги. 	Так. Соотношение сил не самое оптимальное. А я - один? 	Или... 	- Ты сказала, там у них Груздь. И больше никого? 	- Я не видела. По-моему, больше нет. 	- Давно вы пришли сюда? 	- Часов восемь... 	Борич должен был оказаться тут раньше. 	- А когда занимали замок - не было ничего - схватки, сопротивления? 	- Все было тихо. Владельцы в Париже, челядь спит в боковом корпусе на чердаке. 	Значит, с Боричем - если он действительно здесь - пока еще не стряслось ничего худого. 	- А вы здесь, похоже, были чем-то вроде дозора? - Я кивнул на тающие останки. 	- Тебя ждали. Но я не хотела... - Она оборвала начатую фразу. 	- Почему же ты - с ними? 	- Меня заставили. 	- Так уж и заставили. 	- Ну - наняли, можно и так сказать. Мне обещали помочь... Там, наяву. 	- В чем? 	- Вот это уже не твое дело. 	- Что еще ты знаешь о тех, кто тебя затащил сюда? 	Она покачала головой: 	- Помню только, что мы должны были не пропустить тебя - если появишься. Говорили, что у тебя есть несколько путей из Узла - и этот в том числе... 	Интересно. Противник предугадывал мои действия даже лучше, чем я сам. 	- Ну, пусть. А обсуждали они - как я буду стараться проникнуть в замок? 	- Не слышала. Но, наверное, они к этому готовы. Они... они очень решительные люди. 	Я, пожалуй, тоже, подумалось мне. 	- Теперь припомни хорошенько: они упоминали в разговорах маленькую девочку? Ту, что они захватили в каком-то микроконе, когда она уснула в мире яви? Может быть даже, ее усыпили. 	Она медленно качнула головой - раз, другой: 	- Нет... Я сказала бы. Что за девочка? 	- Неважно. 	Похоже, она на самом деле ничего другого не знала. Странно. Единственный смысл перехватывать здесь, в Пространстве Сна, мою дочку для них заключался в использовании ее в качестве наживки: сведения о ней должны были выманить меня на них. Но в таком случае мне дали бы хоть намек на то, где искать ее, в каких микроконах. И передать такую информацию проще всего было бы сейчас, именно через Луизу. 	Хотя не исключалось, что замысел был иным, и они собирались использовать дочку для шантажа. Как заложницу. 	Кстати: если они держат здесь как-то обнаруженного ими Груздя, то не привезли ли сюда и дочку? Пленников легче охранять, когда они собраны воедино. Во всяком случае, такой поворот не исключен. 	Ну ладно. Посмотрим, чья возьмет. Я засунул кинжал за пояс. Одет я был сейчас в костюм, модный, пожалуй, в тысяча шестьсот восьмидесятых годах. Несмотря на возраст, одеяние оказалось достаточно удобным. Впрочем, чего только мне не приходилось носить в Пространстве Сна. 	- Доберешься к себе домой? 	- Да... Не уходил бы ты, а? 	Я искренне удивился. 	- Неужели ты... после всего... 	- Не в том дело, - сказала она. - Но мне не хотелось бы, чтобы с тобою случилось что-то неприятное. А если ты направишься в замок... 	Я кивнул: 	- Они сейчас все там. Значит, и мне нужно туда. 	- Я люблю, когда заставляют, - сказала она. - А обращаться в мужчину - не очень. Хотя здесь у нас, сам знаешь, бывает еще и не это. 	- Знаю. Ладно - может быть, и придется еще как-нибудь свидеться. 	- Я буду ждать. 	- Счастливо оставаться!
 В ЗАМКЕ
 	Мне не приходилось прежде бывать в таких домах, хотя навидался уже много чего. Замок Шенонсе представлял собой четырехэтажное строение с круглыми, островерхими башенками по углам, с высокой двухскатной крышей и высокими трубами. Левее него возвышался донжон с конической кровлей, справа же - если смотреть со стороны озера, по которому я и приближался сейчас на громоздкой, неудобной плоскодонке, - примыкал длинный корпус, стоявший на арочных опорах, словно мост; да корпус и был построен над водой. Два окна второго этажа (первый был лишен их и служил, вероятно, для хозяйственных нужд) светились, изредка там возникали какие-то тени, чтобы вскоре исчезнуть. 	Медленно и беззвучно гребя, я соображал. Если Груздь в замке, то задача не окажется слишком уж сложной: пробраться туда, минуя главный вход, мне, пожалуй, будет по силам. Но если они догадались упрятать его в донжон да еще выставить блок подобно тому, каким был заблокирован Аид, то придется нелегко: в таких башнях отсиживаются от достаточно серьезного противника. 	Как же все-таки им удалось схватить его? 	"Да почему именно схватить? - вдруг подумалось мне. - Может быть, здесь у него было назначено свидание с ними, и обе стороны просто аккуратно явились на рандеву? Да нет, не может быть: в Аиде он ведь бежал от них? А возможно, мы оказались там просто нежелательными и чересчур активными свидетелями, и ему не оставалось ничего другого, как стремительно исчезнуть - назвав предварительно - или услышав от них - координаты следующей встречи". 	Редкие, узкие бойницы донжона были темны. Вероятно, Груздь все-таки находился в замке. Договаривался. Но тело-то его у нас. И любой ценой надо вернуть его в явь. Пусть принимает решения там, а не тут. 	Я медленно вплыл под одну из арок под боковым корпусом и, держась вплотную к левой стене, осторожно приблизился к фасадной стороне строения. Удерживаясь за шершавые камни арки, выглянул. 	Вход был освещен двумя факелами. Я не заметил людей, но не сомневался в том, что они там были и, наверное, держали под прицелом каменную площадку, на которую выходили двери. 	Нет, излишний риск не был мне нужен. 	Я оттолкнулся от стены, снова сел за весла, развернулся и направился обратно. Выплыл на открытую воду и, загребая левым, вскоре почувствовал, как нос лодки уткнулся в берег. 	Выйдя на сушу, я остановился, вытаскивая из памяти формулу молодости. Для того, чтобы попасть в замок наиболее надежным способом, мне нужно было сбросить с плеч лет этак тридцать. 	Потому что во сне летают в молодые годы. В зрелости это очень трудно. 	Преображение во сне происходит мгновенно, так что я не потратил ни секунды лишней. 	Затем я взлетел и, переживая давно не испытанное наслаждение, подлетел к одному из освещенных окон. Удерживаясь пальцами за слив, заглянул внутрь. 	За длинным столом сидели четверо: трое напротив одного. Этот один сидел лицом ко мне. Я узнал его. 	Груздь. 	Он выглядел вполне благополучно, без синяков и ссадин, не был, насколько мне было видно, привязан или прикован к чему-либо, и разговаривал с теми, что сидели ко мне спинами, вполне спокойно и, кажется, даже доброжелательно. 	Что именно он говорил - я отсюда услышать не мог. Нужно было проникнуть внутрь. 	Оконные рамы в замке были, естественно, старинными, с небольшими стеклами. В нескольких местах стекла заменяла слюда. Замок, похоже, переживал не лучшие свои времена. Видимо, владелец его был не в фаворе у короля. 	Мне, однако, это было только на руку. Слюда, в отличие от стекла, вынимается из рам совершенно бесшумно. Правда, чтобы протиснуться внутрь, пришлось нанести зданию еще больший ущерб: выломать одну из перемычек между стеклами. Иначе в окно мог бы пролезть разве что годовалый младенец. 	Я был уже готов нырнуть в темную дыру, когда ощутил чье-то легкое прикосновение к плечу. Извернулся, готовясь нанести удар, сбросить нападающего вниз, в воду. 	Но это был не враг, и прикосновение не означало атаки. Рядом со мной оказался внезапно возникший из ничего Минаев. Я узнал его, хотя он на этот раз был бритым и вовсе не в своей лесной одежке, но в солдатском камуфляже. 	Я хотел было обрадоваться его появлению, но он не позволил терять время: 	- Скажешь все потом. Сейчас мне некогда. В замке будь внимателен и по возможности осторожен. Сейчас там все тихо. Но ненадолго. Скоро может возникнуть катавасия: тут полно защитников - их набрали из постоянных обитателей, - а сюда движется не менее внушительное войско, но только под другим командованием. 	- Под чьим? 	- Командует ими генерал - по-моему, наш общий знакомый. Я его встречал, совершенно точно, у твоей матушки дома. Когда передавал привет от тебя. 	Я почему-то не удивился. И кивнул: 	- Комдив Борисов. 	- А он, насколько я успел понять, подчиняется твоему приятелю (тут Минаев ухмыльнулся) - тому, что кормил тебя ужином. 	- Инке-Дремину, - констатировал я. - Этого следовало ожидать. А нас с тобой - двое... 	- Поэтому мне и надо поторопиться. Переговорить с ним, пока еще можно. 	Тут мне пришла в голову мысль. 	- Послушай, я видел в Узле... 	- Знаю. Ну, счастливо! Увидимся, когда дело пойдет к концу. 	И он исчез так же мгновенно, как появился. Я же оказался внутри, сумев не привлечь ничьего внимания. Излишним будет пояснять, что окно, в которое я влез, было темным и находилось совершенно в другой комнате, где, как выяснилось, было очень немного мебели и совершенно отсутствовали люди. 	Конечно, представляло интерес, где расположились остальные люди из внутренней команды противника. Я подумал, что они наверняка находятся внизу: каких-либо неприятностей ожидали именно оттуда, предполагая, что в семнадцатом веке воздушная атака и парашютный десант маловероятны. 	Хотя, видимо, совершенно невозможным они такое не считали. И в этом я убедился, едва подошел к полузакрытой двери, за которой виднелся свет и слышались голоса, а в ту секунду, когда я начал прислушиваться, прозвучали еще и шаги. Кто-то вошел туда, и первыми словами, которые донеслись до меня, были: 	- Ну, что на крыше? 	- Вроде бы спокойно, - последовал не очень уверенный ответ. 	- Так не отвечают. Что наблюдалось? 	- Вообще-то все тихо. Но на озере была лодка. Один гребец. Шла к замку. Подплыла под него. 	- Немедленно послать людей с фонарями - пусть проверят все арки. Всякого замеченного - в Аид. 	- Слушаюсь. 	- А в воздухе? 	- Ничего особенного. Замечена большая птица. Скорее всего филин или в этом роде. Летела к замку, но на крышу не опустилась. 	- Пролетела мимо? 	- Нет, незаметно было. Может быть, села на крышу корпуса: с моей позиции не видать. 	- Хорошо. Иди. Продолжай наблюдение. 	Шаги прозвучали, удаляясь. А в комнате продолжился негромкий разговор. 	- Доктор Груздь, я вновь подчеркиваю: совершенно никакого риска для вас. И очень, очень большая выгода. 	- А я еще раз пытаюсь объяснить вам: вы принимаете меня за другого. Я не Груздь. Я совершенно другой человек. 	- Может быть, доктор, перестанем играть в детские игры? Мы наблюдаем за вами - там, в Производном Мире - уже около трех лет. Мы прекрасно знаем все: вашу внешность, голос, манеры... Поэтому мне хотелось бы, не теряя времени, перейти к делу. Вы можете, конечно, еще два часа убеждать нас в том, что вы - не вы. Но у нас хватит терпения. Не забудьте, что мы - профессионалы работы в Пространстве Сна, а вы - нет. Поэтому вам от нас никак не ускользнуть. Чем дольше вы будете упорствовать - тем дольше пробудете здесь и не появитесь в яви, - кстати, это очень на руку нам, потому что ваше дело там стоит, наше же закрутится немедленно, сразу после того, как вы сообщите нам то, что мы хотим узнать и что надежно уложено в вашей памяти. 	- Все, хоть отдаленно напоминающее угрозу, сразу же сказывается на моей памяти: она резко ухудшается. 	- Объяснять реальную обстановку вовсе не означает - угрожать. 	- Не надо играть словами. 	- Согласен. Я и не играю. Просто хочу, чтобы вы трезво оценили ситуацию и поняли, что находитесь в безвыходном положении. 	- Я уверен, что это не так. Но если вам так уж хочется, изложите вашу позицию - чего именно вы от меня хотите - с предельной ясностью, какая вам доступна. И лишь после этого... 	Я резко обернулся: позади, в соседней комнате - здесь они располагались анфиладой, - послышались осторожные шаги, и мне пришлось бесшумно добраться до противоположной двери, чтобы, как только сюда войдет человек, оказаться у него за спиной, а уж дальше действовать по обстоятельствам. 	Я уже стоял у двери, чья створка, отворившись, должна была прикрыть меня от взгляда человека, который приближался, когда шаги прозвучали у самой двери. Человек переступил через порог и, не останавливаясь, прошел - мне было видно в ночном полумраке, потому что снаружи теперь светила вынырнувшая из-за туч луна - в середину комнаты, остановился, поднял руки и стал медленно поворачиваться. Похоже было, что он знает о моем присутствии и делает все, чтобы не напугать меня. 	Я понял его правильно: 	- Борич! 	Он медленно опустил руки и кивнул. Тихо проговорил: 	- Я видел, как ты лез в окно. 	- А сам? 	- Когда заметил тебя, был в трубе. В каминной, на самом верху, выше их наблюдателя. 	- Как ты пробрался сюда? Он же мог... 	- Он уже ничего не может. 	- Хорошо. 	- Что будем делать? 	- Еще послушаем. Любопытно. Ведь Груздь здесь. 	- Знаю. И восемь человек внизу. И еще я заметил: куча народу вокруг - вовсе не с мушкетонами. 	- Ты опознал их? Чьи? На кого работают? На какое Бюро? Хоть какие-нибудь признаки есть? 	- Ничего явного. Подозреваю. Уверенности нет. 	Сам я находился в таком же положении. Оставалось только слушать дальше, о чем толковали за дверью. 	Говорил Груздь - словно по нашему заказу: 	- ...хотелось бы знать, в чьих интересах вы работаете. 	- Ради блага человечества, доктор. 	- Любопытно. По-вашему, мешать мне поставить открытие на поток значит - блюсти выгоду человечества? 	- Напротив. Мы хотим только одного: чтобы люди во всем мире смогли воспользоваться вашим открытием как можно скорее. 	- Странная логика. Задерживаете - чтобы ускорить? 	- Доктор Груздь, вы ведь не только великий ученый, но и большой деловой человек, это нам хорошо известно. И поэтому прекрасно понимаете: пока ваши конструкции пройдут в России тернистый путь от опытного до массового производства, утечет очень много времени. Гораздо больше, чем могло бы пройти, если бы этим процессом занялись всемирно известные транснациональные фирмы. 	- Пусть покупают лицензию. 	- Доктор, я уверен, что вы в курсе событий: ваше открытие запатентовано в России, но сделать это на Западе вы еще не смогли. 	- Теперь я понимаю, кто совал нам палки в колеса... 	- Интерес нашей фирмы, доктор, в данном случае является и выгодой всего мира. Для нас не существует недостижимого. Хотите пример? Пожалуйста: для того, чтобы привлечь к работе вас, пришлось купить на корню целое Бюро ОПС - и мы сделали это, не считаясь с расходами. Теперь вы поверите, если я пообещаю: мы сделаем все - с нашей технологической базой - не в два, а может быть, в двадцать раз быстрее, чем созданная вами компания. Даже при поддержке вашего правительства, у которого есть желание, но нет денег. 	- Но я-то не заинтересован в том, чтобы мои конструкции реализовались у вас. 	- Вы ошибаетесь. Потому что у вас будет твердо оговоренный процент доходов от производства этого изделия. И не во сне, а наяву. Мы уже здесь сможем подписать контракт или обязательство... 	- Кью-контракт? Это очень смешно. 	- Мы сделаем это в ПМ - как только вы проснетесь. 	- Но к тому времени идея и технология будут уже известны вам? 	- Нам нужны гарантии. В конце концов, все совершенно естественно: вы ведь передадите нам все это здесь, во сне - почему мы не можем ответить тем же? 	- Вы знаете, почему. В вашей команде - пятеро ученых, я узнал их, потому что встречал раньше - в яви. У них прекрасная память, и они будут запоминать не механически, а с полным пониманием сути дела. Конструкцию можно перенести в памяти из Пространства Сна в явь. Контракт - нельзя. Я могу предложить вам другой вариант. 	- Слушаем со вниманием. 	- Вы позволяете мне беспрепятственно проснуться. 	- Только-то? Теперь вы, доктор, предлагаете смешные вещи. 	- Я еще не договорил. Там мы с вами встречаемся. Подписываем контракт. И вы сможете получить искомое. 	- Вы уверены, что захотите передать нам... 	- Вы ведь получите документ! Не в моих интересах будет, чтобы о нем узнали. А кроме того... Вы же не думаете, что я смогу весь остаток своей жизни - надеюсь, он будет достаточно велик - обойтись без сна? А здесь, в ПС, я всегда буду находиться в сфере вашей досягаемости. 	- Да - если только вам не придет в голову обратиться к нашим коллегам из московского Бюро. Они, возможно, захотят обеспечить вам охрану в Пространстве Сна на все времена. А если не захотят, то им прикажут... 	Слушать было интересно, но меня интересовали и другие дела. Я повернулся к Боричу: 	- Ты давно тут? 	- Добрался, во всяком случае, раньше, чем они. 	- Слушай... С ними не было девочки? 	Борич усмехнулся: 	- Вряд ли они прибыли сюда, чтобы развлекаться. 	- Да я о другом. Девочки, моей дочери? 	Он едва не прикусил язык: 	- Что с нею? 	- Последняя информация: она спит слишком долго. 	- Ты думаешь?.. 	- Да. Так была она или нет? 	- Разумеется, нет. Неужели я не сказал бы тебе сразу? Ладно, закончим здесь - сразу же займемся ею. 	- Спасибо. Каким образом тебе удалось тут опередить всех? 	- Повезло еще в Аиде. Туннель Узла открылся как раз там, где стоял я. Окажись ты на моем месте - тебе повезло бы точно так же. 	- Постой... Не тот ли Туннель, в который угодил тот парень? 	- Степ? Тот самый Туннель. И снова - тот же Степ. Только на этот раз он направлялся в обратную сторону. Забавный паренек. 	- Надеюсь, ты помог ему? 	- Можно и так сказать. 	- Мне нужно было, чтобы он добрался до Института. Я сделал его моим курьером и передал... 	Борич сделал большие глаза: 	- Он не сказал об этом ни слова. Наоборот, всячески показывал, что в явь ему пока очень не хочется. Объяснил, что ему по не зависевшим от него причинам не удалось выполнить задание, и ему нужно хоть что-то сделать здесь, чтобы его не выгнали. 	- Ты хочешь сказать, что он... 	- Здесь. Я притащил его без малого на собственном горбу. Не хотелось оставлять парня на произвол судьбы. Он не слишком приспособлен к нашему делу. Хотя вообще-то может постоять за себя - в драке, скажем. Но Туннель оказался для него слишком сильным противником. 	- И он сейчас... 	- Я оставил его... - начал было Борич. И тут же прервал сам себя: - Да вот он! 	И действительно - в дверную щель видно было, как в освещенной комнате - в дверях в противоположной ее стене - появился тот самый парень, о судьбе которого мы только что толковали. 	Он вошел, остановился, недоуменно огляделся, не понимая - или притворяясь, что не понимает, куда он попал. 	Я приник к щели и увидел, что на Степа были уже направлены два пистолета. Борич смотрел поверх моей головы. 	- Ничего, - прошептал он. - Они же сами установили здесь, в замке, частичный блок. Эти штуки не фурычат. Стрелять можно только на вольном воздухе. Зато здесь - простор для рукопашной... 	И в самом деле: боек щелкнул, но выстрела не произошло. Зато Веник, похоже, успел прийти в себя и уже находился в стойке. 	- Трое на трое, - прошептал я. 	- Годится, - так же тихо отозвался Борич. 	- Раз, два... 	И мы - я пригнувшись, Борич во весь рост - ворвались в комнату, где трое сидевших напротив Груздя только начали подниматься со стульев. 	Но - и это было весьма странно - наше появление, как нам показалось, их почти не заинтересовало. И смотрели они не на нас, а в противоположную сторону: в окно. 	Я тоже невольно перевел глаза в ту сторону. Не к окну, выходившему на озеро, но к противоположному, из которого виднелся прилегавший к замку парк. 	Там мелькали тени. Беспорядочно перебегали, и, судя по множеству возникавших огоньков, стреляли. И предмет их внимания и страха был виден достаточно ясно. Не один предмет; я успел насчитать их не менее семи. 	Тяжелые боевые машины медленно приближались к дворцу. Танки казались еще страшнее оттого, что двигались совершенно бесшумно. Мне никогда не приходилось видеть бесшумный танк. Но тут они были. 	Танки-призраки атаковали столь же призрачных защитников замка Шенонсе. Бесшумно работали моторы, бесшумно вылетали из стволов пули. Уже через секунду я перестал удивляться. Один из танков повернулся ко мне бортом, и я увидел номер на его башне. Это был тот самый номер 203, который я заметил на одном из танков полка, увиденного мною на марше, когда я находился в Узле. В машинах сидели и шли цепью вслед за ними постоянные обитатели Пространства Сна - люди, не раз уже убитые здесь, а задолго до того убитые там, в Производном Мире, в давней и жестокой войне. 	Зрелище было настолько необычным даже для профессионалов, что и мы с Боричем, и медленно опускавший руки Степ, и люди, которых мы собирались атаковать, - все стояли неподвижно, не в силах отвести глаз от призрака войны. 	Мы очнулись только тогда, когда прозвучали уверенные шаги и в комнате появился Минаев. Увидев его, я даже не удивился. Понимал, что он непременно должен был появиться здесь. 	Минаев сказал, обращаясь к нашим противникам: 	- Советую капитулировать, господа. Как это только что сделало ваше войско. Хотя размышлять тут не о чем, даю вам одну минуту. 	Пока текла эта минута, я успел приблизиться к нему, чтобы спросить: 	- Где ты перехватил армию? 	Он слегка усмехнулся: 	- Помог твой приятель. Приказал комдиву отклониться от маршрута и помочь нам. 	Я понял, о ком он. Но для верности переспросил: 	- Дремин? 	- Это его люди. Они попали сюда при нем и навсегда останутся преданными его имени. Тут мы ничего уже не можем поделать. Да и вряд ли нужно. 	Я кивнул. Это и на самом деле было не нужно. Я лишь сказал: 	- Как только он согласился? 	- Наверное, нашел в таком обороте какую-то пользу для себя. Может быть, что-то в нашем будущем? 	Минута на размышления закончилась. И все трое собеседников Груздя разом кинулись на нас. Видимо, с мыслью о капитуляции они так и не смогли смириться.
 Я БЫЛ ИМ ТРИ ГОДА
 	Все три наших противника были уже аккуратно упакованы: в ближнем бою, как выяснилось, они изрядно уступали нам. Борич со Степом отправились вниз - чтобы нейтрализовать ученых и немногих остававшихся там боевиков, помощью которых пользовались наши противники: разношерстный сброд, набранный по редко посещаемым закоулкам Пространства Сна, где ютились никогда не имевшие имен вояки, вроде гвардейцев кардинала или отрицательных героев множества триллеров моей эпохи. Мы остались с Груздем втроем: Минаев, Борич и я. 	Мне хотелось поскорее закончить дело, чтобы броситься на поиски дочери. И я не стал разводить с профессором дипломатию. 	- Итак, мы вас нашли, профессор. Попрошу вас ответить на несколько вопросов прежде, чем вы вернетесь в мир яви. 	Слегка улыбнувшись, он покачал головой: 	- Я не собираюсь возвращаться в Производный Мир - во всяком случае, в тот, который вы подразумеваете. 	Настал мой черед ухмыльнуться: 	- Вы и меня будете убеждать в том, что вы не профессор Груздь? Совсем другое лицо? 	Он утвердительно кивнул: 	- Именно это я и говорю. Однако... 	- Профессор, перестаньте... 	Подняв руку, он заставил меня остановиться на полуслове. 	- Однако, хотя я не Груздь, но я был им почти три года. И у меня есть свидетель того, что дело обстоит именно так. 	Он кивком указал на Минаева. Бывший шофер улыбнулся и проговорил: 	- Совершенно верно. 	Впервые я не нашелся, что сказать. 	- Прикажете понять вас буквально?.. - только и пробормотал я. 	- Совершенно буквально. Два с лишним года я играл его роль. Жил в его теле. Но этому пришел конец. Меня отзывают. 	- То есть как... Куда? 	Вместо него ответил Минаев: 	- Домой. В нашу явь, не в вашу. 	- Откуда же вы? 	Мнимый Груздь пожал плечами. И сказал лишь: 	- По меркам яви - издалека. 	- Из другого миникона? 	- Макрокона. Просто мы там тоже были заинтересованы в результатах того, что происходит у вас. Пришлось немного вмешаться. 	Я не справился с острейшим приступом любопытства: 	- Заинтересованы? Тоже хотели... воспользоваться результатами? Как вот эти ваши недавние преследователи и собеседники? 	Он покачал головой: 	- Сейчас это нужно вам. Но впоследствии... это сыграет немалую роль в овладении способами влияния на реализацию макроконов в Производном Мире. Это будет своего рода возможностью заказывать будущее; а двигаться всегда легче, когда цель путешествия уже видна. 	- Нельзя ли подробнее? 	- Об этом - нельзя. О Грузде, как человеке - думаю, что можно - в разумной степени. Видите ли, настоящий Груздь был на пороге открытия. Мы лишь наблюдали. И все более убеждались в том, что последнего шага он не сделает. 	- Не тот уровень знаний? 	- Знаний у него хватало. Но был подсознательный порог, через который он не мог переступить. И это ему мешало. 	По моему молчанию он понял, что я все еще не разбираюсь в теме. 	- Вам случалось бывать у меня... вернее, у него дома? 	- Д-да... 	- Вас не удивил подбор политической литературы? 	- Откровенно говоря - да. 	- По нему можно сделать однозначные выводы о его социально-политических симпатиях и антипатиях, верно? 	- Без усилий. Но почему такой человек, как он, в наши дни... 	- Вы знаете его биографию? 	- Нет. В яви она везде стерта. Это он... Нет, вы? 	- Это я. 	- Зачем? 	- Когда он проснется, ему не нужно будет, чтобы кто-нибудь догадался об этом - теперь, когда всех интересует его судьба - и он сам. А ведь все дело заключается именно в биографии. Свое отношение к минувшей эпохе он унаследовал от родителей. 	- Ну, допустим. И что же? За убеждения не карают. Он может в душе обожествлять кого угодно... 	- Не совсем верно. Он обожествлял те времена подсознательно и понимал - это было уже не подсознание, вернее, не только оно, - что работает на благо общества, которое в большинстве своем наотрез отказалось от того прошлого, от его людей, событий, героев... Получалось, что он работает против самого себя. И справиться с этим оказалось выше его сил. Он очутился в тупике - не научном, а психологическом. И своими силами не мог из него выбраться. 	- И вы решили заменить его? 	- Мы были вынуждены. Мы решили его вылечить, но дело не должно было останавливаться: в России остановка - это конец. Но такие болезни не лечатся таблетками, даже гипнозом не лечатся. И вот мы однажды перехватили его - и поместили в тот миникон Пространства Сна, в котором он только и мог вылечиться - но не сразу, далеко не сразу. Мы же воспользовались его телом, в которое вошел я. Хотя в числе кандидатов был и Минаев. 	- И сейчас настоящий Груздь... 	- Думаю, что теперь он уже где-то очень близко. Он вернется; иными словами - проснется здоровым. И дело продолжится. 	- Получается, что открытие - не его? 	- Целиком его. Он ведь знал, какой шаг нужно сделать последним; просто не мог решиться на него. Я не внес ничего своего, да и не мог бы при всем желании. Я служил, если угодно, лишь каналом связи между ним - находившимся там, куда мы его поместили, - и вашей явью. А Минаев - пусть он продолжает так называться - охранял и меня здесь, и Груздя - там, куда мы его направили: без помощи там он скорее всего пропал бы. Зато там, в тех условиях, знаете ли, разум его работал с высочайшей продуктивностью - иначе там нельзя было спастись. Все сделал он сам. 	- Но, вернувшись, он не узнает... Он растеряется... 	- Ничуть. Я же сказал: я служил каналом связи. Я не полупроводник и не улица с односторонним движением; связь была двусторонней. Еще вопросы? 	- Вопросов много... - проговорил Борич медленно. 	И мы стали задавать их. А он - отвечать. Хотя и не на все. Не так уж редко он отделывался словами: 	- Это преждевременно. 	Или: 	- У вас пока еще не поймут этого. Так что нет смысла. 	Не менее трех раз он решительно заявил: 	- Ну, все. Хватит. 	Но мы с Боричем не унимались. 	Когда все же пришел конец - не вопросам, конечно, а его времени, я покачал головой, а Борич проговорил: 	- Рассказать - никто не поверит... 	- Ну, кто-то из ваших специалистов поверит. А другим и не надо рассказывать. Что же касается вашей работы - вы просто найдете его. А уж Груздь сам знает, что ему говорить и что делать. Будьте уверены. 	Неожиданно он сладко потянулся: 	- Наконец-то. Еще чуть-чуть - и я проснусь у себя. В моей яви. Подниму голову и увижу... 	Счастливо улыбаясь, он умолк. Я перевел взгляд на Минаева; тот улыбался так же мечтательно. Я не вытерпел: 	- Вы увидите... что? Да постойте! Скажите хотя бы: где же настоящий Груздь? В какой стороне искать его? 	Ответа не было. Как не было больше и этих людей. Если, конечно, они были людьми. 	Впрочем, какая разница? В Пространстве Сна все равны. 	Зато прямо передо мной оказался другой человек - тот, кого я уж никак не ожидал увидеть здесь. 	- Здравствуйте, дрим-драйвер, - четко выговорил капитан Халдей. 	- Капитан? Каким образом?.. 	- Неважно, - сказал он. - Слушайте внимательно, дрим-драйвер. Вас ждут в Большом Карпатском переулке. Те, кого вы так хотите увидеть и вернуть в явь. Знаете, как попасть туда? 	- Знаю, - механически пробормотал я. 	- Со своей стороны могу лишь поблагодарить вас - за то, что вы правильно поняли меня, когда я был вынужден сыграть невыигрышную роль. Тогда иного выхода не было. 	- Послушайте, капитан... 	Но он исчез мгновенно, словно его здесь и не было. 	- Ты понял? - на всякий случай спросил я Борича. 	- Понял. Поехали!
 МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА
 	Мальчику было лет двенадцать. Он шел по узкому переулку, прижимая локтем к боку старую, затрепанную детскую книжку. Мальчик то и дело, боязливо оглядываясь по сторонам, съеживался и отводил глаза, когда его касался чей-то случайный взгляд. Человек, который привел его сюда, тот, что носил погоны с капитанскими звездочками, внезапно исчез, и мальчик остался в одиночестве. Вокруг все было знакомо и чуждо; знакомо - потому что он родился здесь и успел прожить несколько лет, чуждо - потому что здесь не осталось больше ничего и никого своего, близкого или, думал он, хотя бы дружеского. Да и все-таки многое было иначе: вместо булыжника - асфальт, водоразборная колонка, стоявшая прежде вот тут, бесследно исчезла, так же, как старые дома, занимавшие тогда всю левую сторону. 	Он шел, сам не зная, куда идет и почему вообще оказался здесь. Потом что-то - изнутри - заставило его остановиться и поднять взгляд до уровня второго этажа. Глаза его нашли два крайних окна слева; одно было двух-, другое трехстворчатым. Эти окна он видел много раз - внутренним взглядом, находясь очень далеко отсюда и утратив уже веру в то, что когда-нибудь сможет смотреть на них наяву. Здесь он жил, здесь все они жили - до тридцать седьмого. Два этих окна были их окнами; два других выходили на противоположную сторону, во двор. Двор помнился ему так же четко, как переулок, и квартира, и все, что тогда стояло в ней; но давно уже - с того самого года - здесь жили совсем другие люди. Они не знали его и не хотели знать. Они никогда не были в Заполярье, в зоне, а если и были, то не зеками, а теми, кто охранял злейших врагов народа. Не мерзли и не гибли на лесоповале, не задыхались и не умирали от недоедания в угольных шахтах, но в теплых полушубках и с винтовками стояли или расхаживали, следя за порядком. Весь мир в представлении мальчика делился на две, только на две общности людей: охраняемых, заключенных - и тех, кто их заключал и охранял. Кому где быть - решала судьба; она казалась мальчику чем-то вроде свернутой бумажки с написанным номером, которую вытаскивали из чьей-то серой замызганной ушанки. Не там, не в зоне - где-то совсем в другом месте, но все происходило именно так. Потому что иного повода для того, чтобы оказаться по ту или эту сторону, он не знал. 	Он сам не был в той зоне, но всего лишь в специальном детдоме для детей врагов народа, и ни леса, ни угля там не добывали. Но каким-то образом, неведомым ему сейчас способом он ухитрился побывать и в лесу (где была мать), и в шахте (там до последнего своего дня трудился отец), находился с ними рядом и даже сам водил пилой и долбил породу кайлом, и это - как ему сейчас казалось - продолжалось очень долго, дольше, чем он вообще жил на свете. Дольше жили, может быть, только его глаза; если бы сейчас кто-нибудь заглянул в них, то встретился бы с усталым, но твердым взглядом много повидавшего и еще больше передумавшего человека. 	Он все стоял и смотрел на окна, ощущая, как внутри его происходит странное раздвоение: проходят все эти страшные картины, порождающие ненависть к прошлому и ко всем словам и действиям, из которых это прошлое выросло, - но проходят, как бы скользя по сознанию того, что вот именно с ним, лично с ним, и с его родителями ничего подобного никогда не происходило, и те времена, а также последующие, еще несколько десятилетий, более полувека, были для всех них благоприятными, и родители его занимали в этом мире видные и полезные посты, и во благовремении опочили вполне достойно и в приличных условиях, и сам он всю жизнь пользовался многими привилегиями, сыгравшими, быть может, немалую роль в том, что он стал тем, кем в конце концов стал. Сейчас - и не только сейчас, но уже многие годы - сознание этой двойственности обитало в нем и порою делало жизнь совершенно невыносимой - хотя внешне все выглядело более чем благополучно; оно заставляло его все глубже уходить в работу - и оно же мешало эту работу завершить... 	Он вдруг резко, со страхом, повернулся: ему показалось, что к нему приближается охранник или, может быть, воспитатель; мальчику не было вполне ясно, каким образом он оказался здесь: выпустили его, или, может быть, он бежал - и тогда его сейчас же схватят и вернут туда, куда он никак не хотел возвращаться. 	Но это оказался не охранник и даже не милиционер; это была незнакомая девочка - примерно его возраста, она выглядела, как это чаще всего бывает, немного старше. И, возможно, поэтому оказалась более смелой, хотя взгляд ее выдавал некоторую растерянность. 	- Здравствуй, мальчик, - произнесла она с излишней решительностью, словно это было не пожелание, а приказ. 	- Здравствуй, - ответил он тихо. 	- Пожалуйста, помоги мне. 	- А как? - спросил он, удивившись. 	- По-моему, я заблудилась. Во сне. 	- Это Большой Карпатский переулок, - сказал он, не задумываясь. - Был еще Малый, но сейчас его уже нет. А ты где живешь? Куда тебе нужно попасть? 	- Мне нужно проснуться, - ответила она. - Но кто-то мешает. Я уже давно хожу тут по переулкам и никак не могу выйти. А мне давно пора вставать. 	Мальчика ничуть не удивило то, что для того, чтобы проснуться, девочке нужно было почему-то выйти из этих переулков, знакомых ему сызмальства. Не показалось странным и то, что она считала себя спящей, хотя все делала, как бодрствующий человек. Не показалось - потому что все это каким-то образом относилось и к нему. 	- По-моему, я тоже заблудился, - проронил он. - И блуждаю куда дольше твоего. 	- Ты тоже не знаешь этих мест? Но мы в Москве? 	- Конечно. И пройти здесь я могу с закрытыми глазами. Я заблудился внутри себя. Давно. И побывал в разных местах. А теперь, кажется, увидел выход. 	- Ты тоже спишь, - заявила она уверенно. - Мы все тут спим. И, значит, нам пора проснуться. Только выйдем отсюда! Мне пора в школу. 	- Ты такая и есть - наяву? - полюбопытствовал мальчик. 	- Какой же мне быть еще? А ты разве нет? 	Он покачал головой: 	- Наяву я совсем другой. Был. Я очень долго не просыпался и не совсем уверен, каким стал теперь. Но не таким, каким был. 	- Как это интересно! - воскликнула девочка. - Пойдем, я боюсь, что папа уже волнуется. А твой? 	- У меня нет папы, - вздохнул мальчик. - Но там, где он сейчас есть, он тоже волнуется... Погоди... Я помню: мы с ним виделись - недавно, тут. И поспорили. Он стоял на своем. Но на этот раз не смог убедить меня. 	- Да мы пойдем когда-нибудь? - нетерпеливо спросила девочка, топнув ногой. - Мне нужно еще собрать книжки... 	- Мне тоже, - сказал он. - Чтобы многое выкинуть. Или сжечь. Если время позволит: очень много работы. Ну, пошли. 	- А мы не заблудимся снова в этих переулках? 	- Нет, - уверенно ответил он. - Я чувствую, что кто-то снял блок. Ты разве не ощущаешь? 	- Н-нет, - ответила она. - Но если кто-то снял блок, то это мог быть мой папа. Он это умеет. Дай руку, чтобы ты не потерялся. 	Они зашагали, взявшись за руки: так было надежнее. И вдруг мальчик снова резко остановился: страх заставил его. 	- Смотри! Они идут к нам! 	- Ну и что? Ты боишься людей? 	Мальчик с опаской глядел на двух приближавшихся. 	- Какой ты трус! - проронила она насмешливо. - Это просто люди. Хотя... Нет, не просто! Это папа! И дядя Борич... Папа! Я здесь! Папа! 	Взрослые бросились к ним...
 	- Дочка! - сказал я. - Ну, заставила ты нас побегать! 	- А вы, профессор, еще больше, - добавил Борич. - Но теперь все в порядке. Пора вставать. Думаю, вы выспались на всю жизнь вперед. В яви вам теперь ничто не грозит. 	- А те, что искали меня... и его? 	- С ними все ясно. Они больше не помешают. 	- Хорошо бы, - промолвил Груздь. - Скажите, а он? 	- Вернулся к себе домой, - успокоил профессора я. 	- Он объяснил вам - что-нибудь? Об их заинтересованности и так далее? 	- Да, - ответил я. - Кое-что. 	- Рассказывайте, - потребовал он. - Немедленно! 	- Расскажу, - заверил я. - Только в другой раз. Last-modified: Thu, 16 Nov 2000 20:39:56 GMT

URL: https://lib.co.ua/old/lover/mihaylov/MIHAYLOV.jsp