Жанр: Электронное издание
Bersen08
...аковых в жизни не бывает тоже.
Сначала она хотела стать балериной. Мамина подруга Женя работала в Большом театре
и подарила ей на Новый год настоящую балетную пачку из "Танца маленьких лебедей". И,
только увидев эту пачку, только проведя ладонью по жестким, слоистым тюлевым
оборкам, Аня сразу поняла, что ее жизнь теперь переменится совершенно.
Вслед за пачкой тете Жене пришлось подарить пуанты - тоже старые, для сцены уже не
годящиеся, но настоящие, - и Аня часами училась стоять на них, ни за что не держась
руками. Это оказалось ужасно трудно - она то и дело падала, теряя равновесие, пальцы на
ногах болели, - но такие мелочи Аню не останавливали. Впервые в жизни ее полностью
захватило дело, настоящее взрослое дело, к тому же не просто взрослое, а
необыкновенное, такое, каким не занимаются обычные люди, которых каждый день
видишь на улице, - и она готова была заниматься этим делом хоть сутки напролет. Она
даже школу разлюбила, хотя ее английская школа была так не напоказ хороша, что Аня и к
своему шестому классу не потеряла к ней интерес.
- Анечка, - осторожно сказала однажды мама, - я вижу, ты увлечена... А ведь тебе уже
поздно увлекаться этим всерьез, разве ты не понимаешь? Деточка, ведь это балет, в
тринадцать лет им заниматься не начинают... Если ты мне не веришь, то тетя Женя тебя к
специалистам может сводить, они тебе то же самое объяснят.
Конечно, Аня не поверила маме. Она не поверила бы и старой балерине, к которой ее
уже назавтра действительно отвела тетя Женя: слишком неожиданным, слишком сильным
был этот удар... Но вместе с тем Аня с самого раннего детства привыкла ни в чем не
притворяться перед собою. То есть она даже не знала, что это называется "не
притворяться перед собою", но как-то всегда понимала: если ты точно знаешь, что хочешь
качаться весь день на качелях, то не надо уверять себя, будто ты хочешь читать. Читать,
может быть, и правильнее, но через пять минут этого правильного занятия книга все равно
вывалится у тебя из рук, ты плюнешь да и пойдешь себе качаться на качелях.
Пачку и пуанты Аня спрятала в шкаф с такой решительностью, которой даже мама от
нее не ожидала, хотя вообще-то неплохо знала ее характер.
Но кем-то ведь надо было хотеть стать, все в их классе хотели стать кем-нибудь
особенным - архитектором или даже космонавтом. Самая красивая девчонка, Зина
Рыбакова, собиралась стать актрисой, и это было почти похоже на балерину, но Аню всетаки
не привлекало. Ей казалось, что актриса - это притворство и какие-то чересчур
напыщенные слова, которые зачем-то надо произносить вслух, в то время как балерина -
это чистая, совершенно непритворная красота, которая даже слов не требует. И к тому же
Аня от кого-то слышала, что у хорошей актрисы должны быть "слезки близко - слезки на
колесках", а у нее слезки всегда были очень глубоко.
Все это значило, что ясная балетная красота для нее невозможна, то есть про балет надо
забыть и думать о чем-нибудь таком, что для нее возможно. Например, о журналистике.
Аня лучше всех в классе писала сочинения, учительница литературы говорила, что у нее
здравые мысли и внятный слог, - и почему бы ей, в таком случае, было не поступить на
журфак?
В четырнадцать лет она написала свою первую заметку про выставку детского рисунка
и отнесла ее в клуб юных репортеров, работавший при газете "Комсомольская правда", а в
шестнадцать уже писала для "Комсомолки" не только простенькие заметочки, но даже
репортажи, и это ей нравилось, и было понятно, что на журфак она поступит и хорошей
журналисткой станет непременно.
Она не только писала для "Комсомолки", но и была уже своим человеком в отделе
культуры, приходя туда не реже раза в неделю. Поэтому, когда заведующий отделом
Андрей Александрович попросил ее по дороге домой "без обиды поработать курьером" и
забросить его статью в редакцию одного журнала, Аня только посмеялась: ну какие могут
быть на Асаныча обиды, что за ерунда!
Правда, редакция оказалась для нее не то чтобы по дороге - Аня жила на
Ломоносовском проспекте, в университетском доме, а журнал находился на углу Чехова и
Садовой-Триумфальной, - но это тоже было ерундой, не стоящей размышлений.
Лифт доезжал только до пятого этажа, а на шестой, где располагалась редакция, надо
было подниматься пешком, и это уже было как-то необычно. Аня привыкла, что редакция
- это серьезно, что туда не войдешь просто так, с улицы, что у металлической "вертушки"
стоит милиционер и надо заказывать пропуск... А тут - простая дверь, и рядом на
лестничной площадке точно такая же, только и разницы, что на одной номер квартиры, а
на другой медная табличка с надписью "Декоративно-прикладное искусство".
Она нажала на кнопку звонка, тоже самого обыкновенного, к тому же дребезжащего, и
дверь распахнулась так быстро, словно открывший ее человек специально караулил на
пороге.
- Инна Герасимовна! - услышала Аня и даже отшатнулась от неожиданности. - Ну
почему все я?! Из Главлита звонят, из типографии звонят, а я откуда знаю, что им всем
говорить?
- Андрей Александрович Петров просил передать его статью Инне Герасимовне
Горбенко...
Аня так растерялась, что даже забыла поздороваться. Впрочем, девушка, так
темпераментно ее встретившая, в ее приветствиях, судя по всему, не нуждалась. Она была
молодая, худенькая и подвижная, с резкими чертами некрасивого лица и хрипловатым
голосом.
- Ну, жди, раз Инне Герасимовне. - Она пожала плечами и отступила от двери,
пропуская Аню в прихожую. - Может, и дождешься, если соизволят явиться. Начальство
не опаздывает - начальство задерживается! - сердито хмыкнула она.
Аня присела на гнутый венский стул и обвела глазами комнату, в которой ей
предстояло ждать неведомую Инну Герасимовну. И чуть не ахнула - такая она была
необычная, эта комната. Если даже дверь редакции не была похожа на простую
редакционную дверь, то сама редакция и вовсе не напоминала контору.
По всей просторной комнате были разложены фрукты и овощи. Аня даже головой
потрясла - решила, что это ей просто мерещится. Ну что здесь, овощной магазин, что ли?
Но потом она догадалась, что фрукты и овощ" не настоящие, потому что откуда в Москве в
начале июня вдруг возьмутся арбузы и дыни или, того похлеще, мандарины, ведь теперь
не Новый год! К тому же все это фруктовое великолепие было живописно разбросано по
полу или разложено в лыковые корзинки и расставлено по комодам и полкам. В углу,
рядом со столом, за которым сидела девушка с хриплым голосом, стояла самая большая
корзина, доверху наполненная репой, морковкой, помидорами и огурцами.
"Интересно, когда репа созревает? - подумала Аня. - Может быть, как раз летом?"
Репу она увидела наяву впервые и узнала ее только по картинкам к сказке про репку.
- Продуктами нашими любуешься? - спросила девушка. - Это что, - похвасталась она, - у
нас еще швейцарский сыр есть, целых полголовки с дырками. И окорок здоровенный. Я
такой вообще только тут и видела.
- А откуда у вас швейцарский сыр? - спросила Аня. - И зачем он вам?
- Бутерброды к чаю делаем! - засмеялась та и снисходительно объяснила: - Да они же
муляжи - и сыр, и арбузы всякие. Из воска или деревянные. А хорошо бы, - мечтательным
тоном заметила она, - утречком так себе приходишь на работу, а тут тебе окорок
здоровущий и сырок импортный - ешь не хочу...
- А где у вас этот сыр? - спросила Аня. - То есть муляж.
- Не веришь, что ли? - обиделась девушка. - Да он у Инны твоей в кабинете, придет -
убедишься. Любуйся пока вон ботинком, если охота.
Она кивнула Ане за спину, и, обернувшись, та увидела в противоположном углу
комнаты огромный, в половину человеческого роста ботинок, украшенный почему-то
золотыми гербами и медалями. Ботинок производил еще более ошеломляющее
впечатление, чем дыня в лыковой корзинке; от неожиданности Аня даже рассмеялась.
Видно, хозяйке комнаты был приятен интерес гостьи ко всем этим необычностям. Она
улыбнулась с таким торжеством, как будто ей вручили награду.
- А это что? - спросила Аня, показывая на шарообразные и грушевидные стеклянные
сосуды, стоящие на ступеньках.
В ней еще и ступеньки были, в этой редакции, притом прямо посреди комнаты!
В сосуды была налита разноцветная - голубая, зеленая, лимонная - жидкость. Лучи
вечернего солнца, проникая в окно, освещали эти шары и груши, и они смотрелись так
фантастически, что Ане показалось, будто она попала в декорации какого-нибудь фильма.
- А пес его знает! - хихикнула девушка. - Какое-то излишество барской жизни, надо
полагать. Это мы недавно на чердаке нашли. Начальству, наверное, известно, а мне еще не
сообщили. Меня Наташей зовут, а ты у нас кто?
- Аня Веснина.
- Слушай, Аня Веснина, а сигарет у тебя нету? - поинтересовалась девушка. - Курить
хочется, просто смерть, а зарплата, понимаешь, только в понедельник, денег нет, хоть
удавись, даже на пачку "Дуката".
- Я не курю, - смущенно сказала Аня.
Ей даже как-то неловко стало оттого, что она не курит и ничем не может порадовать эту
девчонку - теперь она видела, что девчонку, почти свою ровесницу.
- Ну и напрасно, - вздохнула Наташа. - Ладно, ты пока тут кофейку вскипяти, а я пойду к
соседям побираться. Авось Сережка дома - подаст Христа ради сигаретку. Если телефон
будет звонить, - предупредила она, - говори умным голосом: "Редакция журнала
"Декоративно-прикладное искусство". А то подумают, что у нас сотрудники в рабочее
время черт знает где шляются.
- А кроме этого что говорить? - слегка растерянно спросила Аня.
Но ответом на ее вопрос был только хлопок входной двери. Впрочем, отвечать на
телефонные звонки ей не пришлось: Наташа отсутствовала не больше пяти минут.
- Сережа через часок-другой будет, - сообщила она, передразнивая кого-то. - А что я тут
за часок-другой от никотинового голода коньки отброшу, это его мамашке неинтересно. И,
главное, Инка, дура старая, кабинет же свой запирает, когда уходит, как будто здесь воры
сидят! Так бы у нее можно было поживиться, точно ведь стратегические запасы есть. И не
"Дукат" сраный, а "Мальборо" из "Березки", я своими глазами, вот как тебя, видела.
Ладно, - вздохнула она, - давай хоть кофейку хряпнем, взбодрим организмы.
За кофе, который, наверное, тоже происходил из валютного магазина, Наташа
рассказала Ане, что работается ей здесь вообще-то хорошо, хоть она, конечно, пока никто,
а просто подай-принеси - отец жениха по блату устроил, а он у него шишка партийная,
отец-то, куда б тут кто делся, взяли ее только так и оформили даже не курьером, а младшим
редактором, хоть она и без высшего образования, только вот Инка, Инна Герасимовна то
есть, главная редакторша, такая ведьма и змея, что почти как мамаша жениха, одного поля
ягоды.
- Я тут на Инке-то натренируюсь, потом и к свекрови привыкать не надо будет! -
засмеялась Наташа. - Ну, у Инки, по счастью, любовник имеется, так что на стенку она от
злости не лезет и в рабочее время не всегда над душой стоит. А Валентина - это старший
редактор у нас - она и вовсе не вредная тетка. Клушка только, вечно нудит, что, мол,
курить - здоровью вредить. Но сама и выпить не дура после рабочего дня, так что жить
можно.
Ане тоже казалось, что жить здесь можно, и даже очень хорошо здесь жить - в этой
странной, неправильной формы комнате со ступеньками посередине, и похожим на
фонарь эркером, и настоящим фонарем, то есть дореволюционным проектором под
названием "волшебный фонарь", который, как объяснила Наташа, тоже нашелся на
чердаке.
- Тут вообще не дом, а прям остров сокровищ, - сказала она. - Хорошо поискать, помоему,
сундук с бриллиантами можно найти, не то что дыню восковую. А что ты думаешь,
дому-то лет сто, не меньше. Сережка говорил, они недавно ремонт делали, так за
книжными полками мешочек нашли, а в нем самые настоящие драгоценности. Хоть и не
бриллианты, но все-таки камни, еще называются интересно, вроде как цветы.
- А Сережка - это кто? - спросила Аня.
- А Сережка - это я, - неожиданно раздалось в ответ.
Заболтавшись, они не заметили, как кто-то вошел в редакцию; наверное, Наташа не
закрыла дверь. И теперь этот "кто-то" стоял на пороге комнаты, прислонившись плечом к
косяку, и смотрел на девчонок внимательными светлыми глазами.
- Ой! - радостно воскликнула Наташа. - Сережечка, солнышко, у тебя сигаретки не
будет?
- Не будет, - ответил тот и добавил, прежде чем Наташа успела завопить от отчаяния: -
А уже есть.
- Фу-у... - облегченно вздохнула та. - Ну и шутки у тебя, Сергей Константинович, от
таких и концы отдать недолго!
Конечно, она назвала его по имени-отчеству тоже шутки ради: Сергею
Константиновичу над вид было лет двадцать, не больше. Ну, если больше, то года на два.
Правда, он все-таки показался Ане взрослым. То ли потому что всякий, кто окончил школу,
казался ей взрослым, то ли из-за этого вот внимательного взгляда, которым он смотрел на
нее. Ей даже чуть-чуть неловко стало под таким взглядом - показалось, что он видит в ней
что-то такое необыкновенное, чего в ней на самом деле и помину нет.
- "Ява" явская! - простонала Наташа, с наслаждением затягиваясь первым дымом. -
Можно, штучки три возьму? И что б я делала, если б не ты, а, Сережечка?
- Запасы, - ответил он.
- Прям - запасы! - даже обиделась Наташа. - Что я, белка, запасы делать? Ого! - вдруг
воскликнула она. - А времени-то седьмой час! Да-а, загуляла наша старушка, - подмигнула
она Ане. - Нет, кто как себе хочет, а я и так на рабочем месте пятнадцать минут
пересидела, пора и на заслуженный отдых. Тем более, пятница сегодня. Оставляй вон на
том столе свое послание, - сказала она Ане, - да и двинемся потихоньку. Тебе куда ехать,
может, по дороге?
- На Ломоносовский. Метро "Университет", - ответила Аня.
- Нет, не по дороге, - с сожалением заметила Наташа. - Я девушка простая, в Марьиной
Роще проживаю, у нас там даже метро нету, как в деревне. Вот замуж выйду - на
Кутузовский переберусь, - хихикнула она.
- Мне по дороге, - вдруг сказал Сергей. - Я в университет еду.
- Ух ты! - Наташа улыбнулась просто-таки от уха до уха. - Ну, повезло тебе, Аня
Веснина. У Сережки-то свои колеса! - сообщила она и, подмигнув, добавила: - Домчит с
ветерком, еще и мороженым угостит. Или даже шампанским, а, Сережечка?
- Спасибо, зачем же? - пролепетала Аня. - Это совсем не обязательно...
- Не обязательно, но возможно, - сказал Сергей.
- Это он теорему какую-нибудь произнес, точно тебе говорю, - пояснила Наташа. - Или
даже аксиому. Он на математика учится, все теоремы-аксиомы наизусть знает. Ну, пошли,
пошли, - поторопила она. - А то, неровен час, начальство все-таки явится, подкинет
работенку.
"Колеса", о которых говорила Наташа и наличие которых так смутило Аню, оказались
светло-серыми ушастым "Запорожцем".
- Видишь, а ты боялась, - проницательно заметил Сергей, открывая перед Аней дверцу.
- Знаешь, что Раневская говорила, когда ее сосед подвозил на таком вот транспорте?
"Какое это... гадство со стороны правительства!" - вот что.
Кажется, он только в последнюю секунду решил заменить то, что на самом деле
говорила Раневская, словом "гадство". Аня расслышала в его голосе легкую заминку и
засмеялась.
- Развеселилась? - спросил Сергей. - Ну и хорошо, тогда поехали.
Это было так неожиданно и так приятно - то, что он, оказывается, хотел ее развеселить,
- что Аня чуть не покраснела, хотя вообще-то не краснела даже от очень сильного
волнения. Мама говорила, что способность краснеть или не краснеть зависит от глубины
расположения под кожей капилляров, но Аня маме не очень верила, хоть та и была
биологом. Она считала, что краснеет человек или не краснеет, это зависит от его
характера.
Но внимание к ее смущению и веселью этого совсем взрослого студента, которого она
впервые увидела всего десять минут назад, так ее поразило, что впору было и покраснеть.
Внимание мужчин, да и не. мужчин, конечно, а просто мальчишек, - это был один из
самых сложных вопросов Аниной жизни. Его просто никогда не было, этого внимания.
Одноклассники, и ребята из параллельного, и из старших классов относились к ней в
общем-то неплохо - не издевались, не сторонились, как ябеды Светки Малышевой, - но
при этом не испытывали к ней ни капли того интереса, который давно уже испытывали ко
многим другим девчонкам. Аня не могла даже представить, чтобы кто-нибудь из них
позвонил ей и пригласил пойти в кино, хотя бы и в большой компании, не говоря уже о
чем-то более индивидуальном. Никто не имел ничего против нее, но никто и не замечал ее
отсутствия и не приходил в восторг от ее присутствия.
Это было для Ани загадкой - вот этот секрет внешнего внимания вообще и мужского
внимания в частности. Почему одни девчонки, даже не самые красивые, привлекают его
сразу, а другие не привлекают никогда? И, главное, почему она относится к этим
"другим"?
"Конечно, внешность у меня самая обыкновенная, - рассуждала Аня, глядя в зеркало. -
Не кривая, не косая, нос тоненький, не картошкой, но взгляду зацепиться не за что. И
фигура обыкновенная, и даже походка. Но ведь и у Иры Смирновой, например, тоже все
самое обыкновенное, и глаза тоже просто серые, как у меня, а за ней полкласса бегает. А
почему?"
Ответа на этот вопрос раньше она найти не успела. А теперь, глядя во внимательные - к
ней внимательные! - глаза этого Сергея Константиновича, который посматривал на нее,
пока мотор его "Запорожца" раскочегаривался с оглушительным треском, - теперь Аня
вдруг поняла, что уже не ищет ответа.
Все, что было до встречи с ним, - все это было раньше, а теперь все стало другое, и она
сразу почувствовала это так же отчетливо, как если бы вдруг надела очки с малиновыми
стеклами и увидела бы, что дом на углу Чехова и Садовой-Триумфальной из бело-желтого
сделался розово-багряным.
А почему так - это было еще более непонятно, чем все "почему", которые были в ее
жизни до сих пор.
Глава 8
Матвей вернулся из Владикавказа мрачнее тучи. Анна поняла это сразу, как только он
позвонил ей и сообщил, что уже дома и пусть она не волнуется.
- Матюша, я приеду? - спросила Анна.
Она была уверена, что сын начнет отнекиваться, говорить, что устал и срочно
заваливается спать на ближайшие пятнадцать часов, и тогда придется решительно
настаивать на своем, убеждая его в необходимости маминого немедленного появления.
Но, к ее удивлению, Матвей довольно вяло ответил:
- Сейчас? Приезжай, я дома буду.
Как ни странно, Анна до сих пор не научилась водить машину, да уже и не
предполагала научиться. Это можно было считать странным потому, что вообще-то она
легко училась самым разнообразным вещам и в глубине души знала, что, если
понадобится, может научиться чему угодно. Но вот этому простому делу, которое более
или менее сносно осваивали даже самые бестолковые женщины, она научиться не могла.
Когда-то Сергей пытался ее учить, но после двух-трех уроков без объяснения причин
сказал, что лучше это мероприятие бросить. И Анна с удовольствием его послушалась,
потому что боялась машину, совершенно не чувствовала ее и, главное, не чувствовала
никакой радости от того, что сидит за рулем и нажимает на педали.
А может быть, дело было в том, что она мгновенно училась только необходимому, а
водить машину - это не было необходимо, потому что ее водил Сергей. Анна любила
ездить с ним и смотреть, как он это делает.
А потом, когда она перестала ездить с мужем и, словно девчонка, поглядывать на то,
как лежат на руле его руки, - у нее уже было достаточно денег, чтобы при необходимости
вызывать такси. Так что учиться водить все равно оказалось ненужно, и очень кстати: в
ней к тому времени почти угас интерес к новым навыкам и впечатлениям.
А потом она купила для редакции синий "Рено" и взяла на ставку шофера, потому что
это было удобно для всех, а не только для нее. Такая возможность появилась к тому
времени, когда всякое обустройство собственной жизни уже казалось Анне скучными
хлопотами.
На этом синем "Рено" с шофером она и поехала к Матвею.
Вообще-то Анна старалась не слишком докучать сыну своими посещениями. Да и
застать его дома было не так уже легко. Характер у ребенка с детства был непоседливый, и,
если Матвей не был увлечен книжкой - а это, к счастью, все-таки бывало часто, - то на его
присутствие в квартире можно было не рассчитывать, как в детстве, так и теперь. К тому
же теперь, если он был дома, то при нем почти наверняка находилась какая-нибудь
девица. Анне не то чтобы было это неприятно - с чего бы? - но она не хотела вмешиваться
в эту часть жизни сына: помнила, как ей самой претило когда-то такое вмешательство.
Как только он открыл дверь, Анна поняла, что не ошиблась в своем телефонном
впечатлении. Матвей действительно был мрачен, и не только мрачен, но как-то...
подавлен, что ли. Это было так необычно, так непривычно в нем, что Анна встревожилась
еще больше.
- Как ты съездил? - спросила она, целуя его на пороге квартиры. - Я пройду?
- Ты, ма, как будто к королеве Елизавете пришла, - улыбнулся он. - У меня же не
Виндзорский замок - проходи без спросу.
Улыбка совсем не оживила его лицо. Она даже жалкая какая-то получилась, и глаза не
заблестели, как это всегда бывало, когда он улыбался. К тому же он был небрит, и темная
щетина придавала ему еще большую мрачность.
В комнате, впрочем, царил обычный для Матвея порядок. Когда-то Анна по пятам
ходила за ним и требовала, чтобы он убирал за собой постель - "зачем, все равно же
вечером расстилать?!" - чтобы не оставлял свою тарелку в пустой раковине, а мыл ее,
чтобы вешал одежду не на спинку стула, а в шкаф и делал еще множество излишних, с его
точки зрения, вещей.
Да что Матюша - даже Сергей считал ее настойчивость чрезмерной!
- Смотри, Анюта, - говорил он, - никто еще не доказал, что занудливый мужчина лучше,
чем неряшливый.
Но Анна умела добиться от своих мужчин того, чего считала нужным добиваться.
Просто она так мало навязывала им в их мужской жизни, что, если уж навязывала, они
подчинялись. До поры до времени.
Так оно и вышло, что к тому моменту, когда Матвей стал жить самостоятельно,
привычка к порядку въелась в него так же крепко, как привычка к чтению, тоже
воспитанная с детства - с тех лет, когда он отбрыкивался от "Трех мушкетеров", уверяя
отца, что книга совсем не интересная, а, наоборот, скучная, потому что в ней все написано
какими-то старыми словами.
А занудой он не стал: не в кого было.
- Ты, по-моему, сильно устал, Матюша, - сказала Анна, садясь на диван. - Лицо
осунулось... Вас там хотя бы кормили?
- Кормили, - нехотя ответил он. - Кормили, поили и всячески ублажали.
- Всячески - это как? - улыбнулась Анна.
- А то ты не догадываешься, как московское начальство на местах ублажают, - хмыкнул
Матвей. - Попросту, без затей - охота, баня, девочки. Извини, мам, - спохватился он. -
Совсем я одичал со своим депутатом.
- Но зачем же ты тогда, а, Матвей?.. - тихо спросила Анна. - Все ведь ты понимаешь...
- И что ты мне предлагаешь? - Он прищурился; зеленые сердитые молнии наконец
метнулись из глаз. - Да, все я про него понимаю. Обыкновенное хамло, удачливое, потому
что наглое. Будьте проще, и люди к вам потянутая, - усмехнулся Матвей. - Ну, а он, депутат
мой - проще некуда. Но что же теперь, ма?
Анна насторожилась от этих его слов, а главное, от унылых интонаций.
- Ты так говоришь, как будто связан с ним какими-то неразрывными узами, - сказала
она, всматриваясь в глаза сына. - У тебя с ним... ничего?
Конечно, вопрос прозвучал глупо - Матвей захохотал.
- Это ты про что? - спросил он наконец. - Да ему, мам, не до мальчиков - баб бы всех
успеть уестествить. Жадный он до жизни, так и рвет отовсюду куски.
- Я имею в виду не мальчиков, а его деятельность, - не обращая внимания на Матвеев
смех, сказала Анна. - Думаешь, я в облаках витаю? Матюшка, да ведь у меня хоть и
эстетский, как ты говоришь, и не Бог весть какой прибыльный, но бизнес, а у папы тем
более... Неужели мы не понимаем, во что тебя может втянуть этот твой хвататель
жизненных кусков? И неужели ты думаешь, мы из-за этого не волнуемся?
- А вы не волнуйтесь, - невозмутимо заметил Матвей; на его лице установилось
обычное его лихое выражение. - Я не телок, чтоб меня куда-то можно было на веревочке
втянуть.
- Ты молодой еще, Матвей, - стараясь, чтобы ее слова звучали как можно мягче и
убедительнее, сказала Анна. - Молодой, страстный, поэтому, уж извини, втянуть тебя
можно во что угодно, если кровь твою умело разогреть.
- Но папа же не втягивается, - с тем самым молодым запалом, о котором она и
говорила, возразил Матвей. - При чем же тут кровь?
- Матюшка, ты совсем другой, чем папа, - тихо сказала Анна. - Ты на него похож совсем
иначе, чем тебе кажется.
- Иначе - это как? - быстро и недоуменно спросил он. Анна промолчала.
- В общем, ма, не волнуйся, - не дождавшись от нее ответа, заключил Матвей. - Ну, не
хочу я, чтоб про меня к тридцати годам говорили, что у меня за спиной большое будущее!
И вообще, не хочу на обочине жизнь провести, - добавил он.
- Конечно, помощник депутата - это столбовая дорога жизни! - рассердилась Анна.
И сразу заметила, как тень пробежала по лицу сына и как мгновенно оно снова стало
мрачным и растерянным. И тут же ей стало его жаль, и расхотелось объяснять ему, что
Волга впадает в Каспийское море...
- Будь с ним осторожен, Матюша, - вздохнула она. - Насколько сможешь... - И, уже
совсем другим тоном, сказала: - Нет, но я просто не понимаю, как ты вообще мог с ним
познакомиться! При каких обстоятельствах?
- При романтических. - Матвей улыбнулся, но теперь улыбка получилась невеселая и
зеленые глаза совсем погасли. - Да я с ним, мам, и не собирался знакомиться. Приехал
ночью домой, иду от машины к подъезду - вижу, трое мужиков кого-то ногами метелят. Ну,
я им сначала вежливо сказал, что это не есть хорошо, потом объяснил доходчивее. Да ты
не бойся! - торопливо добавил он, заметив, что по маминому лицу пробежала тень. - Они
не сильно-то на своем и настаивали, сразу согласились с моими аргументами и смылись.
А лежачего товарища куда мне был
...Закладка в соц.сетях
