Жанр: Электронное издание
T_S_1-7
...ми Ланка смотрел на маскольца.
В его душе росло недоумение. "Вот он какой!.. Быть может, один из
тех! - обожгла мальчика первая мысль. Но тут же она и исчезла. -
Нет, не похож он на убийцу, - решил облегчённо Ланка. - Те были...
Просто звери! А этот... Обыкновенный, перепуганный такой. И не
подумаешь, что враг".
Ланка взглянул в лицо Тавру. И почему-то похолодел от внезапного ужаса.
В глазах старшего, горящих от ненависти, ясно читался приговор.
Сейчас он прикажет, и маскольца убьют...
Осознав всю неизбежность предстоящей расправы, Ланка испытал мгновение
мстительного удовольствия. "Правильно! Так и надо вам всем! За
маму..." Но затем снова царапнул душу мальчика острый коготок
тревоги. И какого-то беспокоящего сомнения. "А может, это ошибка? За
что? Что он сделал?!"
Ланка встревожился. Непонятное чувство подсказывало ему, что парнишкамасколец
вовсе не враг. Не может им быть! Что он - такой же...
Это было ново и непонятно. Глаза мальчика растерянно опустились вниз,
взгляд упал на стиснутую в руках иконку... Мальчик-Стреловержец
смотрел сурово и требовательно. "Не бойся!" Поспешно отведя взгляд,
Ланка снова посмотрел на маскольца. Тот, видно, тоже понял, что его
ожидало. И... перестал бояться. Встал прямо, не спуская с
надвинувшегося на него Тавра своих светло-васильковых глаз. Гордый
такой... Только загорелое лицо с редкой россыпью золотистых веснушек
побледнело сильно-сильно.
"Не бойся!" - сказал Стреловержец. Или это Ланке показалось?
Он рывком оттолкнулся от прочной спасительной стенки. Торопливо
шагнулв узкий промежуток между Тавром и маскольцем, чувствуя, как
учащённо стукаетв груди, словно ныряя в бездонный омут, выдохнул
отчаянно:
- Не надо!..
"Ланка, ты что? Зачем?! - в последний раз метнулась в голове
испуганная мысль. - Ведь это же враг! Такой же, как те, кто убил
отца, маму, сестрёнку..."
Враг! Даже если у него такие чистые, смелые глаза. Ничем не
' ,cb-q--k%. Если "враг" этот - сам ещё мальчишка! Несмотря ни на
что! Никогда тавларец не должен щадить маскольца! Что скажут люди?
Враг!
И всё же...
- Ты что?! - удивился и рассердился Тавр.
- Не надо... Не трогайте его.
От сильного волнения брызнули из глаз слёзы. Рука мальчика всё ещё
судорожно сжимала образок. Потрясённый собственной смелостью, почти
не сознавая, что он делает, Ланка стянул с шеи цепочку, обмирая от
ужаса под заледеневшим взглядом старшего, протянул Тавру подарок
князя.
Расстаться по собственной воле со Стреловержцем было почти выше его сил,но и
оставить награду себе, после того, что случилось, после своего
заступничества, казалось Ланке неправильным. Всё равно отберут. И
ещё...
- Ну, если... - проговорил он, запинаясь. - Не надо мне ничего.
Никакой награды... Пусть только он живёт!
- Вот как? - жёстко усмехнулся Тавр. - Не знал я, что ты
такой... Добро же.
Помолчал немного. Затем сказал, в упор глядя на мальчика:
- Ты хорошо помог нам. Значит, можешь просить для себя всё, что
захочешь... Можешь просить, - повторил он с нажимом, - но только
один раз. Смотри,не ошибись. Значит, ты просишь за этого?..
Отступать было поздно. Ланка обречённо кивнул. Он хорошо понял, что значит
"не ошибись"... Но делать было нечего.
- Добро же, - повторил Тавр, уже с явной угрозой. - Ты сделал
свой выбор.
Низко опустив голову, Ланка изо всех сил старался не расплакаться.
Тавр, больше не глядя на него, обратился к маскольцу:
- Повезло тебе, гадёныш!.. Дашь клятву Матери, что никому не
скажешь о виденном здесь.
Тот, ещё не в силах поверить в немыслимое чудо, с благодарностью
взглянулна Ланку и торопливо, боясь, что тавларцы передумают,
проговорил клятвенные слова, священные для всех раничей. Маскольцев,
тавларцев, расков...
- Пусть не даст мне нарушить клятву Святая Хранительница! -
закончил они, облизнув в волнении побледневшие губы, выжидающе
посмотрел на Тавра.
- Теперь убирайся! - прорычал тот. - И смотри!..
Масколец поспешно убрался.
В избушке повисла гнетущая, нехорошая тишина. Дружинники смотрели
на Ланку осуждающе, чуть ли не с презрением. Воевода лежал в
забытьи...
- Ушёл этот? - спросил наконец Тавр. Голосом, не предвещавшим
ничего хорошего. - Добро. А теперь уходи ты, - бросил он мальчишке.
- Думал я тебя к себе взять, да слабоват ты оказался для княжей
службы. А предатели нам не нужны.
Горько стало Ланке. Низко опустив голову, он протянул Тавру стиснутый в
руке образок.
- Возьмите... - прошептал со слезами в голосе.
- Оставь. За дело дадено, - отстранился Тавр. - Эй, соберите ему
чего из припаса...
Ну вот и всё... Мальчик упрямо, не разбирая дороги, шагал по высокой
лесной траве. Обидно ему было до слёз. И жалко... Всего хорошего,
что было и что потерял он, расставшись с дружинниками. И себя
чуточку. Но к этому сознанию несправедливой обиды и новой потери не
примешивалось ни капельки ощущения собственной вины. Ни капельки
раскаяния! Ланка почему-то верил, несмотря ни на что, на злые слова
и презрение взрослых, он чувствовал, что всё, что он сделал, - он
a$%+ + правильно! Что иначе нельзя! Вот и Стреловержец на образке,
что висит у него на груди, тот тоже не осуждает его, а вовсе
наоборот. Ланка знает!
Солнце клонилось к закату. Ланка давно устал от долгой ходьбы. Заметив
невысоко от земли просторное дупло в стволе дерева, мальчик не
замедлил забратьсяв это хорошее убежище. Пожевал немного вяленого
мяса из дорожного мешка.И быстро, крепко заснул.
Спал он спокойно. И приснился ему удивительный сон.
Громадный сказочный великан в сверкающих на солнце доспехах склонился над
радостно удивлённым мальчиком. У великана был острый тяжёлый меч,
длинойв целых десять саженей, и большой круглый щит, с нарисованным
на нём чёрным котом (ростом с хорошего телёнка!) с горящими зелёными
глазами. Великан улыбнулся, пророкотал громовым голосом:
- Ты мне нравишься, Ланка. Ты храбрый и справедливый мальчик.
Будь ты повыше ростом, охотно взял бы тебя в свою дружину. И даже
доверил бы тебе своё место. Ты этого заслуживаешь!
Проснулся Ланка с улыбкой на губах. Стояло уже позднее утро. Ночью прошла
гроза, а теперь снова солнце сияло приветливо с чистого синего неба.
Играло лучами в умытой листве деревьев. Чудесный денёк!
Наскоро перекусив, Ланка выпрыгнул из своего гнёздышка и весело зашагал
дальше. Теперь он знал, куда надо идти. Далеко на севере, в
завлажских лесах, стоит храм Отрока-Стреловержца. Он пойдёт туда.
Это страшно далеко, но Ланка дойдёт. Обязательно!
Он не почувствовал на спине чужого недоброго взгляда... Не услышал
злогошипения воровской стрелы. И боли совсем не ощутил... Он умер
сразу, не успев ничего понять, не успев коснуться лицом внезапно
опрокинувшейся земли.Всё с той же весёлой улыбкой на губах.
Убийца осторожно вышел из-за деревьев. Его неудержимо приманивал к себе
мешок убитого им мальчишки. Он нетерпеливо приблизился. Грязный,
оборванный человек с бегающими маленькими глазками, недобро
взирающими на солнечный мир из-под лохматой свалявшейся гривы...
К мальчику он подойти не успел. Замер на полпути, охваченный диким
ужасом, и с воплем рухнул на землю, прикрывая руками косматую
голову... Рядом с маленькой, неподвижно лежащей фигуркой, неожиданно
появилась ещё одна. Возниклаиз ниоткуда! Светловолосый мальчишка в
островерхом богатырском шлеме с крылышками, в серебристой кольчуге,
с нагрудной пластинки которой внимательно смотрел вокруг весёлый
чёрный котёнок. Яростно взмахнул длинным тонким мечом. Словно синяя
молния ударила!
Убийца в ужасе закрыл глаза, судорожно вжимаясь в землю. А когда,
наконец, осмелился вновь посмотреть на мир, маленького витязя уже не
было. Не было и другого, убитого мальчика. Лишь окровавленная стрела
лежала на смятой траве. Да медленно плыл невысоко над землёй
маленький огненный шарик-родия. Летучий огонёк Вечных Витязей...
А парнишка-масколец таки не сдержал своей клятвы. Что никому,
никогда...И много лет спустя, когда утихли наконец княжеские распри,
появилась на стенев самом главном храме стольного града Вольмара
чудесная фреска с изображением мальчика-заступника, сумевшего
подняться над людской враждой, заслонив от беды пленника, врага. И
многие поколения маскольцев, тавларцев, вольмарцев, приходяв этот
храм, не раз вглядывались потом в чистые глаза мальчика, искали в
нём сходства со своими собственными сыновьями. И многие ранские
мальчишки старались быть похожими на него.
А сам он с весёлой улыбкой смотрел на них, как живой, с картины
славнейшего ранского иконописца, Андри Маскольца.
Алла Кувакина (п. Красноселькуп, Тюменская обл.)
Сумерки
Снова сумерки... Я бреду,
Затуманившись, как в бреду.
День окончился - меркнет свет.
Что так муторно, мочи нет?
Это сумерки. Мутный свет,
Солнца нет уже, звёзд ещё нет.
Разливается всюду мгла...
Если б я уснуть хоть могла!
Но нельзя и спать на закат,
Бабки старые говорят.
И приходится сердце сжать,
Чтобы сумерки переждать.
Алексей Плахонин (г. Благовещенск)
Поле пахнет сеном,
Скошенной травой.
В поле пахнет летом,
Молнией, грозой.
В море пахнет солью,
Силой склизких глыб.
Море пахнет болью
Умиравших рыб.
Горы пахнут страхом,
Крутизною скал.
Горы пахнут прахом
Тех, кто погибал.
1993
Ночь
Ночь прошла. Закрылись окна.
Тихо соловей поёт.
Бледно-лунные волокна
В темноте луна плетёт.
Ветер ветками играет,
В уголке скребётся мышь.
И Полкан уже не лает -
Знает точно, что ты спишь.
Я ж не сплю. Лежу, мечтаю
В темноте, густой, как мёд.
И как будто улетаю
В мир, где сказка меня ждёт.
И о запахе весны...
Беру кусок бумаги
И пишет ручка штрих.
На листе тетради
Рождает новый стих.
Я пишу о цвете лета
И о запахе весны.
Я пишу о том, что где-то
На деревьях нет листвы.
Что пчела в улей влетает,
Вяжет в воздухе петлю.
Так подружкам сообщает
Где и как найти еду.
Слова ложатся плотно
На канву чувств, души.
И вышиты полотна,
Где быть не может лжи.
Зима
Снег, кружась, как птицы,
Залепил окно.
Греешь рукавицей
Ты лицо своё.
В воздухе морозном
От дыханья пар.
Заявляет грозно
О себе январь.
Новый Год встречая,
Матушка-зима
Снегом убирает
Скверы и дома.
12.09.92.
Евгений Савин (г. Калуга)
"Прокурор страны детства" о её комиссаре
О книге Я.И.Цукерника "Три комиссара детской литературы",М., 1986
(рукопись)
Книга Цукерника (в данной заметке анализируется только та часть книги,
которая относится к В.Крапивину и его произведениям), пожалуй,
наиболее объёмный и полный (не только в смысле физического размера)
труд, посвящённый творчеству В.Крапивина. До сих пор никто не
пробовал с единой позиции рассмотреть весь комплекс крапивинских
произведений как некоторое целое, посвящённое решению одной задачи.
Труд Цукерника - опыт именно такого рода, а поэтому заслуживающий
уважения и внимания.
Прежде чем начать анализировать "Трёх комиссаров...", необходимо
совершенно чётко уяснить авторскую позицию. Речь в данном случае
идёт не о её содержательной стороне, то есть известной совокупности
взглядов на мир и общество, которых придерживается Цукерник; эти
взгляды (специфически коммунистическая ориентация автора, его
приверженность этногенетической концепции Л.Н.Гумилёва, плохо
скрываемый антифеминизм и проч.) достаточно чётко проявлены в книге.
Кроме этого, по отношению к произведениям Крапивина автором занята
позиция, специфическая с её формальной стороны. Это не позиция
критика или литературоведапо отношению к разбираемому им
произведению, хотя Цукерник и пытается "скрыться" под этой маской. Я
приведу лишь два примера в подтверждение этого тезиса. На с. 29 в
списке произведений Крапивина, некотором подобии библиографии, между
прочим сказано, что в книжном издании "Колыбельной..." "осторожный
f%-'.`~ выбросил несколько слов, однако не сказано каких; на с. 42
и, далее, 256, указано, что автор "нашёл" в тексте "Вечного жемчуга"
(на с. 256 "Трое с площади Карронад") целый оборот, группу слов,
"выдранную" из "Трудно быть богом" Стругацких, но, опять-таки, автор
не спешит поделиться с читателем этой своей находкой. В чём же дело?
Можно, конечно, объяснить эти факты простой "небрежностью" автора,
отсутствием редакторской работы с книгой и т.п. На мой взгляд, дело
здесь не в этом. Цукерник не рассматривает произведение Крапивина
как художественное произведение, поэтому факты, которые для критика
или литературоведа были бы весьма значительны, явились бы предметом
гордости и, возможно, послужили бы отправной точкой для достаточно
серьёзного анализа отношений "Крапивин - Стругацкие", автор только
отмечает "мимоходом". Цукерник относится к разбираемому им материалу
не как критик, а как прокурор, обвинитель, использующий этот
материал. Автор обвиняет, обличает, требует наказания виновных, а
как основание использует произведения Крапивина. Там, где Крапивин
лишь показывает какое-то явление (если и высказывая к нему своё
пристрастное отношение, то специфически художественными средствами),
Цукерник указывает потерпевшего и виновника, "своего" и "чужого",
врага, подлежащего наказанию. Это - логика обвинителя, и, не уяснив
себе этого, нельзя понять и специфической точки зрения Цукерника, а
многие из его высказываний покажутся просто шокирующими.
Начиная анализ творчества Крапивина, автор рисует грандиозную картину
"страны Крапивии", то есть мира, созданного писателем. Однако, как
ясно из дальнейшего изложения, это не более чем приём изложения,
никакого "мира Писателя", никакой "страны Крапивии" автор не видит и
не хочет увидеть. Цукерник не рассматривает этот мир как нечто
автономное и, в некоторой степени, независимое,а напротив,
представляет ВП почти как документалиста. Он с лёгкостью переходит
от рассмотрения повестей и романов Крапивина к воспоминанию случаев
из собственной жизни и к анализу постановлений ЦК КПСС. "Вот в каком
мире живём мы и живут герои крапивинских произведений - иного мира
ни у нас, ни у них пока нет" (с. 177), - весьма недвусмысленно
подытоживает Цукерник одну из глав своей книги, показывая, что
никакой "страны Крапивии" нет, а есть всё та же действительность,
где даже в сказочном лесу орудуют злобные меньшевики.
Цукерник читает Крапивина как хроникёра, который в течение долгого времени
собирал досье - факты из области взаимоотношений взрослого и
ребёнка, разнообразных аспектов этих взаимодействий и основных их
результатов. Книга открывается главкой, которая так и называется:
"Когда Крапивин стал Комиссаром". В ней речь идёт о небольшом
инциденте на уроке, описанном ВП в "Палочках для Васькиного
барабана". Это был первый факт, положивший начало грандиозному досье
истории преступлений против мира детства. В подобном ключе Цукерник
анализирует и "Валькины друзья и паруса", в особенности сцену в
пионерской комнате. Уже здесь заметно его пристрастие к подобного
рода сценам, которые автор воспроизводит с протокольной точностью.
Начиная разбор "Мальчика со шпагой", автор замечает, что "если
писатель, обходившийся до этого рассказами и маленькими повестями,
написал целую трилогию, то это значит: у него набралось столько
материала (выделено мной. Е.С.), что хватило на целое полотно" (с.
41). Подобная терминология не случайна. Цукерник рассматривает
Крапивина как следователя (полицейского комиссара), собирающего
материал, ведущего дело.
На материале "Валькиных друзей..." Цукерник впервые обозначает
Врагов взрослых, которых необходимо уничтожить самыми суровыми
методами. В анализе "Мальчика со шпагой" (несомненно, наиболее
удачной части книги) он демонстрирует деяния этих врагов во всей их
красе. Это дядя Серёжи Каховского, начальник лагеря, вожатая
Гортензия Кушкина, завуч школы Елизавета Максимовна, мещане Дзыкины;
$ и многие другие упомянуты автором в этом списке. Все они - враги
мира детей, которых надо "бить смертным боем в прямом и переносном
смысле"(с. 58). Однако, чтобы бить смертным боем, надо уметь это
делать, и это даёт повод Цукернику завести беседу о необходимости
"активного добра", по другой терминологии - "добра с кулаками". Ох
уж это многострадальное "добро с кулаками"! Сколько раз
применительно к Крапивину употреблялось это выражение. Одни ругали
его за отсутствие такового, другие, наоборот, выставляли как
специальную авторскую позицию и обругивали за это. Между тем,
Крапивин ни разу не высказался по этому поводу определённо, и делать
выводы из его произведений следует весьма осмотрительно. Как мне
представляется, в данном случае Цукерник существенно искажает
действительную авторскую позицию.
"Колыбельную для брата" многие критики (например, Ю.Бриль) воспринялив своё
время как самоповтор Крапивина, "ремейк" "Мальчика со шпагой". К
сожалению, в том же духе её рассматривает и Цукерник, отмечая,
однако, бульшую "памфлетность". Действительно, материал в ней
представлен богатый - автор цитирует "Колыбельную..." страницами,
сопровождая комментарием чуть ли не каждое предложение. "На скамье
подсудимых" у автора оказывается достаточно пёстрая компания:
школьные учителя, директор школы, хулиган Дыба. Конечно, больше всех
достаётся Еве Петровне. Она "меньшевичка, оппортунистка, бериевка,
культово порождение, ВРАГ!!!!!" (так у автора, с.122). Здесь же и
вожатая из "Болтика", Римма Васильевна. Характерно, что ей, помимо
всего прочего, вменяется в вину "метод ведения допроса(!) такой, что
Дзержинский сначала уволил бы её из органов, а потом посадил под
арест" (с. 97). Специфическая терминология налицо.
После "Колыбельной..." Цукерник с той же удручающей методичностью
начинает рассматривать "Трое с площади Карронад". Причём "для
непрерывности мысли" прямо с середины. Особый упор делается на то,
чтобы собрать доказательства тезиса, что положение дел на границе
мира взрослых и мира детей, описанноев "Колыбельной...", далеко не
случайно. Если там описывалась ситуация, происходящая в обычной или
даже плохой школе (в своём духе, Цукерник делает ряд
глубокомысленных намёков на некие события, которые имели в масштабе
гороно или даже выше и которые и привели на директорское место Анну
Викторовну),то в "Трое..." описывается та же по сути ситуация, но
происходящая в хорошей школе. Весь этот разбор венчает
принципиальная для Цукерника мысль о невозможности существования
мира взрослых и мира детей на одной территории(с.199 и след.).
Детей, по Цукернику, необходимо изолировать от влияния всех взрослых
(в том числе и родителей) в особых детских городках, где этих детей
будут воспитывать лучшие из лучших, такие, как Г.Кошкарёв,
О.Московкин и им подобные. Несомненно, что Цукерник может делать
любые выводы на основе прочтения им произведений ВП, но его
кардинальная ошибка в том, что он эти свои, мягко говоря,
небесспорные выводы приписывает Крапивину. Прежде всего это касается
вывода, что "Крапивин хорошо знает, что дети должны жить отдельно от
взрослых (в том числе и от родителей)". Приписывать подобный взгляд
Крапивину - значит, грубо искажать действительные факты. Так, в
подтверждение этой точки зрения, Цукерник ссылается на рассказ "Я
иду встречать брата". Однако из него отнюдь не следует, что дети в
XXII веке живут отдельно от родителей и проживают в специальных
детских городках. Что касается главного героя, то его родители
погибли и поэтому он живёт в интернате. Кроме этого, автор
высказывает надежду, что если Крапивину дадут возможность, то он
выскажется по этому вопросу более определённо. Что же... Лишь две
цитаты: "...тысячи матерей бросают детей, спихивая их в приюты,
благотворительным общинам и электронным нянькам... Будущим детям
нужны не родители, а наставники". "Нынешний взрослый мир обречён.
Rолько те, кто сейчас не отравлен этим миром, способны спасти
человечество. Те, чьи силы, свойства и души не в пример масштабнее,
чем у массы остальных людей. Те, кто будут неуязвимы..." Не правда
ли, весьма похоже на выкладки Цукерника? Это из "Заставы на Якорном
поле", и принадлежат слова ректору Особого Суперлицея Кантору,
которого вряд ли можно считать выразителем взглядов Крапивина.
Следовательно, и трактовка Цукерника весьма сомнительна.
Таково, собственно, "ядро" книги. Остальные "разборы" даны лишь в
подтверждение этой главной мысли. В этом смысле книга Я.Цукерника -
пример, показывающий невозможность применения ко всем произведениям
Крапивина одной жёсткой схемы. Как отмечалось выше, эта схема
наиболее полно отражает лишь содержание и смысл "Мальчика со
шпагой", её "перенос" на другой "материал" делает всё более
заметными её изъяны. Так, несмотря на обширность цитат, автору,на
мой взгляд, не удалось показать подлинную динамику развития событий
и отношений на протяжении "Колыбельной для брата". Для того, чтобы
"подогнать под схему" "Трое с площади Карронад", автор прибегает к
ряду искусственных приёмов, таким, как вычитывание некоторого
тонкого подтекста. Натянутым представляется также соотнесение
(фактически приравнивание) сцен сбора в "Колыбельной..." и в
"Трое...". Не проявлено существенное различие их содержательной
стороны и, главное, различие мест, занимаемых этими сценами в
контексте всего произведения. Если в "Колыбельной..." сцена сбора
действительно в значительной степени ключевая, то в "Трое..." она
скорее вспомогательная, не несущая смысловой нагрузки. Ещё более
нелепо выглядит поиск противостояния и противодействия миров
взрослых и детей в "Летящих сказках". Подсудимыми оказываются здесь
Машка (нет в ней непримиримости ко злу, что с неё взять - тёлка
(терминология авторская), под нож её!), Старший Помощник (просто
жалобщик и склочник), Диспетчер (замаскировался, а сам копает под
лётчика Тополькова). Самым главным фактом повести считает Цукерник
гибель АНТАРКТИДЫ - взрослые злобно ликвидировали сей регион страны
Детства. Идея-то сказки - ценность дружбы в мире детей - отмечена,
в общем, верно, но под каким соусом?! Ведь это сказка, с иронией
написанная сказка, а не памфлет! Нет в этой сказке того накала
отношений "взрослый - ребёнок", который усматривает в нём Цукерник.
Как нет их и в "Ковре-самолёте", где Вера Северьяновна
Холодильникова и два бандита вовсе не могут претендовать на роль
Врагов. К концу книги становится совершенно ясна и очевидна
некоторая композиционная рыхлость. Без определённой системы следует
разбор повестей и рассказов "Тень Каравеллы", "Гвозди", "Лерка",
"Такая была планета", "Оруженосец Кашка", "Вершинины старший и
младший". Набор весьма произвольный, произведения разных лет, жанров
и значимости; автор не пытается как-то упорядочить этот строй, в
котором главная идея "Трёх комиссаров" как-то теряется. К сожалению,
никак не отмечена специфика крапивинской фантастики. Почему-то автор
именует ее "притчами". Представляется, что в данном случае Цукерник
неявно придерживается точки зрения, вообще весьма распространённой
среди читателей, - что фантастика для Крапивина лишь случайное
увлечение, и как фантаст ВП неоригинален и неинтересен. А между тем
это далеко не бесспорно. Скорее можно было бы попытаться доказать
другой тезис - "реалистические" произведения Крапивина во многом
производны от его фантастики... И, наконец, главная неудача
Я.Цукерника - разбор "Журавлёнка и молний". Понятно желание автора
как-то "укрепить" книгу, проиллюстрировать её главную идею
выразительным материалом. Однако эта иллюстрация оказывается
неудачной, материал в данном случае чужд схеме. Цукерник пытается
чисто механически разъять произведение, разобрать его на отдельные
образы и линии, но за этим разбором теряется само произведение, сам
роман. Это анализ без синтеза. Читая эту часть, постоянно задаёшься
"./`.a.,: "Ну и что?". Для того чтобы как-то "притянуть" материал,
автор пользуется своими излюбленными приёмами: цитирование с
пространными комментариями, "вытягивание" длинной цепи ассоциаций,
выискивание скрытого подтекста. Уместные, в общем, приёмы здесь лишь
обнажают, делают очевидным факт - ничего принципиально нового к
сказанному выше автор сказать не может. Попробуем проследить
авторскую логику. От полуторастраничной характеристики Журки автор
переходит к его маме и дедушке, попутно "цепляя" свой комментарий к
совершенно незначимым деталям; зачем-то полностью приведено
прощальное письмо дедушки Журке; дале
...Закладка в соц.сетях
