Жанр: Электронное издание
Bersen08
...ействительный статский или даже действительный тайный советник и полный
генерал. Ведь ваше ведомство военное? Я в этом не очень разбираюсь, но вот папа дружил
с начальником. Николаевской железной дороги, так тот был камергер императорского
двора. Папа тоже имел какой-то чин, потому что он ведь был профессор университета, но
что за чин, я позабыла.
- Ваш папа умер? - спросил Константин.
- Почему вы решили? - удивилась Ася и тут же догадалась: - А, оттого, что я сказала
"был"? Но это я про его чины сказала. Моя мама умерла еще в тринадцатом году. А папа
жив, к счастью.
- Он здесь, в Москве?
- Нет. - Константин расслышал в Асином голосе напряженные интонации. - Не здесь.
- А где?
Он сам не понимал, зачем так упорствует в своих расспросах. Ему совершенно не было
дела до Асиного отца, но ее очевидное нежелание рассказать о себе даже такую малость
почему-то сердило.
- Он... в Литве, - как-то торопливо и неохотно" проговорила Ася.
- Он что, литовец? - удивленно спросил Константин. - Разве у вас литовская фамилия?
Или это по мужу?
- Нет, не по мужу, - улыбнулась Ася. - Мне и в голову не пришло бы выйти замуж.
Зачем? И папа, конечно, не литовец. Он прямой потомок того генерала Раевского, который
герой войны с Наполеоном. Да ведь и вы, Костя, может быть, прямой потомок генерала
Ермолова - того, кавказского?
- Не думаю, - ответил Константин. - Отец, правда, был дворянин, но ему
потомственное дворянство пожаловали вместе с орденом Владимира, так что с Алексеем
Петровичем он, скорее всего, даже не дальний родственник, а просто однофамилец. Так
почему же ваш папа в Литве? - вернулся он к своему вопросу.
Она молчала - шла рядом и больше не заглядывала ему в глаза с этим своим чудесным
ожиданием.
- Неужели вы боитесь меня, Ася? - тихо спросил Константин. - Я ведь... Все-таки я
даже не чекист, - сердито "добавил он.
- Ах, разве можно сейчас понять, кто чекист, кто нет? - воскликнула Ася и тотчас
смутилась: - Извините, я не хотела вас обидеть... Впрочем, возможно, это у вас считается
комплимент, если назовут чекистом. Мой папа в Литве, потому что туда оказалось
возможно достать визу. - Она наконец взглянула на Константина - чуть снизу, потому что
едва доставала ему до плеча, но прямым, немного дерзким взглядом; дерзость ее выглядела
беспомощной. - Потому что литовский посол Балтрушайтис, очень хороший поэт, многим
помог уехать. И папа тоже уехал со своей женой - сразу, как только... все это произошло. А
вас я нисколько не боюсь! - с легким вызовом в голосе сказала она.
- Я вас тоже.
Константин произнес это с таким серьезным видом, что Ася засмеялась.
- У вас опять глаза стали лихие, Костя, - заметила она. - Вот только сейчас, впервые за
весь день. Как тогда, когда вы только-только оправились после горячки, помните? Вам не
идет быть начальником, а идет быть молодым и бесшабашным! - заявила Ася. - Это более
в вашей природе, по-моему. И мне, знаете, очень жаль, что вы решили делать такую
карьеру.
- Я вовсе не решил делать карьеру, - пожал плечами Константин. - Так сложилась моя
жизнь, потому что я такой, а не другой. Да ведь теперь и у всех так, Ася. Разве, например,
вы сами решили, как сложится ваша жизнь в последние годы?
- Ну, я... - покачала головой Ася. - Я и прежде не многое решала, больше плыла по
течению. Хотя не совсем! - вдруг вспомнила она. - Папа, конечно, был против того, чтобы
я выступала в кабаре. Но я его все-таки не послушала и настояла на своем. Он мне даже
студию снял отдельно от себя. Вот эту, в которой я... в которой мы все теперь живем.
Потому что он не выносил богемного образа жизни - называл это жизнью напоказ, -
объяснила она.
- Ваш папа разумный человек, - улыбнулся Константин.
- Ну и что? - пожала плечами Ася. - Да, разумный, и я его, конечно, люблю. Но жить
так, как он, я ни за что не смогла бы. Это ведь очень скучно, Костя! Все так размеренно,
каждый шаг расписан... Я потому с ним и не поехала, - объяснила она. - Представила,
какая там, в Литве, у меня при нем будет жизнь, и не поехала. Не то чтобы мне нравилось,
как я теперь живу, но все же... "Шутки богов" все-таки хорошее кафе, у нас все поэты
бывают, и художники тоже. Недавно выступал Маяковский и, знаете, мне он очень
понравился. Хотя это теперь дурной тон, чтобы нравился Маяковский - это из-за его
пролетарских игр. Но что же делать, ведь у него талант!
Она произнесла это с таким пылом, что Константин улыбнулся и на мгновенье
коснулся рукой ее руки. И сразу почувствовал, как по его руке словно электрическая искра
пробежала.
- Я верю, Ася, верю, - сказал он, поспешно отводя глаза и убирая руку. - Конечно,
должно быть прекрасное кабаре, если вы в нем выступаете. А какой у вас теперь номер,
опять кринолины под восемнадцатый век? - спросил он.
- Нет, я пою песенки на стихи Кузмина, - улыбнулась Ася. - Или даже совсем простые
песенки. То есть совершенно простые, из моей музыкальной шкатулки! Без кринолин,
прямо вот в этом платье, которое теперь на мне. Выглядит очень безыскусно, но мне все
же кажется, что такая простота дорогого стоит. Я даже думаю, что мое мастерство,
возможно, возросло, - чуть смущенно добавила она.
- Не сомневаюсь, - с тем же выражением, которое Ася называла лихим, кивнул
Константин. - Даже уверен в этом. А спойте мне что-нибудь, - вдруг предложил он.
- Прямо сейчас? - засмеялась Ася. - Вот здесь, посреди улицы?
- Но вы же богемьенка! - подбодрил ее Константин. - Богемьенка, кабаретьерка -
неужели не споете простую песенку только оттого, что на улице? Кабаре ваше сегодня ведь
закрыто, - привел он последний довод, - а завтра я опять уйду на службу и неизвестно,
когда вернусь.
- Ах, да конечно, спою! - воскликнула Ася. - Думаете, для меня имеют значение
условности?
Она остановилась прямо напротив губернаторского дома, посреди площади, с которой
совсем недавно убрали памятник Скобелеву, и, глядя в смеющиеся Константиновы глаза,
пропела:
В лунном сияньи ранней весною
Вспомнились встречи наши с тобою...
Динь-динь-динь, динь-динь-динь - юный голос звенит.
Этот звук, нежный звук о любви говорит
Голос у нее был... Не только юный, но и тот самый, про который говорят, что он берет
за душу. Невозможно было объяснить, как это получалось: он был не особенно сильный,
Асин голос, и пела она действительно безыскусно, и слова песенки даже казались
банальными. Но, соединяясь вместе, ее голос, и мелодия, и слова звучали так, что у
Константина перехватило дыхание.
Ася замолчала, опустив руки, словно от усталости, и глядя на него с тем ожиданием,
которое будоражило ему душу не меньше, чем ее пение. И, словно отвечая этому
молчаливому ожиданию и тому, что звучало в ее голосе, Константин взял Асю за плечи,
притянул к себе и поцеловал в губы, на которых еще не остыла мелодия.
И это оказалось так хорошо, так... долгожданно, что даже не верилось: неужели он
впервые подумал об этом всего лишь какой-нибудь час назад, неужели это не было
главным желанием всей его жизни?
Такие мысли были тем более странными, что Константин совершенно точно знал: ни
одна девушка, даже если бы она была прекрасна, как Нефертити, и имела божественный
голос, не могла составлять главного желания его жизни. Да и не главного, пожалуй, не
могла бы. Он рано остался один и рано понял, что привлекателен для женщин - то ли
просто вследствие своей наружности, то ли оттого, что испытывал к ним постоянный
веселый интерес. А может быть, им передавалось то, что Ася назвала в нем лихостью и
что, наверное, многие женщины читали в его глазах. Раньше читали - когда он был
гимназистом, потом студентом да еще, может быть, в самом начале войны, когда его
только-только призвали в железнодорожные войска. На нем ладно сидел студенческий
мундир, так же ладно сидела военная форма, хотя бы и солдатская, положенная
вольноопределяющемуся. А три Георгиевских креста и вовсе, как томно заметила одна
барышня, с которой он познакомился в шестнадцатом году в местечке Смолевичи, "давали
неотразимый шарм"...
Но все это было давно - так давно, что ему уж и не верилось: неужели это говорилось о
нем и неужели это ему интересны были милые уездные барышни, и он старался
произвести на них какое-то впечатление?.. К тому времени, когда судьба занесла его в
Оршу и сделала в этом городке едва ли не главным начальником, потому что
железнодорожный узел здесь был стратегический, а значит, от начальника этого узла
зависело очень многое, - к тому времени Константин уже относился к жизни не так, чтобы
подыгрывать томным вздохам прелестных барышень. Да и барышень, кажется, в разгар
гражданской войны уже не осталось, а если остались, то они не кокетничали с красными
военными начальниками, а обходили их за версту. Отношения с женщинами строились у
начальников просто, без затей, и Константин не был в этом смысле исключением.
Поэтому то ощущение долгожданного счастья, которое он испытал, едва только
коснулся губами Асиных губ, и которое не утихало, а наоборот, становилось все сильнее,
пока он целовал ее, - поразило его душу, перевернуло ее, и он почувствовал, что у него
перехватывает горло.
- Настя!.. - выговорил он, задыхаясь. - Настенька!..
Он и сам не знал, почему вдруг назвал ее так. Это имя ничем не было ему дорого, оно
пришло в голову - или, может быть, в сердце? - прямо сейчас, посреди людной
праздничной улицы, о существовании которой он забыл, целуя Асю.
Она сначала тихо ахнула, но совсем коротко, лишь в то мгновенье, когда он уже обнял
ее, но еще не успел поцеловать. А потом ответила на его поцелуй и сама обняла его -
обвила руками шею, легко, тревожно коснулась пальцами затылка... Тревога никогда не
исчезала в ней, и эта смесь счастья и тревоги, которую Константин чувствовал во всем
Асином существе, просто сводила его с ума.
Они не знали, что делать, когда поцелуй все-таки закончился, и отпрянули друг от
друга, потрясенно друг на друга глядя.
- Настя! - повторил Константин, дыша так тяжело, словно не целовал девушку, а
разгружал вагоны. - Я... Извините, Ася...
Она вдруг засмеялась, но засмеялась как-то так, что в ее смехе совсем не слышалось
насмешки, а слышалось только счастье. И этот ее смех оказался для Константина
спасительным - по крайней мере, он тоже смог улыбнуться и понял, что в силах даже
разговаривать с нею. А минуту назад он не представлял, что же теперь делать, и неужели
делать вид, будто ничего не случилось, и просто болтать с Асей о том о сем, когда на
самом деле хочется одного: немедленно вернуться с нею домой...
- Какой вы все-таки смешной, Костя! - сказала она. - Неужели вы и правда красный
тайный советник и полный генерал? В вас порою вдруг появляется что-то такое
мальчишеское, что я чувствую себя не моложе, а старше вас! Поцелуйте меня еще раз, -
скомандовала она богемьенским тоном. - А то я вас сама поцелую, а это, может быть, все
же покажется вам неприличным.
Он засмеялся и поцеловал ее - теперь уже не задыхаясь от счастья, а чувствуя, как оно
щекочет ему нос. Они зачем-то прошли еще немного вперед по Тверской, потом
остановились, опять обернулись друг к другу, и Ася сказала, глядя на него снизу вверх
тревожно блестящими глазами:
- Пойдемте домой, Костя. К чему нам делать вид, будто мы этого не хотим?
Глава 10
- А фейерверк! - вдруг воскликнула Ася, садясь на кровати. - Вечером ведь ожидали
фейерверк, ты помнишь?
- Я помню только про ракеты. - Константину жаль было, что она села и поэтому
перестала целовать его плечо, прихватывая маленькими острыми зубами. - Фейерверк -
это как-то слишком уж роскошно.
- Но почему? - Она покачала головой; нежные каштановые завитки затрепетали у
висков. - Ведь прошло уже почти четыре года после этого переворота, и должно же все
как-то наладиться? Может быть, теперь все уже будет... как-нибудь по-другому?
Он знал, что по-другому будет еще не скоро, а того, что она понимает под этим словом,
не будет вообще никогда. Но объяснять ей этого не стал - не хотел, да и не объяснишь.
- Для фейерверка еще рано, - сказал Константин. Пусть думает, что он имеет в виду
время суток. - Мы пойдем смотреть, пойдем, - добавил он успокаивающе. - Только чуть
погодя, Ася, хорошо?
Сказав это, он взял ее за руку, за тонкое гибкое запястье, и потянул к себе. Ася
засмеялась - снова тем невозможным смехом, от которого у него голова туманилась, - и, не
сопротивляясь, подалась к нему. Всю свою одежду и даже белье она сняла сразу же, как
только, стоя рядом с его обширной кроватью, они на мгновенье перестали целоваться.
Константин тогда принялся было неловко расстегивать цепкие крючочки на ее простом
черном платье, но она тут же сделала все сама, и сделала даже больше, чем он ожидал:
сбросила с себя и платье, и какие-то кружевные легкие лоскутки... И осталась совсем
обнаженная, просто ослепительно голая, и такая соблазнительная, что он хрипло застонал,
притягивая ее к себе, и длинно вздрогнул всем телом.
И вот теперь она снова приникла к нему, уже в который раз за то время, что они
провели в его кровати. Но в этот раз, как и в каждый предыдущий, приникла как-то поновому,
совсем по-другому, чем он ожидал. Тело у нее было бледное, долго не знавшее
тепла и солнца, а на узких, таких же гибких, как и все тело, плечах уже алели следы от его
поцелуев. Может быть, Константин постеснялся бы целовать ее так яростно, с такими до
бесстыдства явными следами нетерпения и желания, но Ася отдавалась ему так страстно,
что через пять минут близости с нею он забыл о таких пустых и вялых вещах, как
бесстыдство.
Умом, головою он понимал, что эта Асина раскованность, может быть, есть следствие
ее представлений о том, что современный человек не должен стыдиться своего тела, или
еще каких-нибудь богемьенских ее представлений. Но голова очень мало участвовала в
том, что с ним происходило. Голова была просто той частью тела, которая позволяла ему
целовать Асину грудь, и живот, и, словно боясь дальше, опять ее полуприкрытые,
обведенные кругами из капелек пота глаза, и все-таки дальше, дальше, ниже, до полного
пожара во всем ее теле и во всем своем теле,
которое горело огнем, сотрясалось и выворачивалось наизнанку!
Константин знал много женщин, но такой, как Ася, не было у него никогда. Смутное
ощущение того, что нервность, которую он все время чувствовал в ней, почему-то
невыразимо притягательна, - не обмануло его. Может быть, это и не нервность была, а
чуткость, даже наверное чуткость. Ася прикасалась к его груди самыми кончиками пальцев
- и сразу делала то, чего он, не определяя и не называя даже мысленно, ждал всем телом:
нежила его и ласкала, и будоражила, и зажигала... И в эти минуты он совсем не думал о
том, что это отвечает каким-то ее представлениям, а просто чувствовал всем собою, что
она всей собою чувствует его - каждое его желание, как явное, так и смутное.
Невозможно было даже представить, чтобы она сказала ему: "Нет, так нельзя, так
нехорошо, стыдно". Все было можно, все было хорошо, что он только мог придумать. А
еще лучше было то, чего он и придумать не мог и что придумывала она сама — гибкая,
бесстыдная, большеротая...
- Одалиска! - шепнул он, тихо смеясь, когда она вдруг соскользнула на пол, на
туркменский ковер, и, стоя на коленях у кровати, заставила его повернуться на бок и
принялась целовать его бедра, живот, ноги.
- А как ты догадался? - удивленно спросила она. - Ну да, я танцевала одалиску. Но
потом об этом, все потом!..
И, нетерпеливо махнув рукою, она снова оказалась рядом с ним на кровати и тесно
прижалась к его животу своим плоским узким животом, одновременно раздвигая ноги,
подчиняясь то ли его нетерпеливому порыву, то ли собственному стремительному
желанию.
Когда и порыв, и желание не только вспыхнули в них обоих, но уже и разрешились,
Константин спросил, поглаживая Асины растрепавшиеся волосы и прижимая ее голову к
своему плечу:
- О чем же я догадался? Про одалиску, - напомнил он, встретив ее недоуменный взгляд.
А! - засмеялась Ася. - У меня был такой номер, только уже давно, сразу после студии
Шпагиной. Шальвары у меня были шелковые, полупрозрачные, живот обнажен, и я,
верно, была очень соблазнительна, когда танцевала одалиску.
- Уж это точно, - кивнул Константин.
Она и сейчас была так соблазнительна - когда не танцевала в прозрачных шальварах, а
только говорила об этом, - что у него губы пересохли, хотя желание его было сейчас
совершенно удовлетворено.
- Я потом даже позировала скульптору Древлинскому, - сказала Ася. - А он мне в
подарок вырезал и расписал деревянную статуэтку. Она у меня на столе стоит, ты мог
видеть. Это я в костюме одалиски.
Константин смутно припомнил, что действительно видел на Асином столе какую-то
расписную фигурку, но была ли это одалиска, он тогда внимания не обратил. А сейчас он
вообще ни на что не обращал внимания - смотрел только на Асю, на все ее чудесное
гибкое тело, совершенно открытое ему, и понимал, что ни до какого фейерверка они,
пожалуй, не доберутся, потому что ему хочется ее уже сейчас, а через пять минут захочется
так, что никакая сила не заставит его встать с кровати.
Но тут он вспомнил, что уже ведь обманул ее сегодня: пообещал угостить пирожными и
даже не дошел до кондитерской. И ему стало стыдно, что вот она ждет вечернего
праздника и верит в какой-то невозможный фейерверк, а он заранее знает, что никуда они
не пойдут, а снова... Что - снова, лучше было все-таки не думать, иначе он точно обманул
бы ее опять!
- Уже темнеет, Настенька, - сказал он несколько покаянным тоном. - Вот-вот начнут
ракеты запускать, наверное. Пойдем?
- А ты хочешь? - спросила она, глядя на него с легким лукавством.
- А я только тебя хочу, - признался Константин. - Но мы пойдем, пойдем! - принялся он
уверять. - Я тебя и так обманул с пирожными...
Ася расхохоталась так, что волосы еще больше растрепались от этого ее смеха.
- Какой ты чудесный, Костя! - воскликнула она и, быстро наклонившись, поцеловала
его в плечо.
- Что уж такого чудесного? - пробормотал Константин. Все-таки он смущался от ее
манеры говорить слишком прямо и так же прямо, в глаза, высказывать свои впечатления о
нем.
- В тебе страсти очень много, но нежности еще больше, а это редкостное чудо, -
серьезно сказала Ася. - Когда ты меня целуешь, то я чувствую, что ты меня хочешь, но
словно боишься дать мне это понять во всю силу - твоя нежность ко мне тебе мешает. Мне
кажется, ты боишься, что я восприму твое желание как грубость. Ах, Костя, да ведь и я
пламенею к тебе, иначе у нас с тобой уж верно ничего не получилось бы!
Она снова высказала все это слишком прямо, да еще такими вычурными словами -
"пламенею к тебе"... Но в интонациях ее, в самых звуках голоса и в золотых огоньках,
горящих в глубине ее глаз, была не вычурность, а то, что было и в каждом ее, на него
направленном движении: простота и естественность.
Ему только странным казалось: какую нежность она могла в нем разглядеть, если сам он
чувствовал себя совершенно огрубевшим и действительно боялся, что и она сразу это
почувствует?
- Все-таки пойдем, посмотрим фейерверк, - сказал Константин, призывая на помощь
всю свою волю, чтобы не наброситься на Асю снова с той жадностью, которая целый день
не давала ему встать с кровати. - Мне и самому интересно, - соврал он.
- Давай я тебя одену? - предложила Ася, снова соскальзывая с кровати и протягивая
руку к его одежде, разбросанной по ковру.
- Ох, Настенька, не надо! - простонал он. - Иначе снова обману...
Она засмеялась, он вскочил и быстро, по-военному оделся, а потом смотрел, как
одевается Ася, дразня его соблазнительной замедленностью своих движений, и чуть
зубами не скрипел, стыдясь себя за то, что желания его сейчас незамысловаты, как у
подростка.
Она только на минуту забежала в свою комнату и появилась оттуда в светлом
чесучовом труакаре и в такой же светлой широкополой летней шляпке с шелковой
золотистой лентой вокруг тульи.
- Ничего, если я пойду... в этом? - спросила Ася, глядя на него чуть исподлобья и с
каким-то непонятным ожиданием.
- Конечно, - пожал он плечами. - А почему ты меня об этом спрашиваешь?
- Потому что тебе, может быть, нельзя... - неловко пробормотала она. - То есть, может
быть, вам не разрешают появляться с такими, как я...
- А может быть, это тебе нельзя? - усмехнулся он, окидывая взглядом свою гимнастерку.
- Я, правда, сейчас не в кожанке - тепло. Но все равно, увидит кто-нибудь из коллег по
богеме, презирать ведь станет за такие знакомства.
- Пойдем, Костя, - тихо сказала Ася. - Извини меня.
Никакого фейерверка, конечно, не было. Но Ася радовалась и тому, что было: красным
ракетам, взлетающим в темное небо, шумной толпе на набережной Москвы-реки и у
Храма Христа Спасителя, полковой музыке, которая опять играла для гуляющих... Они
долго стояли в праздничной толпе, провожая взглядом одну ракету за другой, и Ася снова,
как утром при виде аэроплана, подпрыгивала, стараясь разглядеть самое интересное.
Шляпка соскользнула с ее головы, Константин еле выхватил эту хрупкую шляпку из-под
чьей-то ноги в обмотке и теперь держал ее крепко, будто сокровище.
Чтобы видеть повыше, Ася брала Константина за локоть, он напрягал руку, и Ася
опиралась о нее, подпрыгивая. И это было ему так приятно, словно благодаря ему
происходило что-то очень важное, очень нужное и хорошее.
- Уже последняя? - воскликнула Ася, когда ракеты перестали расчерчивать небо. - Как
жаль, Костя, правда?
Константин в это время незаметно гладил ее запястье - Асины запястья почему-то
особенно возбуждали его, почти так же, как ее тонкие лодыжки. Он вдруг вспомнил, что
сегодня эти лодыжки лежали у него на плечах и он охватывал их ладонями, а потом вел
ладони дальше, по всем тонким и одновременно очень сильным Асиным ногам... От этих
воспоминаний он почувствовал себя так, что даже стоять сделалось неловко.
Поразительно, но Ася каким-то неведомым образом сразу об этом догадалась. Она на
секунду замерла, потом только чуть-чуть повернула голову, словно проверяя свое
ощущение кратким взглядом, и сразу прижалась щекой к его плечу.
- Ты хочешь уйти, Костя? - спросила она.
- Нет-нет, - торопливо ответил Константин. - Подождем, может быть, еще ракету
пустят.
"Да что же это я, прямо как одержимый какой-то! - подумал он. - Даже перед нею
неловко".
Но, говоря себе это, на самом деле он никакой неловкости перед Асей не чувствовал. И
потому, что в ней горело то же желание, что и в нем, и потому, что любое человеческое
чувство и желание вообще было рядом с нею таким же естественным, как она сама.
- Мы все-таки пойдем, - улыбнулась Ася. - Нам идти долго, а мы ведь очень друг друга
хотим и по дороге еще больше друг о друге соскучимся.
И эти жаркие, будоражащие слова она тоже произнесла совсем просто, будто
выдохнула.
- Ох, Настя! - Константин покрутил головой и коротко, как цирковой борец, выдохнул
воздух, распиравший его изнутри. - Я уже и теперь соскучился...
- У тебя опять огоньки в глазах. Вот те самые, что как роса на молодой траве, -
сообщила Ася и взяла его под руку. - Пойдем поскорее.
Идти поскорее не получилось: и потому, что толпа была велика, и потому, что дорога
была все же неблизкая. Константин как-то не осознал еще московских расстояний - по
службе ему положен был автомобиль с шофером, он и ездил на автомобиле, - и только
теперь сообразил, что им предстоит довольно длительная пешая прогулка.
- Ты не устала? - спросил он Асю, когда, пройдя весь Гоголевский и Никитский, они
наконец вышли на Тверской бульвар.
- Ну что ты! - улыбнулась она. - Я ведь танцорка. Я думала, ты устал.
- Никак нет. - Он улыбнулся в ответ, глядя в Асины золотящиеся глаза. - Я хотя и не
танцор, но ходить приходилось много.
Он вдруг вспомнил, как в девятнадцатом году провел без сна трое суток подряд и,
кажется, даже не присел за эти трое суток, потому что вдруг оказался единственным, кто
каким-то образом умел распорядиться движением эшелонов через станцию Береза.
Воспоминание пришло некстати, потому что это были страшные трое суток - не
усталостью страшные, а необходимостью мгновенно и без размышлений распоряжаться не
только эшелонами, но и человеческими жизнями. Константин вспомнил, как вздрогнул от
выстрела "маузер" в его руке, и торопливо отогнал от себя это воспоминание.
Но, наверное, какая-то тень все же пробежала по его лицу. Или Ася действительно
прежде слов чувствовала все, что с ним происходило?
- Ты о чем-то тяжелом подумал, Костя, - сказала она. - О своей службе, да?
- Н-не совсем... - пробормотал он.
Меньше всего ему хотелось обсуждать с Асей то, о чем он подумал.
- Мне в самом деле жаль, - тихо проговорила она. - Мне кажется, если бы... все это не
случилось, для тебя было бы лучше. Конечно, ты не сделал бы такую стремительную
карьеру, но ты и не выглядишь человеком, который стал бы переживать из-за того, что его
карьера не слишком стремительна.
- Уж точно, что из-за этого не стал бы, - кивнул он.
- Вот видишь, - сказала Ася. - Значит, и для тебя было бы лучше...
- А для кого еще было бы лучше, если бы... ничего не произошло? - поинтересовался
Константин.
Он вдруг поймал себя на том, что, как и Ася, почему-то называет революцию и
гражданскую войну вот так неопределенно, словно не находя слов для их обозначения.
- Для меня, - коротко ответила Ася.
- Но ты ведь сама говорила, что тебе скучна обыденность, - усмехнулся Константин. - Я
видел много людей, которые восхищались революцией именно потому, что она разрушила
обыденность.
- Нет-нет, - покачала головой Ася. - То есть, возможно, кому-то бывало скучно наедине
с собою и хотелось внешней силы... Такой веселящей силы. Но не мне! - горячо
проговорила она. - Да, я не люблю скучную обыденность, размеренную, во всем наперед
известную. Но я еще больше не люблю, когда кто-то вмешивается в мою жизнь, диктует
моим чувствам. А ведь вышло так, что именно эта.."революция так и поступила со всеми
нами. Не сердись, Костя, но революция Для меня вся воплощена не в тебе, например, а в
Тоне. И какие же
...Закладка в соц.сетях
