Жанр: Электронное издание
Bersen08
...ее мужа, она добавила:
- Муж и жена - одна сатана, слышала такую пословицу? И еще одна есть: ночная кукушка
дневную перекукует. Что Тимофеевна мужу напоет, то он и сделает. А военная жизнь вся
на виду, и к чему придраться, начальство всегда найдет. Так что ты уж соблюдай
приличия, Аннушка, - заключила она снисходительным тоном.
Эти великосветские интонации рассердили Аню больше всего. Она вдруг впервые
подумала о том, что в свои восемнадцать лет больше читает, больше чувствует и больше
знает, чем эта сорокалетняя тетка, которая таскается к ней каждый день без приглашения и
при этом считает, что может учить ее хорошим манерам. Да и хороши манеры - убогие,
завистливые, рабские!
Аня уже открыла рот, чтобы наконец высказать все это Тамаре Григорьевне, но в
последнюю секунду вдруг представила, что нынешняя жизнь Сергея - подневольная,
поперек души, она ведь это чувствовала, как ни старался он от нее это скрыть, - может еще
больше осложниться из-за того, что ей хочется поставить на место глупую майоршу... И,
представив себе это, она промолчала.
Но совсем молчать было неудобно, поэтому, проглотив колючий комок раздражения,
Аня спросила:
- Вы малиновое варенье уже варили, Тамара Григорьевна? У меня земляничное как
каша получилось, боюсь, и с малиновым то же будет.
Малины в лесу было так много, что варенье можно было варить бочками; август не зря
называли малиновым летом. Аня впервые услышала здесь это название, и оно
понравилось ей необыкновенно. Радостно было думать, что ее сын родился малиновым
летом, и, скармливая Матюше сочные ягодки, она рассказывала ему об этом, как будто он
мог это понимать. Впрочем, он был так же сообразителен, как и непоседлив, и в свой
только что исполнившийся годик понимал очень много, поэтому, может быть, все
понимал и про малиновое лето.
- Не получилось земляничное? - оживилась Тамара Григорьевна. - Переварила,
наверно. А ты б пришла, спросила, сколько на огне держать, сколько сахару ложить.
Попросила бы как следует, я б тебе все свои секреты рассказала. Вот я, например, лесную
ягоду никогда не мою, только перебираю, а...
Тут майорша наконец отвлеклась от правил гарнизонной субординации. Аня правильно
догадалась: только разговор о варке варенья, выпечке печенья и приготовлении прочих
праздничных и повседневных блюд увлекал эту даму больше, чем сплетни и поучения.
Правда, рецепты она тоже излагала поучительным тоном, но рецепты у нее были точные,
поэтому на тон Аня внимания не обращала. Ей неожиданно понравилось готовить, и она
радовалась, когда Сергей замечал ее кулинарные достижения.
Вечером она рассказала ему об этом разговоре - вернее, о половине разговора, только
про Матюшкину рубашечку, - и он с любопытством спросил:
- Ну, и что ты ей ответила?
- Ничего не ответила, - вздохнула Аня.
- Почему? - удивился он. - Стесняешься ты ее, что ли? Брось, Анютка! Обыкновенная
глупая тетка, чего тебе ее стесняться?
- Да я понимаю... - пробормотала она. - И я не то чтобы стесняюсь...
- Не то - а что? - Сергей внимательнее вгляделся в Анины расстроенные глаза.
- Я испугалась, Сережа, - наконец объяснила она.
- Ее - испугалась? - Он расхохотался так, что пролил на стол чай.
- Нет, не ее. Я за тебя испугалась.
И она дорассказала ему про весь разговор - про полковничихину блузку и про ночную
кукушку, которая дневную пере кукует...
Лицо у него сначала стало удивленное, а потом такое расстроенное и одновременно
сердитое, что Аня и сама расстроилась еще больше.
- Ты почему на меня сердишься, Сережа? - спросила она.
- Я на себя сержусь! - Он потер ладонью висок, на котором сразу проступило белое
пятнышко. - То ли ты меня полным ничтожеством считаешь, то ли я тебе не сумел
объяснить... Да неужели ты думаешь, что я буду строить свое благополучие на твоем
унижении?
Ум у Сергея был математический, точный, и разговаривал он всегда соответственно.
Но когда он бывал расстроен, то почему-то говорил особенно четкими фразами, от
внятности которых Ане становилось не по себе.
- Я вообще ни о чем таком не думала... - проговорила она.
- Так подумай! Извини, Анют, - спохватился он, заметив, что она сейчас заплачет. - Ты
меня извини за патетику, но я тебе это только один раз сейчас скажу, а больше не буду,
ладно? Ты - это ты, и ты - это главное. Я не говорю, что горы сворочу ради тебя. Может, у
меня не получится горы своротить, и не очень пока что получается... Но я все равно буду
их сворачивать, если для тебя это будет нужно. И ничего важнее для меня нет. Ни работы,
ни карьеры - ничего. Так получилось.
Он всегда говорил: "Так получилось", - когда хотел сказать: "Я тебя люблю", - это Аня
давно уже поняла.
- И все, и больше ты не плачь! - Сергей потянул ее за руку и посадил к себе на колени. -
Посылай теток подальше, можешь даже матом, они твоих переживаний не стоят. Это
пройдет, Анюта, любимая моя, - шепнул он ей в висок, и Ане стало щекотно и радостно от
его дыхания и от его слов. - Все тяжелое проходит, ты же знаешь. Помнишь, с Матюшкой
сначала как тяжело было? Мы ведь тогда тоже думали, что так теперь всегда и будет. А это
прошло, и все стало по-другому... Два года пройдут, мы отсюда уедем, и все ты это
забудешь.
Он слегка покачивал ее у себя на коленях, и Аня готова была тоненько повизгивать от
счастья. Оно было здесь, оно было сейчас, и было вчера, и позавчера - счастье не
проходило.
Но повизгивать было все-таки неловко, и вместо этого она сказала:
- Зато я здесь очень повзрослею! И ты не будешь переживать, что женился на девочке!
Они оба засмеялись, вспомнив недавний разговор.
Вечерами Сергей усиленно изучал английский по кембриджскому учебнику, который
привез с собой из Москвы. И Аня ему помогала, потому что в ее спецшколе английский
вообще преподавался блестяще, а учительница к тому же много лет жила в Англии с
мужем-дипломатом.
В учебнике был раздел пословиц и поговорок, и однажды Сергей сказал:
- Смотри, какая пословица есть! "Тот, кто женится на юной девочке, не дает ей стать
женщиной". Да-а, не в бровь, а в глаз...
- Ты считаешь, что я неполноценная женщина? - обиделась Аня.
- Я считаю, что многого не дал тебе испытать, - объяснил Сергей. - Помнишь, ты
удивлялась, что за тобой мальчишки не бегали?
- Я не удивлялась, - заметила Аня.
- Они просто не успели, - не обращая внимания на ее замечание, сказал он. - Они до
тебя просто еще не доросли - через год-другой ты бы от них отбою не знала. А я тебя у
всех перехватил, и ты даже не успела понять, как это приятно, когда за тобой кавалеры
табуном ходят.
- Я зато много всего другого успела понять, - сказала тогда Аня.
При этом она, конечно, думала не о майорше Тамаре Григорьевне, а о том, что ни у
одной женщины нет такого мужа, как у нее.
Но теперь, когда ей пришлось понять о человеческих отношениях что-то такое, о чем
она прежде и представления не имела, Аня думала еще и о том, что с Сергеем весь ее
жизненный опыт приобретается совсем по-другому, чем приобретался бы без него.
- Да, опыт у тебя в эти два года получится семимильный, - сказал он, словно отвечая ее
мыслям.
И как он, с его математическим умом, находил такие точные в своей необычности
слова, непонятно!
Чем больше Аня узнавала своего мужа, тем отчетливее понимала, что главной его
загадки не разгадает никогда.
Глава 5
- Если бы ты видел, Сережа! - Аня даже прижала ладони к щекам, как будто от этого он
увидел бы то же, что видела она. - Самые обыкновенные миски, но такие... настоящие! -
Она обрадовалась, что наконец нашла главное слово.
Миски, кувшины и горшочки из черной керамики действительно показались ей чем-то
таким настоящим, что было всегда, как Сож или грабовая роща. И назывались они не
просто черными, а - чернозадымленными! Да они были и не совсем черные, а вот именно
с дымно-синим отливом. По их матовой поверхности глянцево поблескивал узор,
похожий на косую сетку дождя или на еловые ветки.
Аня впервые увидела такую керамику в деревне Сябровичи, где брала молоко.
Собственно, там брала молоко не она одна, а весь гарнизон, потому что, кроме
Сябровичей, других деревень поблизости не было.
Сначала Ганка - веселая разбитная женщина, года на три старше Ани - приносила
молоко к воротам гарнизона, а потом Аня стала ходить в Сябровичи сама. Ей нравилось
идти с Матюшкой через лес, и даже дожди, которые зарядили в начале сентября, не
мешали ее прогулкам. Она просто надевала резиновые сапоги и дождевик, брала зонтик и
не обращала внимания на мелочи жизни.
Ганка охотно продавала ей свойские продукты, от одного вида которых у любого
городского человека, привыкшего к голубоватому пакетному молоку, текли слюнки: и яйца
с густо-оранжевыми желтками, и сладкие сливки, и сметану, в которой стояла ложка, и
мягкий, с розовым отливом творог, и желтое деревенское масло, и разноцветный - от
коричневого гречишного до прозрачного липового - мед.
Мед Ганка однажды вынесла в иссиня-черном горшочке, который и оказался чернозадымленной
керамикой. Такие горшочки когда-то, еще до войны, делал ее дед. Их
сохранилось много, и один был другого краше.
- Да глядзи, кали хочаш! Ты ж цезка мая, ци ж я цябе гладыш не пакажу? - весело
засмеялась Ганка, когда Аня попросила показать еще что-нибудь из изделий ее деда.
- Почему я твоя тезка? - удивилась Аня. - Ты ведь Галина?
- Якая я цябе Галина? Анна я, па-нашаму Ганна будзе. Ну, а як я маладая яшчэ, дак
Ганкай завуць. А дзед мой был Василий, па-нашаму Базыль.
Ганка говорила по-белорусски, но для Ани не было в этом языке ни одного
непонятного слова. В нем была какая-то особенная, живая простота - простота
естественности, основательности. Он был такой же настоящий, как чернозадымленная
керамика или золотистое деревенское масло.
Это было главное, что Аня чувствовала и в грубовато-мелодичном белорусском языке,
и в черном кувшине-гладыше, и в простой деревенской еде. Все это было одно, и все это
принадлежало самым основам жизни, из которых искусство рождалось так же
естественно, как рождались дети - хоть ее Матюша, хоть Ганкины девочки-близняшки с
льняными косичками.
И об этом Аня рассказывала Сергею, сидя с ним вечером на балконе их квартиры.
Дожди сменились последним осенним теплом - наступило бабье лето - и они каждый
вечер пили чай на своем тесном балкончике. К счастью, он выходил в узкий торец
двухэтажного офицерского дома, построенного из белого силикатного кирпича, поэтому
можно было не опасаться, что в самый разгар беседы рядом появится соседка Тамара
Григорьевна, вышедшая за чем-нибудь на свой балкон.
Аня пришила к кайме льняной салфетки, которой накрывала печенье, бусины от своих
рассыпавшихся бус. Корзинка для печенья и так была красивая - она была сплетена из
сосновой лучины - а теперь, под сверкающей серебряными бусинами салфеткой,
выглядела и вовсе необычно, даже Сергей это заметил.
- Я хотела у Ганки спросить, не продаст ли она хоть одну мисочку, но постеснялась, -
сказала Аня.
- А ты не стесняйся, - посоветовал Сергей. - Хочешь спросить - спроси, это же просто.
А она, если может, продаст, если не может - не продаст. Сама же про основы все
понимаешь, - напомнил он. - А это, между прочим, тоже основы: если говоришь, что
хочешь, и делаешь, что можешь. Такие же, как твои дымные кувшины.
- Говорят, их в Ветке очень много, - вспомнила Аня. - Ганка говорит, там есть музей, в
который у ее деда что-то брали.
- Ну так съезди и посмотри, - сказал Сергей. - Теперь же нам это просто. Могу тебя
утром на мотоцикле отвезти, а вечером забрать.
Мотоцикл "Восход" он купил неделю назад, и всю эту неделю, как только Сергей
возвращался с работы, они уезжали кататься по лесам, и катались дотемна. Матюшка
вопил от восторга, сидя перед папой на бензобаке, а Аня, хоть и не вопила, но
чувствовала, как сердце у нее трепещет - то ли от встречного ветра, то ли от счастья.
- Ага, просто! - возразила она. - А Матюшку куда?
- Ты в субботу поезжай, - сказал Сергей, - когда я дома. По-моему, музей в субботу не
должен быть закрыт.
И в ту же субботу Аня поехала в Ветку, чтобы увидеть то, на что отзывалась ее душа.
Ветка была сравнительно близко - во всяком случае, туда можно было съездить на пару
часов. А Слуцк был далеко, и за пару часов туда нельзя было бы даже добраться. Но Ане
хотелось именно в Слуцк, потому что с тех пор как она увидела в журнале "Декоративноприкладное
искусство", целую подшивку которого привезла с собой сюда, фотографию
слуцких поясов, они стали сниться ей по ночам.
Все в них было необычно! Мануфактура, на которой их делали триста лет назад,
называлась персиярня, потому что узоры для поясов специально привозили с Ближнего
Востока. Это трудно было даже представить: где Персия, а где глухой белорусский городок!
И сами эти пояса назывались тоже необычно - литыми, потому что ткались из шелковых,
золотых и серебряных нитей... И особенно необыкновенно смотрелись среди их
великолепных восточных узоров синие васильки, которых, конечно, в Персии и быть-то
не могло.
В общем, было бы странно, если бы Ане не хотелось увидеть эти пояса собственными
глазами.
Она понимала, что, как только скажет об этом Сергею, он тут же потребует, чтобы она
немедленно ехала в Слуцк и ни о чем не думала, он прекрасно побудет с Матюшкой -
возьмет отгулы, отпуск, да все что угодно возьмет!
Но ей было жалко, чтобы его отдых уходил на ее мечтания. Аня видела, что он устает, и
устает не столько от напряжения своей нынешней работы, сколько от ее бессмысленности.
То, чем ему приходилось заниматься целыми днями, не имело никакого отношения к
математике. Да и ни к чему, что требовало бы усилия ума, это не имело отношения. У него
была ровно такая должность, которая исчерпывающе называлась "ванька-взводный", и
больше всего Сергея угнетало то, что главной его обязанностью было изобретение
бессмысленных занятий для солдат, и чем бессмысленнее, тем лучше.
Тому, кто хотел делать военную карьеру, может быть, и надо было начинать ее именно
отсюда, с упрятанной в леса зенитно-ракетной батареи. Но Сергей-то ничего такого не
хотел, и Аня не могла не замечать, какие тоскливые у него глаза, когда он уходит на
службу.
Однажды декабрьским вечером, когда он с полчаса посидел над своими
математическими книжками, а потом вдруг захлопнул их одну за другой и вышел, и долго
курил на улице, хотя там свистел ветер и снег лепился к окнам так, словно кто-то яростно
выбрасывал его из кромешной тьмы, - Аня спросила:
- Тебе совсем все это тяжело, Сережа?
- Совсем. - Он прямо посмотрел в ее глаза; он всегда так смотрел, когда она спрашивала
о чем-то серьезном. - Я же тебе говорил, что ум у меня обыкновенный, логический. И мне
с моим логическим умом трудно находить смысл в очевидной бессмыслице. Все труднее
находить, - невесело уточнил он. - По-моему, я тупею день ото дня. Просто физически
чувствую, как мозги ржавеют. Если бы не ты, не знаю, как я это выдержал бы.
Аня знала, что это правда. Время, которое Сергей проводил с нею, было для него не
просто отдыхом, физическим отдыхом от работы, а тем, что в стихах высокопарно и
смешно, но точно называлось отдохновением души. Хотя и это не было исчерпывающим
определением...
И ей было жалко лишать его отдохновения даже ради самых прекрасных шелковых
поясов.
Но и не рассказывать ему о том, что занимаю ее ум, она тоже не привыкла. Да это было
бы вообще-то и невозможно.
Уже через неделю после того, как Аня загорелась интересом к слуцким поясам, Сергей
спросил ее:
- Анютка, у тебя почему такой туман в очах? Ты что, влюбилась?
- Да уж не без этого! - засмеялась она. - Может, ты даже знаешь, в кого, раз такой
догадливый?
- Наверняка не знаю, но надеюсь. - Он поцеловал ее так, словно хотел выпить этот
самый туман из ее очей.
- Как это, наверняка не знаешь? - удивилась Аня. - Нет, правда, что ли?
- Конечно. Ты ведь у меня... Ладно, не уводи в сторону! - засмеялся он. - Ты про что все
время думаешь, а?
И, в общем, все вышло точно так, как Аня и предполагала.
Конечно, мужчины не голодали во время ее трехдневного отсутствия. Суп они даже и
не доели, потому что с удовольствием питались яичницей в черном хлебе, которую Сергей
называл для Матюшки "солнышко в коробочке". Да и вообще, без мамы у них произошло
много всего нового. Например, Матвей научился говорить слово "Бибигон", потому что
папа читал ему книжку Чуковского.
- И что он, по-твоему, в ней понял? - засмеялась, узнав об этом, Аня.
- Все, - убежденно заявил Сергей. - Думаешь, полтора года - это мало? Я ему читал про
утенка Матюшу, а он знаешь, что говорил? Матвей, ну-ка скажи маме, что ты говорил про
Матюшу?
- Матюша - не Матюша. Матюша - Бибигон, - охотно ответил ребенок и для
убедительности показал сначала на себя, а потом на крошечного озорного мальчика в
книжке.
- По непоседливости так уж точно, - согласилась Аня. - Я вижу, что вы разбили две
чашки из ломоносовского сервиза, но мой чернозадымленный кувшин, к счастью, цел.
- Как ты можешь с порога это видеть? - поразился Сергей.
- Просто я догадываюсь, как мир устроен, и поэтому сразу вижу, чего в нем недостает, -
старательно притворяясь серьезной, объяснила она.
- По правде говоря, мне так недоставало тебя, что отсутствия в мире двух чашек я не
заметил, - сказал Сергей. -, А Матюшка их, видимо, разбил в познавательных целях. Чтобы
тоже знать, как мир устроен.
В их жизни с самого начала так много было счастья, что Аня представить не могла,
чтобы его не хватило до самой смерти. Конечно, очень-очень нескорой и, конечно, в один
день.
Переехать в отдельную квартиру Ася так и не согласилась. Но все же ей пришлось
смириться с тем, что Константин воспользовался своим служебным положением. Уже
через два дня после первомайского праздника пришли рабочие, разделили квартиру
надвое стеной и прорезали из Тониной половины отдельную дверь на лестницу.
- Ты же сама не хотела жить с ней в одной квартире, - поморщился Константин, когда
Ася осторожно спросила, очень ли это было необходимо. - По-моему, ей в Москве и
делать вообще-то нечего. Но тут уж я не вмешиваюсь, - поспешил добавить он, заметив,
что по Асиному лицу пробежала тень. - Но и она вмешиваться в нашу жизнь тоже больше
не будет.
Теперь он приезжал домой каждый вечер, даже если через несколько часов за ним
действительно присылали нарочного или вызывали по телефону, который вскоре
установили - вернее, восстановили - в квартире. Но те несколько часов, которые он всетаки
проводил с Асей, принадлежали только им, и не было той силы, которая заставила
бы его от них отказаться.
Константин до сих пор не понимал, любит ли ее. Она тревожила его и будоражила, она
страшно его манила, и он не мог понять, чем - только ли неодолимой привлекательностью
всего ее гибкого тела или чем-нибудь еще. Он никогда не был влюблен и не понимал,
влюблен ли теперь.
Но то, что Ася постоянно ему желанна, это он знал точно. Вокруг глаз у него глубоко
легли тени - ночами он не мог рядом с нею уснуть: его ненасытность, на которую она так
страстно отвечала, была сильнее, чем усталость. Но несмотря на эти бессонные, горячие
ночи, иногда и днем его охватывало такое желание, что неудобно было перед
подчиненными. Ему казалось, все догадываются, о чем он думает. И даже не
догадываются, а просто замечают, потому что невозможно ведь не заметить его очевидное
возбуждение - как тогда, в праздничной толпе на фейерверке...
Как Ася живет, когда его нет, Константин не знал. То есть знал, конечно, что она попрежнему
выступает в кабаре "Шутки богов", но пойти туда, чтобы посмотреть на нее, он
отказался. Ася не обиделась, но взглянула на него так печально и тревожно, что он отвел
глаза. Ему показалось, она понимает, почему он не идет в это кабаре. Он не хотел
встречаться с ее богемьенами, которые, как нетрудно было догадаться, станут либо
презирать его, либо перед ним заискивать, либо, скорее всего, то и другое вместе. Но ему
не хотелось и другого: еще отчетливее осознать, что между его и Асиной жизнью лежит
пропасть, и никакая постель, никакая тяга друг к другу не сделают ее меньше...
Это не была пропасть происхождения или воспитания - это была пропасть жизни, а
значит, пропасть непреодолимая.
"Ведь не ходил же никогда, - думал Константин, идя рядом с Асей по Гоголевскому
бульвару к Пречистенке. - Зачем же сегодня иду?"
На самом-то деле он знал, зачем идет сегодня с Асей на вечеринку, которую устраивал
ее знакомый художник. Точнее, знал не зачем идет, а почему... Но сказать об этом Асе пока
не решался.
Они вымокли под осенним дождем, который зарядил еще днем и не прекращался до сих
пор; было уже часов одиннадцать. Вернее, вымокла главным образом Ася, потому что на
Константине была кожаная куртка и фуражка, а на ней легкий летний плащ.
- Как это мы зонтик забыли? - посетовал Константин, поняв безуспешность попыток
прикрыть Асю своей курткой.
- Костя, да ведь у меня давно уже нет никакого зонтика, - улыбнулась она. - И ни у кого
ничего такого давно уже нет. Люди шьют пальто из одеял и платья из гардин, разве ты не
знаешь?
- Ася, я могу вообще туда не входить, - сердито сказал он, останавливаясь посреди
пустынной Пречистенки. - Провожу тебя до парадного и уйду. Совсем не обязательно
стесняться меня перед друзьями.
- Парадные везде закрыты, - словно специально дразня его, улыбнулась Ася. - Все ходят
по черным лестницам. Костя, милый, не злись! - вдруг сказала она и легко вскинула руки
ему на плечи - так, что он мигом забыл все, что она говорила до этого. - Я ведь тебе
говорила, что ты живешь в призрачном мире. Я и сейчас так думаю, но нисколько тебя в
этом не упрекаю. Так жизнь сложилась, это правда. Просто сегодня... Знаешь, я так
расстроилась сегодня, - заглядывая ему в глаза, объяснила она. - Приходила соседка снизу,
Лидия Гермогеновна, у которой муж две недели назад умер, помнишь, я тебе
рассказывала? Он в банке служил, а после переворота, конечно, остался за флагом. Так вот,
она сегодня встретила на улице господина точно в таком же костюме, какой у Аркадия
Алексеевича был. Она в нем его и похоронила.
- Ну и что, если и точно такой же? - пожал плечами Константин. - То есть она, конечно,
вспомнила, расстроилась, но...
- Нет, не потому, что вспомнила, - покачала головой Ася. - Это оказался тот самый
костюм, Костя, ты понимаешь?
- Как - тот самый? - Он ничего не понимай. - Какой - тот самый?
- В котором она похоронила мужа две недели назад, - тихо сказала Ася. - Она долго шла
за этим господином, а потом все-таки решилась спросить. Там в левом кармане была очень
приметная заплатка из другой ткани. Оказался тот самый костюм. Этот господин купил его
на Сухаревке. Он чуть сознание не потерял, когда узнал... Лидия Гермогеновна
рассказывала, они минут пять стояли друг против друга, оба в таком отчаянии, что ей
показалось, он сейчас сорвет с себя этот костюм прямо посреди улицы. Все это очень
нелегко, Костя, - сказала она. - Верно, я никогда не привыкну к тому, что люди на такое
способны.
Константин давно уже привык к тому, что люди способны еще и не на такое, но острая
жалость к Асе все равно шевельнулась у него в сердце.
- Пойдем, Настенька, - сказал он. - Совсем ты промокла, снова раскашляешься.
Квартира художника Чекулаева оказалась почти такая же, как Асина - большая студия,
которая из-за почти полного отсутствия мебели выглядела еще просторнее, чем была на
самом деле. Посреди комнаты стоял длинный некрашеный стол, похожий на верстак, на
него было выложено и выставлено угощение - наверное, принесенное всеми гостями
понемногу. Россыпью лежали карамельные конфеты, яблоки и нарезанный хлеб, притом
не только черный, но даже и белый. Была еще длинная азиатская дыня, неизвестно как
попавшая в Москву, и было даже вино, которое выглядело на этом столе еще большей
диковинкой, чем дыня, потому что продавать его было запрещено. Ася положила на стол
шоколад, масло и колбасу из Константинова пайка.
Гостей было много, и это Константина обрадовало: было шумно, по-праздничному
суетливо, и никто не обратил на него особенного внимания. О празднике говорило и то,
что печка - не буржуйка, а настоящая, кирпичная - была жарко натоплена. Константин
улыбнулся, увидев, что печка задрапирована ковром - точно так же, как в Асиной комнате;
неизвестно, кто у кого перенял эту моду.
Большинство гостей о чем-то жарко спорили, стоя перед огромным холстом. Видимо,
это и была та самая картина, которой посвящалась вечеринка. Чекулаев только на днях ее
закончил, она считалась воплощением революционных путей в живописи, и потому
каждый полагал своим долгом как-либо о ней высказаться.
Взглянув на картину, Константин подумал, что она, наверное, и в самом деле хороша. В
ее жарких красках чувствовалась та же тревога, которая была в Асе.
Глядя на гостей, Константин вдруг с удивлением понял, что одежда на них
действительно сшита из гардин или из чего-то подобного. Может быть, он не заметил бы
этого, если бы Ася ему не сказала. А может быть, и заметил бы. Военная привычка к
аккуратности заставляла его обращать внимание на любое отсутствие этой самой
аккуратности.
По той же привычке он сразу обратил внимание на двух молодых людей, которые были
одеты не только опрятно, но даже щегольски - в чистые, отглаженные костюмы.
- Это Есенин с Мариенгофом, - сказала Ася, незаметно подойдя к нему; до сих пор она
тоже стояла в кучке спорящих перед картиной. - Оба поэты, но только Есенин настоящий
талант. Ты помнишь, Толстой где-то писал про обаяние, которое пленяет с первого
взгляда? В нем это обаяние есть, по-моему, и очень много.
Этих слов Толстого Константин совсем не помнил, да и стихов Есенина не читал, но не
согласиться с Асей было невозможно. В молодом светловолосом человеке, который
держался с обычной для всех собравшихся нервной нарочитостью, было так много этого
пленяющего, изнутри идущего обаяния, что даже нарочитость не могла его скрыть.
Вечеринка началась уже давно, но гости все еще собирались. Все они были друг с
друг
...Закладка в соц.сетях
