Жанр: Электронное издание
Bersen08
...ит, стиль!
- ...а символика белого цвета глубока и так же многообразна, как его оттенки, -
продолжил Павлик. - Так что мне было о чем рассказывать Рите.
Он вдруг улыбнулся той своей улыбкой, при виде которой любой человек готов был
сделать все, о чем его попросит Павел Афанасьевич. Правда, сам Павлик понятия не имел
о неотразимости этой своей улыбки. Она появлялась на его лице, когда он был чем-нибудь
очень сильно воодушевлен, а в таких случаях он о себе забывал совершенно.
Здесь, в ее доме, в тихом свете аптечных шаров, Анна почувствовала себя немного
спокойнее. Это действительно была правильная жизнь, и эту правильную жизнь надо
было поддерживать - в частности, тем, что надо было пойти на презентацию и
использовать это мероприятие для разговоров с людьми, которые могут оказаться чемнибудь
полезны для журнала.
- Я только на минутку, - сказала она. - Ты, Рита, белую символику не снимай, Павел
Афанасьевич тебе наверняка еще не все про нее рассказал. А меня водитель уже полчаса
ждет, так что я убегаю.
Она надела сапоги и вышла, оставив главных антиподов своего коллектива обсуждать
символику белого цвета, лунные сады и прочие чистые и прекрасные вещи. Не так уж
много осталось в ее жизни того, что хоть сколько-нибудь воодушевляло бы и стоило
заботы. Вот, журнал остался.
Анна на всю жизнь запомнила слова из прочитанной в детстве милой любовной
книжки "Джен Эйр" - когда маленькая английская девочка спросила у героини: "Мы будем
счастливы?" - а та ответила: "Мы будем много работать и чувствовать удовлетворение".
"А у нас все требуют счастья, как птица полета, - думала она сейчас. - И страшно
обижаются, если его не получают".
У нее была работа, которая приносила удовлетворение, и это значило очень много.
Это ведь только в молодости кажется, что все, от чего загорается душа, будет длиться
бесконечно. А к сорока годам понимаешь: колодезная вода, которая волновалась в тяжелых
ведрах, потому и запомнилась навсегда, что тех чувств, с которыми ты смотрела на нее в
восемнадцать лет, больше никогда не будет.
Глава 2
Аня думала, что слова Сергея о замужестве - это слова на будущее. Да и как она может
выйти замуж, если ей еще целый год предстоит учиться в школе? А уж как сказать об этом
родителям, она и вовсе не могла себе представить...
Но оказалось, что будущее для него - это тот самый день, в который они вернулись из
Сретенского. Ну, в крайнем случае, следующий день.
- Сережа, я боюсь! - твердила Аня, когда на следующий день они встретились в
университетском парке на Ленгорах, в двух шагах от ее дома и от его факультета. - Как же я
родителям скажу? Ну давай подождем хоть... Немного подождем, а?
Листья уже облетели, воздух в парке был расчерчен черными мокрыми ветками, и
вороньи гнезда на деревьях были полны вчерашнего снега. Все было тревожно в этот день
- и узоры темных веток, и тяжелые от снега гнезда, и Анины чувства.
- Не надо бояться. - Она снова не понимала, что стоит в его глазах! - Я сам им скажу. Да
ведь твои родители нормальные люди, все прекрасно поймут.
Аня как раз не была уверена, что нормальные люди "прекрасно поймут" то, что в
семнадцать лет она собирается замуж, но не знала, как объяснить это Сергею.
- Анюта, я не могу без тебя жить, - глядя ей в глаза своим прямым взглядом, сказал он. -
Я не понимаю, зачем без тебя жить. Или ты... передумала?
Сергей словно захлебнулся сырым воздухом, и она поняла, что все так и есть, как он
говорит. Он действительно не может без нее жить, и это слишком серьезно, чтобы с этим
шутить.
- Я не передумала, Сережа, - сказала Аня. - Как же я могла бы передумать? Только ты
правда скажи им сам, - жалобно попросила она. - Все-таки ты себе даже не представляешь,
что будет!..
- Представляю. - Улыбка мелькнула в уголках его губ, и у Ани стало легче на сердце. -
Анютка, я все понимаю, что ты сейчас думаешь, и сколько тебе лет, я помню. Но что же
мне делать? Если бы тебе было тридцать лет, все было бы то же. Так получилось.
Он обнял ее, прижал ее щеку к своей холодной от первого мороза щеке и шепнул ей в
висок:
- Я тебя буду любить. Правда, Анют... Может, ничего необыкновенного и не будет, но
это будет.
"Это и есть необыкновенное", - подумала Аня и засмеялась.
Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, она не понимала, что с нею происходит,
она ничего не понимала в том, что происходит вокруг - в морозном воздухе, в сером
ноябрьском парке, в низком суровом небе. И только его голос, губы, его холодная щека, от
прикосновения к которой становилось тепло, - только это было понятно во всем огромном
мире.
Может, Сергей и представлял себе именно то, что произошло с родителями, когда он
тем же вечером объявил им об их с Аней решении, - но Аня и поздней ночью не могла от
всего этого опомниться.
Она давно уже лежала в своей кровати и делала вид, что спит, а мама все еще плакала
на кухне с тем же отчаянием, с каким заплакала в ту минуту, когда услышала Сергеевы
слова...
- Олечка, ну успокойся, не плачь! - просил папа. - В конце концов, он через год
заканчивает университет, и...
- Он! Господи, да разве я о нем плачу?! Девочка, школьница, единственный ребенок - и
вдруг замуж! Почему, зачем, какая необходимость? И чем это для нее обернется, как будто
ты не понимаешь! Мы же с тобой эти студенческие браки видим каждый день, они же
распадаются скорее, чем медовый месяц проходит! Конечно, ему не терпится, молодая
физиология требует, а ей-то каково будет, когда он себе через год найдет другую девочку?
- Ну, почему обязательно так... - говорил папа, но в его голосе не было уверенности.
- Ив школе, когда аттестат выписывают, надо паспорт предъявлять. Могу себе
представить, какая там будет реакция!
- Олюша, но это уж просто ханжество! - без особенного пыла, но все же возмутился
папа. - И потом, аттестат ведь еще не завтра выписывать, а...
- А пожениться они, насколько я его поняла, собираются именно завтра!
И мама снова расплакалась так, как будто именно завтра ее Анечке предстояла не
свадьба, а похороны.
- Оля, что толку убиваться? - расстроенно, но твердо произнес папа. - Все равно мы
ничего не можем сделать, неужели ты не видишь? У парня упорства и воли на десятерых,
это же сразу понятно. Может, она и будет с ним счастлива...
- Может! - обиженно всхлипнула мама. - Только я предпочла бы, чтобы в ближайшие
лет десять - ну, хотя бы пять, пока университет не окончит, - она была счастлива не с ним,
ас нами.
- Мало ли что мы с тобой предпочли бы, - вздохнул папа. - Теперь, по крайней мере,
надо внушить ей мысль, что это ее замужество не должно быть помехой в учебе. Ей школу
заканчивать, поступать... Надеюсь, жених хотя бы это понимает.
"А он все понимает", - подумала Аня и вдруг, просто в одно мгновенье, уснула - как
будто провалилась в совсем другой мир, в котором не было ни всех этих взрослых
сложностей, ни слез, ни опасений, а был только Сергей, и звучали только его слова: "Я
тебя буду любить".
О том, что надо заканчивать школу и поступать в университет - наверное, на журфак,
она ведь туда собиралась, - Аня помнила еще ровно месяц. А потом поняла, что все будет
совсем иначе, чем рассчитывали родители да и она сама...
Сергей заехал за нею в школу. Он часто приезжал к концу ее уроков - у него как раз
заканчивались лекции и был перерыв перед лабораторными занятиями. Из-за того, что
весь ноябрь Аня чуть ли не каждый день прямо за школьным забором садилась в какую-то
машину, на нее уже с завистливым любопытством поглядывали подружки и с
подозрением - учителя. А классная, Ада Львовна, однажды спросила:
- Веснина, твой папа купил "Запорожец"?
- Нет, - ответила Аня.
- Тогда кто тебя постоянно встречает после уроков? Учти, ты еще несовершеннолетняя
и, пока ты находишься в здании школы, мы несем за тебя ответственность!
Тон у классной при этом был такой, словно прямо из здания школы Аня отправлялась в
ресторан или в какое-нибудь еще более неприличное место. Но вообще-то ведь так оно и
было... Обычно они ехали к Сергею домой, и то, что между ними там происходило - давно
была забыта и боль, и неловкость их первой близости! - должно было бы казаться
учителям верхом неприличия. Если бы, конечно, они могли себе представить, куда и зачем
едет после школы десятиклассница Веснина.
И сегодня классная проводила ее таким взглядом, который, наверное, мог бы прожечь
дубленку. Но сегодня Аня этого взгляда не чувствовала. Она ничего не чувствовала и не
помнила весь день, и весь день до приезда Сергея прошел как в бреду.
- Что случилось, Анютка? - спросил он сразу же, как только она села в машину.
- А откуда ты знаешь? - удивилась Аня.
- У тебя лицо расстроенное, - спокойно объяснил он. - Ну, кто тебя обидел?
- Никто меня не обидел. Просто... Сереж, ты знаешь, я думаю... То есть мне кажется...
Наверное, это точно...
- Наверное или точно? - Он улыбнулся, глядя в ее смятенные глаза. - Это не одно и то
же, как математик тебе говорю.
- Ой, Сережа, ничего я такого не знаю - одно и то же, не одно и то же! - Аня
почувствовала, что сейчас заплачет. - Ты понимаешь, две недели нету... того, что должно
быть... - Она не умела даже сказать ему об этом, она не могла вслух произносить те слова,
которыми надо было об этом говорить! - И вообще... Меня все время тошнит, голова
кружится, а раз ничего нет уже две недели лишних, то что же это может значить?
Она наконец выпалила все это и замолчала, словно задохнулась.
Сергей тоже молчал. Он не завел мотор, и машина стояла так неподвижно, как будто и
она была в растерянности. Аня чувствовала, как в ожидании его ответа бешено колотится
ее сердце.
- Что это может значить, понятно, - наконец сказал Сергей. - Надо ли тебе это, вот что
непонятно.
- А... тебе? - еле слышно выдохнула Аня.
- Мне ты нужна. - Голос у него был такой ровный, словно они просто обсуждали, куда
им сейчас поехать, в "Лиру" или в "Шоколадницу". - Ты. А значит, и... все остальное.
- Ты опять как будто "но" хочешь сказать, - с трудом выговорила Аня.
Ей показались обидными его слова про "остальное", хотя сама она от растерянности
даже слов не находила, чтобы назвать то, что с ней произошло.
- Да. Опять "но", и опять по тому же поводу. Анюта, я сам не понимаю, как это
происходит! - Глаза его вдруг сверкнули так, что стали похожи на тучи, из которых бьют
молнии. - Я тебя так... Нет такого, чего бы я для тебя не сделал. И мне кажется, я стараюсь
делать так, чтобы тебе было хорошо, но все время получается, что тебе из-за меня только
хуже.
- Но почему же хуже? - спросила Аня.
Жалость - это было, кажется, последнее чувство, которое Сергей мог бы вызывать, но
сейчас она почувствовала к нему именно жалость - такое отчаяние слышалось в его словах
и читалось во взгляде.
- Да по всему хуже! Что, тебе лучше ребенка рожать, чем на выпускном вечере
танцевать? - нерадостно усмехнулся он. - Ты еще спрашиваешь, что мне надо, чего не
надо! Да все мои "надо" и "не надо" гроша ломаного не стоят по сравнению с тем, что ты
из-за меня... - Он махнул рукой и замолчал.
- Давай поедем, Сережа, - сказала Аня. - Смотри, снег опять пошел, нас сейчас по
крышу занесет.
Удивительно, что она вдруг совершенно успокоилась, хотя для спокойствия не
появилось никакой причины, даже наоборот - Сергей ведь пришел в смятение... Но все,
что мучило ее неопределенностью и пугало неизвестностью, - все развеялось как дым.
"Вот я, вот он, - подумала Аня. - Это очень просто, это так и должно быть. И чего же
мне бояться?"
- Ты не думай, что я из-за ребенка испугался, - вдруг сказал Сергей. - Я правда только
из-за тебя, Анюточка!
И в этих его словах было столько юной горячности, что Аня как будто впервые поняла:
ему ведь всего двадцать два года, он ведь тоже совсем молодой, как и она сама... И, поняв
это, она не испугалась, а обрадовалась. Тому, что оба они совсем молодые и впереди у них
долгая, прекрасная жизнь.
Кажется, за всю свою жизнь Аня не видела столько маминых слез, сколько увидела их
за свой восемнадцатый год!
Слезами сопровождался каждый Анин шаг: и когда Сергей перевозил к себе домой ее
вещи, и когда, через два месяца после этого, она расписывалась с ним в Грибоедовском
загсе - шумную свадьбу делать не стали, позвали только родственников и самых близких
друзей, а близких друзей не бывает ведь много...
Удивительно, но самую ошеломляющую дочкину новость мама восприняла уже без слез
- наверное, все выплакала. А может быть, дело было в том, что она сама же и высказала
Ане в тот вечер, когда та забежала к родителям, чтобы наконец им сообщить...
- Все равно будет так, как решит Сергей, - вздохнула Ольга Николаевна. - Не понимаю,
почему это так, но это так, и с этим, видимо, уже ничего не поделаешь. Поэтому у меня
одна надежда: что он даст тебе выучиться... Хоть чему-нибудь, кроме стирки пеленок.
Может быть, Антонина Константиновна поможет с ребенком. А мы, Аня... Извини, но
если уж ты решила в детском возрасте начинать взрослую жизнь, то должна понимать и
взрослые аргументы. У нас с папой в жизни другие приоритеты, ты не могла этого не
замечать. Я не готова к тому, чтобы бросить работу и посвятить себя воспитанию внука.
Мы, конечно, будем его любить, и помогать вам материально тоже, конечно, будем, но все
остальное... Не обижайся на меня, Анечка, мне и так тяжело смириться с тем, что с тобой
случилось. Кто мог думать - с твоим умом, с твоей серьезностью, и такой результат!.. - Она
махнула рукой и наконец заплакала.
Сразу после третьей четверти Аня перевелась в экстернат и, по правде говоря,
вздохнула с облегчением. Ей надоело жадное любопытство, которое она физически
чувствовала в- школе, надоел похабный шепот мальчишек за спиной и хихикающая
болтовня девчонок, которая обрывалась при ее появлении. Совсем бросить школу было
нельзя: надо было получить аттестат и все-таки поступить в университет. Конечно, не в
этом году, потому что в августе ей предстояло рожать, но, может быть, в следующем...
Антонина Константиновна восприняла Анино появление в своем доме так же, как
месяц назад восприняла ее появление в маленьком салоне "Запорожца": как будто так оно
и было всегда. О ее беременности свекрови было к тому времени уже известно, хотя
свадьба, из-за дурацких загсовских правил, состоялась только через два месяца. К свадьбе
Антонина Константиновна подарила невестке золотую старинную парюру с гиацинтами -
кольцо, серьги и брошь. А про беременность сказала - тоже так, словно это было самым
обычным делом:
- Анечка, кого ты больше хочешь, мальчика или девочку?
- Мне все равно, - смутилась Аня: еще никто, даже Сергей, не говорил с нею об этом так
прямо.
- Ну и правильно, - кивнула Антонина Константиновна, и на этом разговор о
предстоящем событии был окончен.
В этой хрупкой, с совершенно неуловимой внешностью женщине было что-то
непонятное. В этом смысле Сергей был похож на нее, хотя его непонятность была для Ани
все-таки другая, чем непонятность его мамы. Он был мужчина, и то, что составляло для
нее мужскую загадку вообще, было проявлено в нем очень сильно. А его мама была
непонятна, как непонятна бывает река: течет куда-то по своим законам, делает
причудливые повороты, кружит воду, образуя тихие омуты... А почему все это, для чего -
кто же может знать из стоящих на берегу?
Иногда Аня ловила себя на мысли, что сама она выглядит в квартире Ермоловых даже
органичнее, чем хозяйка этой квартиры, прожившая здесь всю жизнь. Во всем, что делала
Антонина Константиновна - готовила обед, протирала многочисленные старинные
безделушки, стоящие на огромном письменном столе, или, сидя в глубоком кресле под
торшером, читала по вечерам старые, с ятями, книжечки стихов в хрупких бумажных
обложках, - чувствовалась какая-то... временность жизни, что ли. Казалось, что она легко,
без сожаления, может оставить любое свое занятие, потому что главным для нее - и даже
не главным, а единственно существующим, - является не то, что она делает, а то, что
происходит у нее в душе.
Эта глубокая погруженность в себя не имела ничего общего с эгоизмом или
самовлюбленностью. Это было что-то такое, чего Аня никогда не видела и не знала.
Иногда ей как-то совсем уж глупо представлялось, что Антонина Константиновна может
исчезнуть в любое мгновенье - как птица или бабочка, случайно залетевшая в комнату и
летающая по ней ровно до той минуты, пока так же случайно не окажется напротив
открытого окна.
Однажды Аня спросила мужа:
- Сереж, а твоя мама что, разошлась с твоим папой?
- Она с ним, по-моему, никогда и не сходилась, - пожал плечами Сергей. - Мне она, во
всяком случае, ничего о нем не говорила. Я пытался спрашивать, но только когда
маленький был, а потом-то уже заметил, что ей эти расспросы...
- Ей неприятно было о нем вспоминать? - догадалась Аня.
- Скорее, нелегко. У нее такое лицо делалось, когда я о нем спрашивал... Как будто это
какая-то очень сильная боль. Ну, я и перестал. Я потом, когда постарше стал, думал, она
замуж выйдет. Но сама она об этом совсем не думала.
- А разве ей кто-нибудь предлагал выйти замуж? - удивилась Аня. - Ой, то есть,
конечно...
Она смутилась, поняв, что отозвалась об Антонине Константиновне как-то бестактно.
Но просто - если Ане собственная внешность казалась не слишком выразительной, то уж
внешность этой похожей на текущую воду женщины и вовсе не вызывала мыслей о том,
чтобы у нее могли быть какие-нибудь кавалеры, ухажеры, женихи...
- Представь себе, очень часто, - кивнул Сергей. - Я сначала тоже удивлялся, а когда
подростковый возраст перерос, то перестал. На таких женщин, - объяснил он, - мужчины
сразу обращают внимание.
- Почему?
Теперь Аня не только удивилась, но просто поразилась. И ее страшно заинтриговали
слова мужа! Почему это мужчины обращают внимание на женщин с такой неброской
внешностью? Ей казалось, совсем наоборот.
- Потому что она... Ну, я не совсем могу объяснить, но сам это очень хорошо понимаю.
Потому что все женщины постоянно как будто бы оглядываются, присматриваются к
мужчинам, а она как-то очень сама по себе. А это заводит, - улыбнулся Сергей. - Сразу
думаешь: значит, она находит в себе что-то такое, что для нее важнее любого мужчины. И
что же это такое необыкновенное? В общем, у кого просто азарт появляется, а кто и в
самом деле влюбляется. Только напрасно.
Аня все-таки мало что поняла из этого объяснения. Почему, например, мужчин заводит
то, что женщина вообще не обращает на них внимания? И почему они влюбляются в такую
женщину напрасно?
Впрочем, она думала об Антонине Константиновне лишь редко и мельком. Та словно
бы не испытывала потребности в том, чтобы о ней думали, чтобы уделяли ей внимание...
А уж о том, чтобы вмешиваться в жизнь сына или его юной жены, и вовсе речи не было.
Просторная квартира состояла из имевших странную, неправильную форму комнат, две
из которых выходили в третью, общую. Так что никакой тесноты не ощущалось, даже если
все были дома. К тому же Сережина мама работала - в какой-то организации с невнятным
названием и, как показалось Ане, такими же невнятными задачами; кажется, это было чтото,
связанное с торфом. Антонина Константиновна и торф - это было совершенно
необъяснимое сочетание, и трудно было представить, что она делает в этой своей
организации. Но на работу она уходила каждый день, так что всю неделю ее присутствие в
квартире было уж и вовсе неощутимо.
Когда однажды Аня робко поинтересовалась, не надо ли приготовить обед, свекровь
улыбнулась и сказала:
- Как хочешь, Анечка. Если тебе нравится, приготовь, если нет - я сама. Это неважно.
А что для нее важно, почему - не сказала.
Аня тогда вздохнула с облегчением. Она почти не умела готовить, тем более что-нибудь
такое фундаментальное, что можно было бы считать обедом. Она вообще вдруг со страхом
осознала, что мама была права: она вступила во взрослую жизнь в детском возрасте, и
правила взрослой жизни ей совсем непонятны.
Но если где-нибудь освоение этих правил могло быть предельно необременительным,
то, конечно, именно здесь, в квартире на последнем этаже дореволюционного доходного
дома, где хозяйкой была похожая на реку женщина, а хозяином - мужчина, в котором для
Ани воплощался весь белый свет.
Сергей уезжал в университет рано утром, а возвращался домой поздно вечером, потому
что после занятий он подрабатывал, делая математические расчеты в лаборатории какогото
закрытого научного института. Но днем он всегда приходил домой хотя бы на час, и
Аня знала, что он приходит не для того чтобы пообедать, а для того чтобы ее увидеть. Сам
он никогда об этом не говорил, но об этом говорили его глаза, когда он открывал входную
дверь и видел Аню, выбегавшую ему навстречу. В эти минуты в его глазах не было для нее
никакой загадки, весь он был ей открыт - с его любовью к ней, с его желанием видеть ее,
обнимать, целовать...
Сергей расспрашивал ее о том, что она делала сегодня, и Аня рассказывала, как днем
заходила к Наташе Иванцовой и наконец познакомилась с Инной Герасимовной, главной
редакторшей "Декоративно-прикладного искусства", и совершенно непонятно, почему
Наташка называет ее змеей: очень милая женщина, и разговаривала с Аней так
доброжелательно, и даже предложила почитать статью, которую принес в журнал
начинающий автор, а потом высказать свое мнение, потому что статья о молодом резчике
по дереву, а Аня ведь тоже совсем молодая...
В редакцию журнала Аня вообще заходила каждый день. Это было просто какое-то
завораживающее место! А то, что попасть туда, по какой-то непонятной архитектурной
причуде, можно было прямо из кухни ермоловской квартиры, делало редакцию местом не
только завораживающим, но и почти домашним.
Конечно, весь день дверь была заперта, но по вечерам, особенно по вечерам в пятницу,
когда все сотрудники расходились пораньше, Наташа отпирала ее со своей стороны, а Аня
со своей. Потом Аня подолгу сидела в редакционной квартире - пила чай, болтала с
Наташей и, главное, разглядывала вышивки, резные и расписные шкатулки, восковые
муляжи овощей и фруктов и еще множество необыкновенно красивых предметов, которые
хранились в шкафах и в комодах.
И в этом смысле редакция словно бы продолжала квартиру Ермоловых, в которой тоже
было много не имевших точного назначения, но очень красивых старинных вещей, вроде
держателя для бумаг в виде двух сложенных бронзовых Ладоней или посеребренной
глиняной птицы. Аня специально нашла изображение такой птицы в энциклопедии по
искусству - это оказался Сирин; читать про него, а заодно и про Гамаюна с Алконостом,
было очень увлекательно.
Все это она рассказывала Сергею, а он слушал так внимательно, как будто она сообщала
ему сведения невесть какой важности. Ане все же не верилось, что ее рассказы ему
действительно интересны - иногда ей казалось, что он слушает их только потому, что все
это интересно ей. Она рассказывала ему про глиняного Сирина, и про стакан с мухой,
нарисованной так живо, что ее хотелось поймать - как объяснила ей Инна Герасимовна,
это была такая в девятнадцатом веке стеклянная шутка, - а потом вдруг замирала посреди
своего рассказа и говорила:
- Сережа, если хочешь, послушай: он снова брыкается... И тогда Сергей клал руку ей на
живот, а Аня смеялась, потому что это были единственные минуты, когда глаза у него
делались растерянными и даже немножко испуганными. А растерянность в его глазах
выглядела непривычно и смешно. Аня называла ребенка "он", хотя вполне возможно, что
это была девочка. Но так уж с самого начала установилось, да и Антонина
Константиновна сказала ей однажды:
- У тебя, Анечка, будет мальчик.
- Почему? - удивилась Аня.
У нее еще даже живот был почти незаметен, чтобы можно было ссылаться на какиенибудь
народные приметы - вроде того, например, круглый он "на дочку" или
продолговатый "на сына".
- Потому что ты похожа на маму мальчика, - ответила свекровь.
А в чем разница между мамой мальчика и мамой девочки, этого она, по своему
обыкновению, не объяснила. И шестого августа у Ани родился мальчик.
"Жалко все-таки, что Сережа машину продал! - думала Аня, вглядываясь сверху в
темный пустынный двор. - Сейчас бы, наверное, уже дома был, а в метро когда еще
доберется..."
Машину Сергей продал сразу же после того, как привез на ней Аню с Матюшей из
роддома. Аня тогда ужасно расстроилась. Не то чтобы ей так уж необходима была машина
- куда ей было добираться дальше сада "Эрмитаж", в котором она гуляла с коляской? - но
она знала, что Сергей привык к машине так, что не представляет себе жизни без нее.
Ушастого "Запорожца" подарила ему мама - сразу же, как только он поступил на мехмат
МГУ. Антонина Константиновна выиграла деньги по каким-то старым облигациям своей
покойной матери и решила, что лучшее для этих денег применение - это осуществленная
мечта сына.
- А что еще, Сережа? - сказала она ему тогда. - Я же знаю, что ты этого хочешь. А
откладывать полжизни, пока уже и желание пропадет... Зачем?
С тех пор Сергей повсюду ездил на машине, даже в университет, хотя это, наверное, у
многих вызывало раздражение. Принадлежащий студенту автомобиль, даже такой
незамысловатый, как "Запорожец", уж точно воспринимался не как средство
передвижения, а вот именно как роскошь.
А может быть, ничьего раздражения это и не вызывало, потому что Сергей все делал
так, что каждому, кто рядом с ним находился, сразу начинало казаться: как он делает, так,
значит, и надо, и по-другому быть не может.
Поэтому, узнав, что он продал машину, Аня расстроилась.
- Но зачем же, Сережа? - спросила она.
- Затем, что для ребенка много всего надо, - пожал он плечами.
- Но мои родители могли бы все купить, - возразила Аня.
- Анюта, я это понимаю, - поморщился он. - Но пусть они просто купят, что захотят, в
подарок, ладно? А "все" - не надо.
Как он относится к новорожденному Матвею, Аня не понимала. Да она, по правде
говоря, не понимала и того, как сама к нему относится... Нет, она, конечно, сразу полюбила
этого крошечного мальчика,
...Закладка в соц.сетях
