Жанр: Электронное издание
Bersen08
.... И, разрыдавшись, обхватила руками спинку
его сиденья, пытаясь дотянуться хотя бы до его шеи и тычась сзади лбом ему в плечо, как
новорожденная собачонка.
Спинка сидения ужасно ей мешала, но через секунду эта преграда исчезла, откинувшись
назад, и Сергей мгновенно - как вздохнул - взял Анну за плечи и притянул к себе.
- Ну что ты? - Он уже сидел рядом с нею. - Ведь ничего не случилось, Анюта, ничего
ведь страшного, ты что?..
Но она уже не могла ему ответить. Рыдания сотрясали ее, как небывало долгий
электрический разряд, слезы текли по лицу сплошными дождевыми дорожками. Анна
чувствовала, что и его руки вздрагивают у нее на плечах, и не знала, вздрагивают они сами
собою или оттого, что это она вся дрожит.
Она не могла сообразить, долго ли они так сидели. Сергей молчал, и ей казалось, что
его руки молчат у нее на плечах тоже. Но в этом молчании его рук было что-то такое, что
казалось ей важнее жизни.
- Ты... уже знаешь про... да?.. - наконец выговорила Анна.
- Уже знаю. Он мне только что позвонил. Я раньше телефон не включал, поэтому он
только сейчас дозвонился. Но ведь правда ничего страшного еще не случилось, Анюточка!
Ну что ты себе навоображала?
Она вдруг вспомнила, как они точно так же сидели вдвоем в машине и она неумело
пыталась сообщить ему, что беременна, а он точно так же молчал, и она понимала, что
весь он для нее - сплошная загадка. Конечно, не точно так же все это было теперь, ничего
ведь в жизни не повторяется в точности, это-то она прекрасно знала. Но, зная это, она всетаки
расслышала, что он назвал ее Анюточкой с той самой, далекой, только один раз ею
слышанной и никогда больше в его голосе не повторившейся мальчишеской горячностью...
- Как же ничего страшного? - всхлипнула Анна. - Его же могут убить!
- От того, что ты вся в слезах ворвешься к нему на ночь глядя, эта опасность не
исчезнет, - объяснил Сергей. - Это элементарная логика, а я бывший математик, так что
можешь мне поверить. Тем более что он, кажется, куда-то еще собирался ехать. Не под
дверью же ты собираешься его караулить? Давай лучше домой поедем, а? Или, еще лучше,
не поедем, а пойдем. - Он улыбнулся коротко, одними уголками губ. - Ты пройдешься,
успокоишься и поймешь, что лучше сначала подумать, а потом сделать, чем наоборот.
- Еще не на ночь глядя, - последний раз всхлипнула Анна. - Еще светло.
- Тем более. Пойдем, пойдем.
Сергей быстро пересел обратно за руль, проехал несколько метров и припарковался у
магазина.
- Может, посидим где-нибудь? - предложил он, открывая перед Анной дверцу машины.
- Да нет, не надо, - вздохнула она. - Мне в ресторан совсем не хочется.
- Все-таки слишком взрослые и слишком респектабельные люди - это крайне скучно, -
усмехнулся Сергей. - Сидеть можно не только в ресторане, забыла? В подворотне есть,
знаешь, райская яблоня, а под ней скамейка. Сгоним бомжей и посидим.
Райскую яблоню в подворотне углового дома Анна, конечно, знала прекрасно. Когда-то
она даже варила варенье из ее маленьких красных яблочек; в двадцать лет ведь не
думалось о том, что в яблочках, созревших у Садового кольца, содержатся соли тяжелых
металлов. А может, и не было в них тогда никаких солей - они очень сладкие были, эти
яблочки. Как будто и в самом деле выросли в раю.
Бомжей сгонять не пришлось - скамейка под яблоней была пуста. Все изменилось на
Садовой-Триумфальной и на Малой Дмитровке с тех пор, как Анна собирала яблочки на
пересечении этих улиц, все здесь было теперь так же респектабельно, как гламурная жизнь,
и так же незамысловато. Но, к счастью, во дворах, в этих самых подворотнях, чудом
сохранились такие древности, как облезлая скамейка под райской яблоней.
Странное, зеленое с розовым, московское небо светлело в росчерке веток, в кружеве
первых робких листьев.
- Я все-таки до сих пор не верю, что это правда, - сказала Анна, садясь на скамейку.
Теперь ей было неловко за ее слезный порыв. Она ведь совсем не хотела ему навязываться
- и вдруг... - Может, Матюшка все выдумал? - с надеждой спросила она, заглядывая снизу
в лицо Сергею, стоящему перед ней.
- Вряд ли. - Он пожал плечами. - Чтобы девчонку охмурить, Матвей, конечно, что
угодно выдумает, а нам... Для чего бы? Похоже, все так и есть.
- Но зачем, Сережа, зачем?! - воскликнула Анна. - Как будто это единственный для него
выбор, или за депутатом горшки выносить, или в армию очертя голову бросаться! С его
умом, с его способностями - ведь сколько способностей!.. Неужели нельзя заняться чем-то
человеческим, неужели надо так меня мучить?!
- Он совсем не хочет тебя мучить. - Наверное, с такими интонациями Сергей когда-то
объяснял всякие математические непонятности своим студентам. Когда та его жизнь еще
не кончилась. - Он просто не знает, что ему делать. Ну, и надеется, что жизнь сама его к
чему-нибудь выведет.
- Я это понимаю, но при чем Таджикистан? Куда его жизнь выведет в Пянджском
погранотряде? Сережа, сделай что-нибудь, я тебя прошу! - Анна обхватила себя руками за
плечи - испугалась, что снова нападет на нее эта дрожь, и снова она тогда заплачет. - Я же
тебя все это время ни о чем не просила... - тихо добавила она.
- Да. - Лицо у него мгновенно застыло. - Завтра я поговорю с Матвеем и пойму, что
мне надо делать.
- А если он тебе скажет, что ничего не надо?
- Я знаю, что такое армия, особенно для человека его склада, и скажу ему все, что об
этом думаю, - пожал плечами Сергей. - Ты же понимаешь, что у меня никаких иллюзий на
этот счет нет и глупостей про дело для настоящих мужиков я ему говорить не буду. А если
он все-таки скажет, что ничего не надо... Значит, ему надо через это пройти самому, а не
моими ногами. Я посижу немного, ладно? - вдруг, без всякого перехода, сказал он. - Что-то
я устал. Пять минут - и пойдем.
Анна растерялась от этих его слов и от того, как тяжело он опустился на скамейку, как
закрыл глаза и прислонился затылком к яблоневому стволу.
Сергей сидел на противоположном от нее конце облезлой лавочки, она видела его
словно бы чуть-чуть издалека, и ей вдруг показалось, что из него как будто вынули
стержень, который был в нем всегда, сколько она его знала...
- Сережа, ты прости меня, - почти испуганно сказала она. - У тебя правда вид совсем
усталый, а я: скажи, скажи... Ты был в командировке?
Этот вопрос вырвался как-то сам собою, она и в мыслях не держала спрашивать, где он
был, она уже много лет его об этом не спрашивала! Конечно, вряд ли он скажет: "Не твое
дело", - но все-таки не надо было... Едва ли ему хочется ей отвечать.
- Нет, - не открывая глаз, ответил Сергей. - Не в командировке. Погоди, Анюта, ты
подожди, я все потом скажу... Устал, - повторил он.
Анна замерла, словно малейшее ее движение могло его потревожить - еще больше
взбаламутить в нем тяжелую усталость, которой весь он был охвачен так, что казался
неподвижнее дерева, к которому прислонился головой.
Во дворе, окруженном со всех сторон стенами домов - таких же старых доходных
домов, как тот, в котором Анна жила уже двадцать три года, - было на удивление тихо и
пустынно. Изредка мелькали у подъездов люди, но в центре двора, под райской яблоней,
Анна с Сергеем сидели только вдвоем.
Поэтому когда человек, вошедший с улицы в арку, торопливо огляделся, а потом быстро
пошел к ним, ей стало не по себе. Никакой причины для этого не было - ну, идет себе
человек, и пусть идет, ведь это даже не знакомый, который мог бы некстати привязаться с
разговором. Но в этом его, явно именно к ним направленном, движении Анне почудилось
что-то зловещее.
Он был очень высокий и, как она мгновенно успела заметить, очень красивый - той
редкостной пламенной красотой, которую любая московская женщина может скорее
вообразить, читая про какого-нибудь Хосе из "Кармен", чем увидеть наяву.
"Тореадор, смелее в бой!" - глупо мелькнул в голове мотивчик.
И в следующее мгновение Анна увидела, как этот высокий красавец быстро опускает
руку в карман короткой кожаной куртки и так же быстро ее оттуда достает.
И как пистолет у него в руке блестит тусклым вороненым блеском, словно не наяву, а в
жестоком городском романсе.
Глядя, как этот ненастоящий, романсовый пистолет поднимается все выше, Анна
закричала так, что уши у нее заложило от собственного крика. Она не кричала ничего
осмысленного, просто дикое "а-а-а", которое когда-то кричали вокруг нее женщины,
рожавшие одновременно с нею детей.
Из-за этого своего крика она почти не расслышала выстрелов. Они были не громче, чем
взрывы петард, даже еще тише, наверное, потому что не сопровождались свистом и огнем.
Они просто треснули в светлом вечернем воздухе - и в ту же секунду Анна почувствовала,
как что-то впивается ей в шею.
В это мгновенье она уже была рядом с Сергеем и зачем-то хватала его за плечи.
Наверное, со стороны это выглядело так, будто не в меру страстная любовница бросается
мужчине на грудь, а он изо всех сил отталкивает ее, и наконец швыряет на землю, и падает
сверху сам.
Еще через секунду - или через минуту? Анна не улавливала никаких внятных
временных промежутков, все слилось для нее воедино - она увидела, тоже как будто со
стороны, что сидит на земле у скамейки, у Сергея за спиной, и из-за его спины смотрит,
как тот высокий мужчина бежит в сторону арки, а Сергей медленно, словно никуда не
торопясь, поднимает руку и стреляет ему вслед - раз, потом другой - и этот человек падает
и катится по асфальту...
Она прижала руку к шее, наткнулась ладонью на что-то острое, взяла это острое
пальцами, увидела у себя на ладони большую, вымазанную кровью щепку... Оглянувшись
она увидела, что яблоневый ствол, к которому Сергей только что прислонялся головой,
белеет содранным куском коры.
Ей казалось, что она делает все это очень медленно.
- Помоги мне! - крикнул Сергей.
Оказывается, он уже не сидел на земле у скамейки, а что-то делал над лежащим на
асфальте человеком. Анна тоже вскочила и подбежала к нему.
- Почему кровь? - быстро на нее взглянув и тяжело дыша, спросил Сергей. - У тебя -
почему?
Очень длинный черноволосый мужчина лежал лицом вниз на асфальте; Сергей
прижимал его спину коленом.
- Просто щепка от дерева отлетела, - ответила Анна. Это было необъяснимо, но она не
чувствовала сейчас ничего, похожего на страх. Может, потому что просто не верила, что
это происходит наяву? А может, и по другой какой-нибудь причине. - Это щепка, Сережа,
не беспокойся.
Она сказала "не беспокойся" таким тоном, словно он спросил, например, есть ли у нее
деньги, чтобы купить помаду, или еще о чем-нибудь подобном, спокойном и не слишком
существенном.
- Помоги, Анюта, - повторил он. - Ногу ему перетяни чем-нибудь, а то он кровью
изойдет. Я его держу, не бойся.
Ей некогда было объяснять, что она совсем не боится. Анна присела на корточки рядом
с лежащим - и почему он не кричит, даже не стонет, только корчится, пытаясь выкрутиться
из-под Сергеева колена? - и вытащила из кармана плаща длинный шелковый шарф. Рита
привезла ей этот шарф из Мадрида, очень правильный, стильный шарфик с орнаментом в
духе Пикассо.
- Выше раны, - сказал Сергей. - Как жгутом. И рану чем-нибудь заткни.
Шарфа хватило и на то, чтобы туго перетянуть ногу, и на то, чтобы перевязать рану, из
которой текла кровь.
- У тебя телефон с собой? - спросил Сергей. - Звони в "Скорую" и в милицию. И
последи, пожалуйста, чтобы никто пистолет не схватил - видишь, вон валяется? Только
сама его не трогай.
- Это твой пистолет? - спросила Анна.
- Мой у меня в кармане. Это его. Чертов мачо! Очень ты испугалась, Анюточка? -
спросил он.
Взгляд у него был совершенно не испуганный, но очень виноватый.
- Совсем нет, Сережа, - ответила она. - Сейчас позвоню.
Глава 15
- А если бы ты его убил? - с ужасом спросила Анна.
- Ну зачем бы я стал его убивать? - Она не разглядела в полумраке улыбку, но
почувствовала, что Сергей улыбнулся. - Похож я на такого же придурка, как он?
- Но ведь ты мог случайно...
- И случайно не мог. Если мне от армии вышла какая-нибудь польза, то главным
образом в том, что я научился стрелять. Забыла?
Конечно, она знала, что он хорошо стреляет. И, конечно, помнила, как когда-то он
жаловался, что от идиотизма гарнизонной жизни только тем и занимается с
удовольствием, что всаживает пули в мишень, как какой-нибудь пушкинский Сильвио, но
у того хоть мечта о мести была, а мне-то зачем, совсем я поглупел, Анютка, скоро сам в
пистолет превращусь...
- Не думай об этом, - приказал Сергей; наверное, почувствовал, как она вздрогнула. -
Посмотри, мы дома, и этого всего уже нет, правда? Вот и не думай.
Этого всего действительно уже не было. Но это кончилось всего какой-нибудь час назад
и до сих пор стояло у Анны в глазах и звучало в ушах.
Тревожно крутящиеся "маячки" на милицейской машине и на машине "Скорой", толпа,
собравшаяся вокруг них, голоса в этой толпе: "Да я, товарищ капитан, все из окошка как
есть разглядела, этот, чурка-то, первый начал стрелять, а наш, Сергей-то Константиныч,
только потом, в защиту свою, значит, да я его с пеленок же знаю, Сережу, он в угловом
доме живет, а это жена его..." - "Пусть бы они все друг дружку поскорей перестреляли,
бизнеса проклятые, ограбили страну..." - "Что вы говорите, Виктор Павлович, ведь вы же
интеллигентный человек!" - "Вот и сижу на хлебе и воде со своей интеллигентностью!"
Но и звуки стихали, и свет тревожный меркнул, - все это было уже неважно.
Анна с трудом помнила, как они вошли наконец в квартиру после всех разговоров,
протоколов, объяснений... Она стояла в прихожей как сомнамбула и с удивлением
смотрела, как Сергей снимает с нее плащ и бросает его на пол - ну да, ведь плащ весь в
грязи и в пятнах чужой крови, - как он обнимает ее за плечи и ведет на кухню, моет ее руки
вместе со своими, открывает верхний ящик буфета, достает из ящика большую старинную
коробку из-под печенья "Эйнем", из коробки - пузырек, весь этот пузырек выливает ей на
шею, жидкость течет за шиворот и шипит, конечно, это же перекись...
- Анют, может, все-таки поедем в больницу? - спрашивает он. - Ты точно знаешь, что с
тобой ничего?
И только тогда она наконец стряхивает с себя это глупое оцепенение и медленно,
словно выныривая из глубокой воды, осознает, что они уже дома, вдвоем дома, что она
слышит только его голос, и ничьего больше голоса сейчас не услышит, и не надо ей
ничьего больше голоса!..
- Точно, Сережа, - сказала она. - Со мной точно ничего, это же просто царапина, какая
больница? Я только отдышусь немного. Ты есть хочешь? Кажется, ничего нет поесть.
Ей надо было говорить о чем-нибудь неважном, произносить какую-нибудь клушкину
глупость про еду, не столько для того, чтобы отдышаться, сколько для того, чтобы не
броситься ему на грудь, как тогда, под райским деревом. Тогда она просто хотела его
оттолкнуть, и это было понятно, а теперь - зачем?..
- Прости меня, - сказал он. - Анюта, прости меня.
- Но за что же простить? Ничего же не случилось, совершенно ничего страшного. Это
какой-нибудь сумасшедший, что-нибудь у тебя по работе, да? К нам сумасшедшие просто
косяками стали ходить, все-таки сейчас нервные времена, наверное, придется охранника в
редакции посадить, а то...
- Не за это прости, - перебил он. - И за это тоже, но... Я все время хотел сказать, все
время, в Лондоне тогда - помнишь? - уже уверен был: сейчас скажу... Но все равно не смог.
Как бы я тебе сказал: прости меня, дорогая жена, и давай пивка выпьем за все хорошее? Я
не мог, ты понимаешь? - Голос у него срывался. - Стоял, как дурак, смотрел, как ты платье
примеряешь - такая вся, что убить меня мало...
- Как дурак с мороза. - Она улыбнулась помимо воли, такой непривычный и по-детски
несчастный был у него вид. - Так Матюшка всегда говорит: стою, как дурак с мороза.
- Не простишь ты меня, - глядя на ее губы, на эту ее улыбку, глухо выговорил он. - И
правильно.
Но сказав: "И правильно", - он вдруг шагнул к ней и наконец сделал то, что только и
надо было сделать, чего она только и ждала все время, пока длился этот невыносимый
разговор, да и не только это время - ждала всегда.
Сергей обнял ее так же, как совсем недавно в машине - как вздохнул. Но теперь в его
объятиях было не желание ее успокоить, а совсем другое желание: сильное, неостановимое
влечение к ней, к ней ко всей, ко всему, что в ней было, что всегда было только для него!
- Неудобно тебе... - Сергей чуть отстранился, и только тут она заметила, что, обнимая,
он прижал ее спиной к острому краю буфета. - Тебе же больно, Анюточка, а я же совсем
ничего сейчас не соображаю... Почему ты мне не говоришь, что тебе больно?
- Я скажу, а ты от меня возьмешь и как-нибудь отодвинешься, - жалобно сказала она. - А
я даже на секунду не хочу... И ничего мне не больно.
- Я тоже ни на секунду не хочу, - шепнул он ей в висок. - Пойдем.
Им все-таки пришлось оторваться друг от друга: невозможно ведь было пройти через
всю квартиру, обнимаясь. Но по дороге они, кажется, останавливались на каждом шагу и
целовались на каждой ступеньке лестницы, ведущей в спальню.
Был уже поздний вечер и даже, наверное, ночь, но в спальне, если не задернуты шторы,
совсем темно не бывало никогда: вся она была залита смешанным светом уличных
фонарей и многоцветного московского неба. И постель, с которой Сергей одним
движением сбросил покрывало, тоже светилась этим необыкновенным светом, и
пятнышко - страстная стрела - светилось у его виска.
- Старый я уже, да, Анютка? - прошептал он. - Пуговицы расстегиваю долго... - Он в
самом деле одной рукой расстегивал пуговицы у нее на блузке, а другой - касался ее груди,
которую освобождал от преград. - Как же я тебя хочу, родная ты моя! - вдруг выдохнул он
и мгновенно снял с нее и эту блузку, и недлинную шелковую юбку, и все, что до сих пор не
давало ему обнимать ее совсем голую, ничем от него не отделенную.
Сам он раздевался уже торопливо, лихорадочно бросая одежду на ковер. Но Анна еле
выдержала и те несколько мгновений, что он срывал с себя одежду.
Как могло все его тело остаться таким родным - с этими горячими выступами ключиц и
прохладной между ними впадинкой, с этими почти судорожными, нетерпеливыми
волнами, проходящими по его плечам, по груди, по животу, с твердыми его ладонями, -
как могло все это остаться таким родным, как будто не исчезало из ее жизни никогда,
непонятно! Но это было так, и, когда Анна целовала его, ей казалось, что губы не
вспоминают все это родное тело, а просто его находят - находят таким же, каким оставили.
И что он говорил: "Анюта, любимая моя", - всегда, что не было никакого перерыва
между той ночью, когда он сказал ей это в последний раз, и нынешней ночью. Это тоже
казалось ей очевидным, и она не поверила бы никому, кто сказал бы ей, что это не так, что
слова эти она вот уже восемь лет не слышала от него, а только читала на колечке, которое
он подарил ей, семнадцатилетней; она даже себе в этом не поверила бы.
И когда он медленно, снизу вверх, провел руками по ее ногам, она вздрогнула вслед его
ладоням так же, как вздрогнула девочкой, когда он провел так по ее ногам впервые...
Тот секрет, который он знал о жизни, секрет, которому подчинялась и душа ее, и тело, -
он знал до сих пор. Это не изменилось и не могло измениться.
Кажется, она даже вскрикнула точно так же, как когда-то, как только он коленями
раздвинул ее колени и, коротко застонав, сильно рванулся, весь рванулся в нее, в ее
рвущееся ему навстречу тело.
Когда он вздрагивал и бился над нею, уткнувшись лбом в ее плечо.
Когда у нее перехватывало дыхание от того, что она чувствовала, как бешено колотится
его сердце - кажется, даже не у него, а прямо у нее в груди.
Когда потом он лег на спину и положил ее голову себе на плечо, и ладонью прижал к
своему плечу так сильно, что голова у нее закружилась.
Когда он вдруг повернулся к ней так порывисто, как будто не лежал уже, отдыхая, дыша
глубоко и устало, - и с горестным изумлением произнес:
- Как же я жил без тебя?
Она не знала, что ему ответить. Она тоже не понимала, как без него жила.
И вот они лежали, прижавшись друг к другу, и старались об этом не думать, но все
равно думали; Анна чувствовала, что Сергей думает тоже.
Поэтому, когда она вдруг вспомнила то, что случилось каких-нибудь два часа назад, это
воспоминание показалось ей и ужасным, и вместе с тем спасительным. По сравнению с
другими воспоминаниями.
Сергей тоже как-то встрепенулся, услышав ее слова о том, что мог убить того человека.
Во всяком случае, его ответ прозвучал гораздо спокойнее, чем биенье его сердца под
Анниным виском, и он даже улыбнулся в полумраке, когда сказал, что не мог убить этого
придурка, потому что не собирался его убивать, и случайно убить тоже не мог, потому что
стрелять еще не разучился...
- А откуда у тебя пистолет? - Анна только сейчас сообразила, что вообще это ведь
странно: у него почему-то был с собой пистолет, и прямо за пазухой, и даже не газовый. -
Ты знал, что это может случиться? - вдруг догадалась она.
- Да, - помолчав, ответил Сергей. - Ты не думай, у меня пистолет совершенно
официально, я даже в тире пару раз из него пострелял - восстановил навыки. Я, правда,
надеялся, что дальше идиотских звонков дело не пойдет, но на всякий случай...
- Каких звонков? - насторожилась Анна и тут же ахнула: - Господи, так это о тебе он
говорил?! А я про Матюшку подумала... Он сказал что-то вроде: "Уйми своего красавца", -
и я подумала...
- Ну, Матюшка-то у нас красавец бесспорный, как про него было не подумать! -
засмеялся Сергей. - А почему же ты мне не говорила, что тебе звонили? Извини, Анюта, -
сказал он после паузы. - Не мне бы про это спрашивать... Извини.
- Ты, как выясняется, и сам красавец не из последних, - улыбнулась Анна. И добавила,
тоже помолчав: - Это не по работе, Сережа?
- Не по работе. Это прямое следствие того, что я натворил со своей жизнью. Я сам в
этом виноват. Но если бы он стрелял чуть менее метко, то попасть мог бы в тебя. Я уже не
говорю о том, что, поскольку стреляет он метко, то, если бы ты меня не толкнула, он попал
бы в меня.
- По-моему, это ты меня толкнул, - возразила на эту чеканную формулировку Анна. - Да
еще и грохнулся сверху так, что у меня до сих пор спина болит. Я ведь у тебя уже старушка,
ты помнишь?
- Не помню. - Он коротко улыбнулся, но тут же лицо его снова стало нерадостным. - Ты
меня развеселить пытаешься, Анюта, чтобы мне легче было. Но все равно, такой на душе
камень...
- А ты его сбрось, - посоветовала Анна. - Знаешь Сережа... - Она помедлила. - Вряд ли
мне покажется тяжелее все это услышать, чем было жить без тебя. Ну, что ты мне хотел
сказать? Или передумал?
- Что главное хотел, то уже сказал. - Он потерся подбородком об ее голову, которую она
снова положила ему на плечо. - А остальное... Я так запутал свою жизнь, сам так ее
запутал, что мне ничего уже не оставалось делать - только поступать так, как диктовали
обстоятельства. Мне такое всегда поперек горла было, я даже в армии так не жил. Но это
были уже не только мои обстоятельства, и поэтому я ничего не мог изменить.
- Это... из-за Марусеньки? - сглотнув мгновенно вставший в горле комок, спросила
Анна.
- Да. Если ты имеешь в виду, почему в последнее время я должен был подчиняться
обстоятельствам, то да. Только из-за Маруси. Но раньше - в самом начале, и потом, все
время потом, кроме последнего этого года... Только из-за себя. Из-за слабости своей, из-за
простой мужицкой дурости. Когда вместо головы, да что там вместо головы - вместо
сердца, вместо всего! - другой орган.
- Но почему же только из-за этого? - словно сама себя успокаивая, проговорила Анна. -
Хотя бы даже и в самом начале. Если уж она родилась... Что же, ты должен был делать
вид, будто она родилась не от тебя?
- А она не от меня и родилась, - сказал Сергей. - Правда, дело совсем не в том, кто куда
что сунул, чтобы она родилась, мне это теперь неважно. Да она такая девочка, что мне это
и с самого начала было неважно. Но когда у меня с ее мамой... все это случилось, Мурке
уже восемь лет было.
Если бы человек, которого час назад увезли в наручниках на "Скорой", вдруг вылез изпод
кровати и начал бы стрелять, это потрясло бы Анну гораздо меньше, чем то, что она
услышала.
- Как... не от тебя?.. - разом осипнув, выговорила она и порывисто села на постели. -
Но почему же... но ты же... Почему же ты мне этого не сказал?..
- Но ведь ты ни о чем меня не спрашивала, - помолчав, ответил Сергей. - Да и что бы я
стал говорить: знаешь ли, я начал спать с Амалией несколько позже, чем она родила
Марусю? Как будто дело в сроках. Можно, конечно, красиво воскликнуть: ах, я к ней ездил
только потому, что полюбил ее девочку, как свою дочь! Но зачем это? Это неправда. Мурку
я, конечно, так и полюбил, но к Амалии ездил не только из-за этого. Я себя тогда
ненавидел, теперь еще больше ненавижу, и я бы лучше язык себе отрезал, чем тебе об этом
рассказывать, вот сейчас рассказывать... Но это правда, и не могу я больше тебе врать.
- Ты мне не врал, - с трудом произнесла Анна. - Ты разве не помнишь? Ты сразу сказал
мне про... них обеих. Про Амалию и Марусеньку.
- Сказал, - кивнул он. - Когда уже невозможно было не сказать - ты все сама услышала.
Когда Мурка наперстянкой отравилась.
- Какой наперстянкой? - не поняла Анна.
- Семенами наперстянки, - вздохнув, объяснил Сергей. - Они на мак похожи, эти
семена, вот она их и наелась.
Что бы Анна ни говорила, как бы ни пыталась его "развеселить", но сердце у нее всетаки
сжалось, когда она поняла, что он и спустя восемь лет помнит, как Мурка отравилась
наперстянкой.
- У наперстянки красивые цветы. - Сергей взглянул коротко, исподлобья, и Анна
поняла, что он все понял. - Темно-розовые такие колокольчики. Она их на пальцы
надевала, а под ними рисовала фломастерами рожицы. И говорила, что у нее не пальцы, а
человечки в колпачках. Прости, Анюта. Конечно, я все это помню.
Сергей был сердит на себя за то, что неправильно рассчитал время в дороге. Не то
чтобы он был так
...Закладка в соц.сетях
