Жанр: Электронное издание
Bersen08
...е при этом честь, Константин Павлович?
- Извините, - через силу улыбнулся он, сглатывая колючий сухой комок и морщась от
боли в горле. - Я вошел ночью, и мне показалось неудобным вас будить.
- Разумеется, без спросу воспользоваться чужим жильем показалось вам более удобным.
Она пожала плечами и тут же шмыгнула носом. Пожатие было презрительным, но вот
это шмыганье, явно от холода - смешным и каким-то девчоночьим.
- Впрочем, о чем теперь говорить? - усмехнулась барышня. - Могли бы и наганом
воспользоваться, поэтому и на том, что есть, спасибо. Анастасия Васильевна Раевская, -
представилась она.
Константин вспомнил, что на медной дверной табличке - он разглядел вчера, пока баба
читала при свече его документ, - была написана эта фамилия, только в мужском роде;
видно, ее отца или мужа.
- У меня ордер есть, - сказал он почти жалобно. - На комнату.
Это была не первая квартира, в которую ему приходилось без спросу вселяться за то
время, что шла гражданская война, но сейчас ему почему-то стало неловко.
- Нисколько не сомневаюсь, - кивнула Анастасия Васильевна Раевская. - И оспаривать
не берусь. Только комната проходная, поэтому я вынуждена буду вас беспокоить своими
передвижениями. Или, может быть, вы мою комнату предпочтете занять? -
поинтересовалась она. - Больше в этой квартире свободных комнат не осталось.
- Я эту предпочту, - ответил Константин. - У вас ведь, наверное, ширмы какие-нибудь
есть? Можно вашу дверь отгородить, и ходить вы мимо меня будете спокойно. Только
стыло-то здесь как! - Он снова вздрогнул и тут же вытер пот со лба. - Неужели совсем не
топите?
Я у себя топлю. - Барышня тоже поежилась, глядя на него, снова шмыгнула и уткнулась
носом в воротник потертой леопардовой шубки. - Но только буржуйку, а она быстро
остывает. Да и топить уже почти нечем. Вокруг все заборы давно разобраны, а дров мне не
положено.
- Вы, наверное, мебель всю сожгли? - догадался Константин, обводя взглядом пустую и
действительно огромную, в три окна, комнату.
- Да, - кивнула Анастасия Васильевна. - Я ведь не предполагала, что вам мебель
понадобится, - насмешливо добавила она. - Хотя нетрудно было предположить что-то
подобное.
- Я получу дрова, - сказал Константин. - Может быть, даже и сегодня получу - вот
пойду на службу...
- На службу? - переспросила Анастасия; она то и дело вот так вот, с вопросительной
насмешкой, повторяла его слова. Рот у нее был большой, нервный, и поэтому насмешка с
особенной отчетливостью ощущалась в каждом движении губ. - Интересно, что вы теперь
называете службой, Константин Павлович? - Она окинула выразительным взглядом его
черный, с выпушкой полушубок - офицерский, романовский.
- Я служу в наркомате путей сообщения, - ответил Константин, глядя в ее темные
неспокойные глаза. - Учился на инженера, почти окончил, но в конце войны призвали
вольноопределяющимся. А потом...
Он замолчал, потому что вдруг понял: невозможно в двух словах объяснить этой
барышне все, что было потом, - весь ход жизни, взбаламученной, взвихрившейся жизни,
которая неотменимо и властно сделала его, недавнего студента, начальником Оршанского
железнодорожного узла, уполномоченным наркома по важнейшему северо-западному
направлению...
По счастью, Анастасия Васильевна и не интересовалась подробностями его биографии.
- Что "потом", мне понятно. - Она повела плечом. - Вы, верно, большевик? Что ж,
обустраивайте свою жизнь, Константин Павлович, не смею вам мешать.
- Нет, не большевик, - сказал Константин.
Но этого Анастасия Васильевна, наверное, не слышала, потому что уже скрылась за
дверью, которую Константин только теперь заметил за одним из вычурных угловых
изгибов этой довольно нелепой комнаты.
И он снова остался один, и уныло огляделся, не понимая, что здесь можно обустроить,
как, и, главное, зачем.
Константин вновь попал в эту квартиру только к вечеру следующих суток: работы на
новой должности оказалось не меньше, чем на прежней. Удивительно было, что он
вообще вернулся в это свое, с позволения сказать, жилье. Удобнее и правильнее было бы
совсем переселиться на работу, как сделал это Гришка Кталхерман, потому что военные
эшелоны шли через Москву сутки напролет, без выходных и перерывов, и движение войск
надо было обеспечивать. В том хаосе, который царил на железных дорогах, делать это
было почти невозможно, но Константин уже научился каким-то загадочным образом это
делать - частью наитием, а больше жестким напором, и был поэтому незаменимым
человеком. И именно поэтому его перевели приказом наркома из Орши в Москву, хотя и в
Орше он тоже был нужен.
Он приехал на Малую Дмитровку на дровнях, сидя рядом с возницей. Оказавшись
наконец у подъезда большого, бывшего доходного, дома, Константин мельком подумал,
что лучше было бы и не подниматься в квартиру, а просто распорядиться, чтобы занесли
наверх дрова, и вернуться на службу, в тесную, сизую от махорочного дыма, но теплую
комнату в здании Брестского вокзала.
Но это была последняя мысль, которая вяло мелькнула у него в голове. Вслед за нею
пришло полное безмыслие, и Константин почувствовал, что болезнь окончательно
становится сильнее его воли.
"Может, испанка. Или тиф", - равнодушно, словно о постороннем, сказал он.
То есть это ему показалось, что сказал, а на самом деле и не сказал, и даже не подумал, а
только шевельнул во рту какие-то жесткие, острые, физически ощутимые предметы - слова,
что ли, или камешки?..
Невнятно махнув рукой вознице, чтобы тот как-нибудь доставил дрова по назначению,
Константин, пошатываясь, добрел до двери черного хода.
Как он поднялся по ледяным ступеням на шестой этаж, как отомкнул замок выданным
ему накануне Анастасией Васильевной ключом, - этого он уже не помнил.
Самое удивительное, что сознания он не терял и слышал все, что происходило вокруг
него, себя при этом не чувствуя и не слыша совершенно.
- Константин Павлович, что с вами? - спрашивала Анастасия Васильевна, и он не мог
понять, почему так испуганно звучит ее голос. - Отчего вы не пройдете к себе, ведь здесь
прихожая... Константин Павлович, вы слышите меня?
Он хотел кивнуть и ответить: "Конечно, слышу", - но, кажется, не кивнул и не ответил.
- Аська, дура, не трожь его! - раздался другой, тоже знакомый, хриплый бабий голос. -
Пускай сидит, тебе-то что? Не видишь, хворый он, тифозный, может.
- Но как же его оставить на полу сидеть? Он же может умереть!
- Туда ему и дорога. Нового пришлют, тоже на голову тебе поселят. Тебе не все одно,
этот иль другой?
- Ты, Тоня, глупости какие-то говоришь. Человек болен - надо вызвать доктора.
- Щас! Пойдет тебе дохтор на ночь глядя комиссара лечить, ежели под ружьем не
погонят.
- Лев Маркович пойдет, я уверена. Он помнит, что такое врачебный долг.
- Ну и беги к своему Лев Маркычу, дура подорванная.
- Тоня, пошли Колю, я тебя очень прошу! - Голос у Анастасии Васильевны стал такой
жалобный, что его трудно было даже узнать: не верилось, что в ее выразительных
насмешливых губах могут рождаться такие интонации. - Или Степа пусть сбегает, это
совсем близко, на Садовой-Кудринской, я объясню...
- Может, еще и Наташку послать, чтоб снасильничали девку? И хлопцы мои не
нанимались по твоим дурным делам ночью бегать, - злорадно хмыкнула Тоня. - Задармато!
- Я... что-то им дала бы... - растерянно пробормотала Анастасия Васильевна.
- Чего ты им можешь дать-то, чего? Малые они еще, чтоб ты им по-бабьи давала, а
больше у тебя и нету ничего. Или опять шкатулку с музыкой будешь мне совать? Жри ее
сама с маслом, за нее на Сухаревке куска хлеба не дадут!
Ненависть слышалась в Тонином голосе так явственно, словно она разговаривала со
злейшим своим врагом. Константин никак не мог понять: как же это получается, что он все
слышит и понимает, а вместе с тем не может произнести ни слова и, главное, не может
прекратить всю эту гнусность, которая происходит в его присутствии и из-за него?..
- Я тебе дам брошь, - решительно произнесла Анастасия Васильевна. - Она золотая, ее
точно можно продать, и к тому же она ручной работы.
- Что ж сама не продала? - поинтересовалась Тоня и тут же догадалась: - На черный
день берегла? Говорю же, без мозгов ты, Аська. Ладно, покажи, что за брошка такая,
может, Колька и сбегает. Барские у тебя замашки! Другая б золото приберегла, а ты по дури
раздаешь, вместо того чтоб дров...
- Сейчас принесу брошь, пусть Коля одевается, - прервала ее Анастасия Васильевна. - А
мы с тобой пока как-нибудь перенесем Константина Павловича в комнату.
- В ледник-то? - хмыкнула Тоня. - И то дело - скорее подохнет, может, и дохтор не
понадобится.
- В мою комнату, - ответила та. - У меня еще тепло.
- Вшей тебе напустит или еще заразы какой, - снова хмыкнула Тоня. - Ну, дело
хозяйское. Брошку давай, - напомнила она.
Кажется, женщинам все-таки не пришлось его нести: хотя он и повис тяжело у них на
плечах, но все же как-то передвигал ногами на бесконечном пути из передней вглубь
квартиры. Он только ничего не видел перед собою - может, ослеп? - и ему было так жарко,
что он не ощутил даже, в какую комнату его привели, в его холодную или в теплую
Асину... А потом он наконец потерял сознание совсем, в последнюю секунду успев
испытать огромное облегчение: наконец-то можно не чувствовать стыда за все, что с ним
творится!
- Вы, Константин Павлович, болеете не слишком долго - сегодня пошел десятый день.
По счастью, у вас определили не тиф и не испанку, а только лишь простуду. Правда, очень
тяжелую - вы были в горячке, и, если бы Лев Маркович вовремя не подал вам помощь, то
простуда наверное перешла бы в воспаление легких, потому что вы были донельзя
переутомлены. Вы должны радоваться, что впали в беспамятство. Иначе, пожалуй, так и
продолжали бы работать, пока ваша болезнь не сделалась бы необратимой.
Ася наконец улыбнулась после этого длинного разъяснения, но глаза у нее не
изменились от улыбки - остались такими же тревожными и печальными. Константин с
самого начала заметил эту непонятную неизменность ее глаз, но за время болезни он
забыл о том своем мгновенном наблюдении и теперь увидел Асю как-то совсем поновому,
словно впервые.
В комнате было тепло, и на Асе уже не было леопардовой шубки, а было платье из
белого кавказского сукна. И платка у нее на голове не было, и волосы лежали на щеках
блестящими каштановыми завитками; наверное, она недавно вымыла и высушила голову.
Ася сидела у его кровати на венском стуле; Константин не мог понять, давно ли она так
сидит. Он увидел ее сразу же, как только пришел в себя, но еще довольно долго наблюдал
за нею незаметно, сквозь опущенные ресницы: смотрел, как она читает тоненькую книжку
в бумажной обложке - стихи, наверное, - и не хотел ей мешать. А потом она подняла глаза
от книжки и сразу догадалась, что он очнулся, и сказала, что он десять дней лежал в
горячке.
- Какое сегодня число, Ася? - спросил Константин.
- Вас, верно, новый стиль интересует? Двадцать девятое февраля одна тысяча девятьсот
двадцатого года, - ответила она. - Касьянов день. А как февраль во Французскую
революцию назывался - брюмер, термидор? Я позабыла, Константин Павлович, я
гимназии не окончила по безалаберности!
Она улыбнулась, почти засмеялась; вздрогнули ее плечи под накинутой на них
узорчатой шалью, и Константину почему-то стало тревожно.
- Вантоз, - сказал он.
- Все-то вы помните, Константин Павлович! Неужели не забылось в бурях революции?
- насмешливо поинтересовалась она.
- Вы меня зовите, пожалуйста, просто по имени, - попросил Константин. - Все-таки
бури революции сильно упростили этикет.
- Это для кого как, - пожала плечами Ася. - Но пожалуйста, буду звать. А что, я
показалась вам слишком церемонной? Напрасно! - засмеялась она. - Я ведь богемьенка, у
нас и прежде не было излишних экивоков. Вы собою очень хороши, Костя, - вдруг заявила
она вызывающим тоном. - В вас много обаяния, хотя сейчас вы изнурены болезнью. Я
наблюдала за вами, пока вы были в беспамятстве.
- Какое же обаяние в беспамятстве? - пробормотал Константин.
"Интересно, а горшки из-под меня кто выносил?" - подумал он.
- Что, я вас шокировала? - засмеялась Ася. - Ну и прекрасно, я люблю шокировать
мужчин. Вот вы оправитесь от болезни и станете покорять женские сердца! - с эффектным
надломом в голосе добавила она.
Константин еле сдержался, чтобы не поморщиться. Ему неприятны были эти дамские
игры в достоевские страсти. Слишком много страстей он видел за две войны - настоящих
страстей, грубых и злобных, - и слишком много приходилось самому в этих страстях
участвовать, чтобы ему хотелось теперь разыгрывать нечто инфернальное на потеху
барышне.
- Вы меня не шокировали, - сказал он. - Я ведь все слышал, Ася, то есть про золотую
брошку... И я вам очень благодарен. Что это за баба здесь у вас живет? - поинтересовался
он.
- Как же вы могли слышать? - удивилась Ася. - Вы ведь без сознания на полу сидели. И
выглядели, должна вам сказать, так ужасно, что совершенно меня перепугали. Нос у вас
заострился, как у покойника, щеки пылали, и весь вы были ледяной, но при этом
обливались потом... А баба эта - Тоня Акулова. Она к дворничихе нашей в прошлом году
приехала. Из Тверской губернии. Ну, и вселилась ко мне.
- Что значит, вселилась к вам? - спросил Константин. - Она вам что, родня?
- Вы, Костя, так спрашиваете, словно не у большевиков служите, а при высочайшем
дворе, - иронически заметила Ася. - Не знаете, как теперь вселяются в чужие квартиры?
- Да знаю, - усмехнулся он. - Сам вселялся неоднократно. Но все-таки и большевикам
нужны для этого какие-то основания.
- Такие, как Тоня, сами по себе основание, - пожала плечами Ася. - Сметают на своем
пути все преграды, и мало кто способен устоять перед таким напором. К тому же она
многодетная мать, вдова красноармейца, я же - просто недоумение какое-то, а занимала
одна четыре комнаты. Да в общем, лучше Тоня с детьми, чем, вы уж извините, ваши
комиссары.
- Детей у нее сколько? - спросил Константин.
Только теперь он расслышал за стеной - точнее, наверное, за стенами - какие-то крики и
грохот. Похоже было, что там ругаются или даже дерутся несколько человек.
- Пятеро, - вздохнула Ася. - Четыре мальчика и девочка, старшей семнадцать, младшему
шесть. Знаете, прожив с ними год в одной квартире, я, верно, никогда не захочу иметь
детей. Впрочем, я и прежде этого не хотела, - засмеялась она.
Ася смеялась уже второй или третий раз за те десять минут, которые разговаривала с
ним, и Константин с удивлением заметил, что глаза ее начали меняться. Ему казалось, что
они черные, и вдруг они словно осветились изнутри, и сразу стало понятно, что они
карие, и даже не карие, а какие-то темнозолотые, с оранжевыми огоньками в зрачках. И как
только проступил из глубины глаз этот необычный цвет, этот свет, - все лицо ее сделалось
не просто тревожным, но еще и... жарким каким-то, что ли. Да, именно жарким, горячим,
несмотря на бледность щек и даже благодаря этой зимней голодной бледности.
- Ася, мне надо на службу сообщить, что я болен, - сказал Константин. - Может быть,
этот ее Колька опять сбегает?
- С вашей службы уже приходили, - успокоила Ася. - Проверяли, не заколола ли я вас
кинжалом в ванне. Да-да, что вы смеетесь? - кивнула она. - Один из ваших коллег
совершенно серьезно напомнил мне про Марата и Шарлотту Корде и предупредил, что я
отвечаю за вас перед пролетариатом и трудовым крестьянством. Вот интересно, Костя, вы
имеете хоть какое-то отношение к пролетариату или крестьянству?
- То-то вы Французскую революцию вспомнили! - У Константина от смеха даже слезы
выступили на глазах. - Да пожалуй, что имею. Дед мой по матери был крестьянин, жил в
деревне Сретенское на реке Красивая Меча. Знаете, тургеневские места? Ну, а мать по
большой любви в другое сословие перешла - устроилась горничной в Лебедяни, а потом
вышла замуж за начальника железнодорожной станции. Я в Лебедяни и родился, и
гимназию окончил. А институт, видите, не успел. Так мне это досадно было, Ася!
- Вы в Москве на инженера учились? - спросила она. Голос ее звучал осторожно,
словно она боялась доставить ему боль своим вопросом. Константин невольно улыбнулся
- таким далеким все это теперь казалось: Лебедянь, гимназия, даже вымечтанный и
неоконченный институт... Вдруг вспомнилось,, как, лет тринадцати, поспорил с
одноклассником Славиком Стрелецким о том, кем лучше быть, инженером или
кавалерийским офицером. Славик уверял, что, конечно, офицером, и в доказательство
притащил из дому отцовские тоненькие савеловские шпоры, которые звенели нежным
малиновым звоном, и долго тряс ими у Кости перед самым лицом, пока не получил по
носу, чтобы не хвастался чужими заслугами.
Константину уже и тогда казалось, что главное в жизни - это не ее эффектный блеск, а
та мощная созидательная сила.
которая рождается где-то внутри человека. Конечно, тогда он не мог бы объяснить это
такими внятными словами, да и теперь больше чувствовал эту силу, чем понимал. Но он
знал, что сила эта будоражит его так, как отца его будоражили только женщины и
картежный азарт.
Тут он понял, что за своими воспоминаниями слишком долго не отвечает на Асин
вопрос, и сказал:
- Я в Петербурге учился. В Институте Корпуса инженеров путей сообщения. А вы, Ася,
чем занимались? Про гимназию вы мне уже рассказали, - улыбнулся он.
- Ну да, я не окончила, - кивнула она. - Пансион фон Дервиз, что на Старой Басманной.
У меня все время получались какие-нибудь стычки с начальницей, потому что я никогда
не любила подчиняться разным пошлым правилам. И родители в конце концов забрали
меня, после того как я пригрозила, что сбегу из дому. И я окончила балетную школу
Шпагиной, даже очень хорошо окончила, среди первых, но балериной все равно не стала.
Мне, знаете, всегда не хватало терпения, - серьезно объяснила Ася.
- Да, что вы богемьенка, это вы тоже уже сообщили, - кивнул Константин, стараясь не
улыбнуться.
Несмотря на слабость и головокружение ему все время хотелось смеяться, когда он
слушал ее рассказ.
- Балериной я не стала, но зато я стала кабаретьеркой! - словно величайшую новость,
объявила Ася.
- Богемьенкой и кабаретьеркой? - чувствуя, что смех уже не помещается у него внутри и
от этого дрожат губы, переспросил Константин.
- Ну да, - снова кивнула она. - У меня, знаете, были такие прекрасные номера! - Она
вскочила со стула," словно собираясь прямо сейчас продемонстрировать какой-нибудь
особенно прекрасный из своих номеров. - Один из них мне Коленька Веселовский
поставил, он учился в студии Художественного театра, и вышло так хорошо, под
восемнадцатый век. На мне было платье с кринолинами, на щеке мушка, кругом голубые
ковры с амурами, помост выложен зеркалами и гирляндами живых цветов, и я на этом
помосте танцевала под музыку Куперена... Смотрите! - Ася вскинула руки, чуть-чуть
повернула голову - и вдруг воскликнула, приложив ладони к щекам: - Ох, Костя! Вы только
пришли в себя, вам поесть надо, а я все про свои глупости!
- Нет-нет, почему же? - Ему было смешно, ему было весело впервые за последние лет
пять и совсем не хотелось, чтобы Ася прерывала то, что она назвала глупостями. - Я бы
лучше посмотрел, как вы танцуете, чем поесть...
- Я вам потом покажу, - пообещала она. - А сейчас все же надо подкрепиться и выпить
вина. Ваш Робеспьер принес для вас кагору, а это хорошо для кроветворения, я знаю.
- Это Гришка Кталхерман, наверное, приходил, - сказал Константин. - Невысокий, с
черными усами и с тощей такой бородкой? - Ася кивнула. - Он мой однокашник - сначала
по гимназии, потом по Институту. И на фронте мы с ним вместе были. И если бы не он, я
бы сейчас из-под земли наблюдал, как картошка растет. В
Белоруссии... Ладно! Ася, - наконец решился он спросить, - а кто за мной ухаживал, пока я
был в горячке?
Ася обиженно повела плечом.
- Вы думаете, я ни на что не гожусь? А я, когда война с немцами началась, окончила
курсы медсестер и даже работала в госпитале. Или вы стесняетесь. Костя? - вдруг
догадалась она и засмеялась. - Какие глупости, вы же современный человек, как же
возможно стесняться своего тела? Тем более, ваша революция, - насмешливо добавила
она, - всех нас очень раскрепостила. Прошлым летом мы ходили по улицам босиком и
почти голые, и я нахожу, что это было единственное положительное следствие
переворота. Прошлый год было много яблок, - мечтательно добавила она, - их на каждом
углу отдавали чуть не даром, и по Тверскому бульвару все ходили голые и ели яблоки, как
в раю... А ухаживать за вами мне еще Наталья помогала, - добавила она. - Тонина старшая
дочь.
- За брошку? - поинтересовался Константин.
- За серьги с гиацинтами, - улыбнулась Ася. - Не переживайте, Костя, серьги эти были
из парюры, а без броши она все равно уже разрознена. Сейчас я принесу бульон и вино.
Она скрылась за дверью, а Константин, пользуясь ее отсутствием, обвел глазами
комнату.
Кровать, на которой он лежал, была узкая, девичья, да и все в этой спальне было такое,
что ее хотелось назвать светелкой, несмотря даже на дух богемьенства, который явно
старалась соблюсти хозяйка. Богемьенством просто-таки дышали суровые ткани с
деревенскими вышивками, которыми были задрапированы стул, шкаф и комод, но эти же
ткани дышали такой чистой простотой и таким вкусом, что в них не чувствовалось ни
капли вычурности. Хотя оттого, что драпировка была устроена даже вокруг стоящей у окна
буржуйки, делалось смешно.
На большом - мужском, рабочем - письменном столе из карельской березы стояли
многочисленные девические безделушки: кукла Степка-Растрепка, посеребренная глиняная
птица Сирин - точно такая, как на картине Васнецова... Константину сразу почему-то
бросился в глаза держатель для бумаг - две тонкие бронзовые руки, между которыми были
зажаты письма в голубых и сиреневых конвертах. Он тотчас догадался, почему обратил
внимание именно на эту вещичку: руки были похожи на Асины - даже в бронзе они
казались нервными, неспокойными. С нею вообще было неспокойно; пожалуй, в этом и
состояла ее притягательность.
Книжные полки Константин рассмотреть не успел: Ася снова вошла в комнату. В руке у
нее было две бутылки - одна с вином, а другая, открытая - к его удивлению, с шампанским.
- Что, Гришка и шампанское принес? - спросил он.
- Что вы, - покачала головой Ася, - какое теперь шампанское? Хотя у большевиков,
возможно... Нет, это просто бульон. Ваш коллега принес говядину, и я сварила.
- Бульон в бутылке? - удивленно спросил Константин.
- Ну да, - кивнула Ася. - Моя бабушка так варила, и мама тоже. Это старый рецепт
крепкого бульона, так всегда готовили для больных. Я думаю, ваша мама тоже этот рецепт
знала.
Его мама замерзла пьяная на улице через два года после смерти отца; Константину
было тогда тринадцать лет. Но об этом Асе было знать необязательно.
- Может быть, - пожал он плечами. - Но она рано умерла, а в детстве я, кажется, не
болел.
- Надо мелко изрубить мясо, сложить его в бутылку от шампанского и плотно
закупорить, - с серьезным видом объяснила Ася, - а потом поставить бутылку в кастрюлю
с кипятком и варить несколько часов. Тогда и получится чашка крепчайшего бульона -
совсем без воды, чистый мясной сок. Конечно, надо было бы взять самое свежее мясо, но
уж что нашлось. Теперь ведь мяса вообще нет, лошадиное только. А это все же говядина.
- Сколько же дров вы потратили, чтобы такое сварить? - спросил Константин. - Что ни
говорите, Ася, а мне стыдно, что я...
- Но дрова же принесли сразу вслед за вами. - Она пожала плечами. - Ведь в комнате
тепло, разве вы не чувствуете? А экономить я все равно ничего не умею. Я ведь всегда
жила, как французы говорят, от руки ко рту и из всей Библии любила одну только фразу:
что завтрашний день сам о себе подумает. Да и знаете, что мне кажется? Как прежде
неприлично было не иметь многих вещей, так теперь неприлично их иметь... Пейте
бульон, Костя, и пейте вино. Думаю, вам полезно будет опьянеть.
- Это почему же? - улыбнулся он.
- А потому что в глазах у вас только-только появились такие огоньки, как вот, знаете,
роса на молодой траве, и глаза у вас стали лихие, и мне это нравится. Вот и опьянейте,
пока не пошли вы снова на эту вашу службу пролетариату, или кому там еще, и не стали у
вас глаза опять суровые.
Глава 6
У рыночной площади Анна вошла под аркады старинных торговых рядов и закрыла
зонтик. А потом забыла его открыть и только в кафе "Педрокки" заметила, что волосы у
нее совсем мокрые. Сергей любил когда-то, чтобы волосы у нее были мокрые, и вот
именно от дождя, а не от мытья головы, хотя как можно было определить разницу?.. Ну да
это было так давно, что теперь не имело значения.
Она сняла плащ и уселась за свободный столик в углу, прямо под мраморной доской с
цитатой из Стендаля. Когда-то Стендаль посещал это знаменитое падуанское кафе, а
потом похвалил в своей книжке какой-то здешний божественный десерт; эта цитата и
была теперь увековечена в мраморе. Что и говорить, владельцы "Педрокки" знали толк в
изысканном пиаре.
Анна пришла немного раньше, чем договорилась с Марко, и сделала это специально. Ей
хотелось посидеть в одиночестве и понять, чего она ждет от этой встречи: только
возможности вернуть ему тетради и проститься или чего-то еще? В последние две недели
у нее просто не было времени на то, чтобы это понять. Или, может быть, она специально
выстраивала свою двухнедельную жизнь в Италии так, чтобы не иметь на это времени.
Впрочем, одиночество в "Педрокки" можно было считать весьма относительным, хотя
все европейские кафе тем и были хороши, что многолюдство в них не исключало
одиночества.
Но именно в этом кафе правило нарушалось, видимо, потому что по старой традиции
здесь можно было сидеть, вообще ничего не заказывая. Это было когда-то сделано
специально ради студентов - университет находился даже не в двух, а в одном шаге
отсюда, - и студенты этой своей привилегией охотно пользовались, назначая в "Педрокки"
свидания, болтая часами и вообще чувствуя себя здес
...Закладка в соц.сетях
