Жанр: Электронное издание
ilfpetr
...В коридоре было как бы чисто, но в то же время как бы грязно. Это даже
трудно объяснить. Это была чистота районной гостиницы, лихорадочно
наведенная к приезду председателя облисполкома, видимость чистоты, грязь,
замазанная масляной краской.
На стенах коридора было много черных стеклянных табличек, на которых
золотом было выведено: "Уважайте труд уборщиц". Оконные стекла были
все-таки немытые, а помещение плохо проветрено.
Впрочем, немытые стекла - это не так уж важно!
Унося в груди теплое чувство уважения к уборщицам, мы отправились на завод.
Хотя завод находился в состоянии реконструкции со всеми естественными в
этом случае трудностями в работе, он производил великолепное, неизгладимое
впечатление. В его громадных и светлых цехах, наполненных ультрасовременным
оборудованием, мы забыли и об испорченных часах, и о ведомственном стишке:
"Уважайте труд уборщиц, соблюдайте чистоту". Мы видели плоды великой победы.
Но самое большое впечатление производили не машины, а люди. После
фордовского завода в Дирборне, где техника поработила и раздавила людей,
где рабочие, прикованные к станкам и конвейерам, кажутся людьми глубоко
несчастными, мы словно попали на другую планету. Мы увидели молодых
рабочих, здоровых и веселых, увлеченных своей работой, дисциплинированных,
дружелюбно настроенных к своим руководителям. Мы, конечно, и раньше знали
об этой разнице, но как-то отвлеченно. А сейчас, под свежим еще
впечатлением виденного в Америке, этот контраст восхищал, вселял
непререкаемую уверенность в том, что все преодолеем, что все будет хорошо и
что не может быть иначе.
Оптимистическое чувство, вызванное посещением завода, позволяет совершенно
откровенно вернуться к тем мыслям, которые не покидали нас в бюро
пропусков, в кабинетах и коридорах заводоуправления, - о том, что мало еще
настоящей аккуратности и четкости в деловых отношениях.
Внезапно в каком-нибудь цехе нарушался великолепный ритм работы. Что такое?
Не хватило какой-то детали. Остановка маленькая, как говорится, -
пустяковая, какие-нибудь две минуты. Но для того чтобы войти в ритм, надо
снова раскачиваться, ловить ритм, завоевывать его. А на это уходят уже не
две минутки, а все пятнадцать.
Не надо быть специалистом, чтобы понять, какой громадный вред приносит
производству беспрерывное хождение людей по цехам и дворам. Народ шел так
густо, что сперва нам показалось, что происходит смена. Но мы пробыли на
заводе несколько часов, и все это время по широким цеховым магистралям
текли людские потоки. Гулянье было, как на Тверском бульваре в выходной
день. Кто эти люди? Зачем они здесь? Если они пришли работать, почему они
гуляют, а если они пришли гулять, то зачем их пустили сюда?
Не вызвано ли это теми же причинами, по которым стоят часы, главный инженер
принимает лекарства, диспетчерский телефон не действует и так далее? И тут
мы видим, что так называемые пустяки, соединяясь вместе и дополняя друг
друга, вырастают в явление значительное и важное, из-за которого стране
недодают сотни машин, тысячи тонн угля, десятки кинокартин, сотни тысяч
книг.
Итак, казалось бы, обычная статья на обычную тему. И назвать ее можно
обычно, как это уже делали не раз: "Внимание мелочам". Но все-таки здесь
идет речь о гораздо более важном - о воспитании характера.
Почему человек, приставленный к важному делу и сам считающий, что он
работает до седьмого пота, не покладая рук, не щадя живота и засучив рукава
(он и в самом деле так работает), - почему этот человек:
- не находит времени для деловой встречи,
- неуловим в своем же учреждении,
- всегда и всюду опаздывает, даже в гости приходит с опозданием на шесть
часов,
- уже два года собирается написать письмо матери,
- вечно теряет адреса, квитанции, повестки,
- записывает номера телефонов на папиросной коробке "Почетные", которую
выбрасывает через два часа?
Сам не замечая того, он по мелочам обманывает огромное количество людей и
вносит серьезное расстройство в жизнь страны. Таков уже характер этого
делового человека. А ведь он действительно себя не жалеет. Только вот
характер у него суматошный, рыхлый.
Этот характер требует упорного воспитания. В нем надо развить черты,
особенно важные в социалистическом обществе, - точность, аккуратность,
педантичность.
Не надо бояться этого слова. Педантичность не имеет ничего общего с
формалистическим отношением к делу. Педантичность - это в первую голову
умение, знание, спокойная уверенность в своих силах, работа без надрыва,
без истерики.
Нам нужны педанты. Умные педанты, потому что нет ничего страшнее
педантичного дурака, который в основу своей жизни может положить хранение
старых, никому уже не нужных квитанций и повесток.
Нам нужно педантичное выполнение советских законов, педантичное выполнение
Конституции. Она должна выполняться с той же точностью, с какой она
написана.
Для этого наши прекрасные люди должны пользоваться часами, которые ходят,
говорить по телефону, который работает, а самое главное - должны держать
свое слово, по какому бы микроскопическому случаю оно ни было бы дано.
1937
--------------------------------
Часы и люди. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1937, ‘ 81, 23 марта.
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский
писатель", М. 1939.
В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится много
писем читателей, отозвавшихся на публикацию этого фельетона (ЦГАЛИ, 1821,
150 и 151).
Писатель должен писать
- Товарищи, речь, которую я хочу произнести, написана вместе с Ильфом
(смех, аплодисменты), и мы хотим рассказать в ней обо всем, что нас
беспокоит, тревожит, о чем мы часто говорим друг с другом, вместо того
чтобы работать. То есть мы, конечно, работаем тоже, но уж обязательно,
прежде чем начать писать, час-другой посвящаем довольно нервному разговору
о литературных делах, потому что эти дела не могут нас не волновать. И вот,
товарищи, мы надеемся, что, после того, как мы вам здесь все расскажем, мы
уже сможем садиться за работу, не теряя времени на предварительные
разговоры.
Недавно в отделе происшествий "Правды" была напечатана заметка об одном
молодом человеке по фамилии Халфин. Этот самый Халфин позвонил по телефону
в Главное управление нефтяной промышленности и сказал, что говорят из ЦК
ВЛКСМ, что ЦК направляет в Баку и Грозный литературную бригаду для
собирания материала о стахановцах нефтяной промышленности и что эту бригаду
возглавляет писатель Халфин, каковому и следует оказать всемерное
содействие, главным образом - материальное. (Смех.)
После этого Халфин пошел в бухгалтерию Главнефти и, отрекомендовавшись
руководителем литературной бригады Халфиным, попросил денег. В кассе ему
выдали две тысячи рублей. Через некоторое время выяснилось, что никто из ЦК
ВЛКСМ по телефону не звонил и что получивший деньги - аферист.
Что и говорить - происшествие неприятное!
И чем больше думаешь о нем, тем неприятнее оно становится. Ведь в самом
деле! Жулик Халфин не выдавал себя за врача по уху, горлу и носу, за
летчика-полярника, за преподавателя истории и географии, за
девушку-парашютистку. (Смех.)
Нет, он выдал себя за писателя. (Смех.) И сделал это рассудительный Халфин
потому, что легче всего получить деньги, назвавшись писателем.
Другая сторона этого дела еще неприятнее. Представим себе на мгновение, что
из ЦК ВЛКСМ действительно позвонили в Главнефть и говорили о
действительной, всамделишной литературной бригаде. Но даже в этом случае
нужно ли было расходовать государственные деньги? Разве Лев Николаевич
Толстой ходил к маме Наташи Ростовой просить денег на описание ее дочки?
(Смех, аплодисменты.) А если бы даже пошел? Ну, представим себе на
мгновение этот невероятный случай. Мама все равно не отпустила бы средств
на эти явно сверхсметные расходы.
Такими вот суровыми мамами должны быть и Главнефть, и Главрыба, и Главчай с
Главсахаром и Главлимоном. (Смех.) Одним словом, все хозяйственные
учреждения. И Союз советских писателей тоже. Обращаемся к ним от лица
русской литературы!
Любите писателей, читайте их, уважайте их, детям своим закажите уважать и
читать, - только, пожалуйста, не меценатствуйте, не покровительствуйте, не
занимайтесь благотворительностью! Литература - дело чрезвычайно серьезное,
и усилиями одних кассиров создавать ее нельзя. (Аплодисменты.)
Наша литература тяжело страдает от большого количества дутых, фальшивых
писательских репутаций. (Аплодисменты.)
Маленькая оговорка. Ее надо сделать в связи с выступлением предыдущего
оратора. Аудитория требовала у него фамилии. Так вот, товарищи, там, где
это потребуется, мы будем их называть, но ведь здесь не бой быков, чтобы
колоть писателей направо и налево.
Дальше мы скажем о вреде голословной, бездоказательной критики, когда
фамилии писателей произносятся мельком, а работа их при этом совершенно не
разбирается. (Голоса с мест: "Правильно".)
Нужны глубокие, дельные и веские доказательства, когда произносятся
фамилии. Поэтому некоторые вопросы надо ставить общо, иногда даже не
подкрепляя речь фамилиями. Потому что это уже не просто факты, а целые
явления литературной жизни.
Продолжу дальше нашу мысль. Фальшивые репутации возникают от неуменья
многих критиков и редакторов отличить настоящее произведение искусства от
галиматьи, от дребедени.
Многолетняя практика наших журналов и литературных органов показала этому
множество примеров. Дилетантизм и невежество в этой области привели к тому,
что число ложных репутаций приняло угрожающие размеры. Список талантов,
хранящийся в канцелярии Союза писателей (смех) и принятый к руководству в
издательствах, имеет с жизнью очень немного общего. Вследствие этого иногда
получается такая картина:
Писатель с твердо установившейся репутацией таланта сдает новую рукопись в
издательство. Как и полагается по рангу, книга сразу печатается несколькими
изданиями. Еще до того как читатель увидел книгу и дал свою оценку, критика
подымает восторженный, однообразный и скучный крик. Фантазии при этом нет
никакой. Книга зачисляется либо в "железный инвентарь", либо в "золотой
фонд". (Смех.) Если же никак нельзя запихнуть новую книгу ни в инвентарь,
ни в фонд, то о ней пишут, что она "заполняет пробел". При этом не обращают
внимания, какими художественными ценностями этот пробел заполняется. (Смех.)
Наконец, с приличным полугодовым опозданием книга выходит в свет и жадно
расхватывается библиотеками. Она исчезает с магазинных прилавков в один
день. Да и как не схватить это новое произведение искусства, когда о нем
совершенно точно сказано, что оно уже вошло в "железный инвентарь" или
является жемчужиной "золотого фонда". Заведующий библиотекой должен иметь
стальные нервы или по крайней мере вкус Стендаля, чтобы удержаться от
покупки такой книги. (Смех.) Конечно, нервы у него обыкновенные,
человеческие, а что касается вкуса, то и тут ничего сверхъестественного не
наблюдается. И вот библиотекарь приобретает для своих абонентов сразу
пятнадцать экземпляров новой книги и любовно ставит их на полку. В тот же
день книгу разбирают по рукам.
Все ликуют. Писатель убежден, что его произведением упиваются миллионы
читателей, издатель радостно потирает руки и заявляет, что сделал хорошее
коммерческое дельце - продал товар без остатка. Писатель, не будь дурак,
предлагает издателю подписать договор на новое издание своей книги, а
издатель, не будь дурак, соглашается. Как не согласиться! Ведь книга
разошлась чуть ли не в один день!
На фоне этого восторженного ликования особенно страшными кажутся те
драматические события, которые тем временем разыгрываются в библиотеке.
Читатели берут книгу и на другой день с непроницаемыми лицами возвращают
ее. И с тех пор книгу больше не спрашивают. Если покопаться в библиотеках,
там можно найти целые полки совершенно обесцененных книг, вышедших еще так
недавно, прогремевших в прессе, беспрерывно переиздающихся и почти никем не
читаемых.
Радует, однако, то, что громадное большинство литераторов живет честной,
здоровой писательской жизнью. Репутации их нисколько не преувеличены, не
раздуты, часто даже преуменьшены, - кстати, для писателей это только
полезно. Живут они скромно. Могли бы жить лучше, если бы внимание
издательств и Союза не было так поглощено лишь двумя десятками человек
(смех), записанных когда-то в знаменитый список, о котором уже шла речь.
Создалась унизительная для писателей, но, к сожалению, имеющая под собой
некоторое основание, легенда о литературном Эльдорадо, о чудном месте, куда
падают с неба бесплатные дачи, денежные пособия, колоссальные тиражи и
опять-таки великая слава, превосходящая славу Льва Толстого и Флобера
вместе взятых. И бегут с протянутой лапой бесчисленные халтурщики и просто
мазурики вроде Халфина. Когда видишь, как пробирается к государственной
кассе, расталкивая почтенных конкурентов, мосье Халфин, делается совестно.
Что привело к тому положению, которое существует сейчас?
Самое опасное - это признать плохую книгу доброкачественной.
Если хороший роман назвать хорошим, то это не значит, что через полгода у
нас появится еще десять хороших романов, - хороший роман написать трудно.
Но достаточно только расхвалить какую-нибудь слабую, незрелую книгу, как со
всех сторон нанесут десятки дрянных романчиков, повестушек и рассказов.
Ведь плохие вещи писать очень легко. Только свистните - притащат в любом
количестве!
Вспомним, сколько неправильных, отброшенных жизнью оценок было сделано в
литературе, сколько книг было названо хорошими, а через два-три года
выяснилось, что они никогда не были хорошими! Отсюда берут начало громкие,
но пустые известности и выпуск обесцененных книжных знаков. Искусству нужна
нормальная температура. Истерическое, нервозное превознесение писателей, а
через некоторое время такое же истерическое сокрушение их, - все это мешает
работе.
Несколько дней назад т. Вашенцев выступил в "Литературной газете" с
заявлением, что молодой писатель Курочкин "на много голов выше некоторых
незаслуженно маститых писателей".
Надо решительно отказаться от такого рода мерок в литературе - на голову
выше, на голову ниже, на полкорпуса впереди, идут ноздря в ноздрю и так
далее. (Смех.) Это, товарищи, беговые жеребячьи термины (смех), и они
неприменимы к искусству. (Аплодисменты.) Это несерьезно. Это примитив.
Движение литературы и литераторов должно определяться серьезными
литературными исследованиями. А Вашенцев начинает с выводов. И он не одинок
в этом отношении. Этим у нас любят заниматься. Что, кроме вреда, может
принести этот "тотализаторный" взгляд на литературу? И этот вред уже налицо.
Сегодня в "Комсомольской правде" появилась статья, где написано, что
Курочкин не только не на много голов выше кого-то, а писатель безжизненный,
холодный, нарочитый и внушающий тревогу. Обе стороны ведут себя ужасно.
Вашенцев ни с того ни с сего размахивает кадилом, а "Комсомольская правда"
рубит - и начинающему, несомненно, способному писателю наносится вред с
обеих сторон. Это - образец примитивного отношения к искусству.
Литературная работа, сочинительство - вещь необычайно сложная, в ней есть
тысяча тонкостей. Когда же работа закончена, к ней, как мы только что
видели, подходят с топором. Конечно, иногда этот самый сложный литературный
труд может быть целиком, отвергнут как враждебный политически, и тогда,
конечно, можно пустить в дело и топор. Но в отношении произведений
советских, которые не могут быть отвергнуты в целом по политическим
соображениям, топор не есть орудие критики и воспитания.
У нас в литературе создана школьная обстановка. Писателям беспрерывно
ставят отметки. Пленумы носят характер экзаменов, где руководители Союза
перечисляют фамилии успевающих и неуспевающих, делают полугодовые и годовые
выводы.
Успевающим деткам выдаются награды, и они радостно убегают домой, унося с
собой подаренную книжку в золотом цыпинском переплете или "М-1", а
неуспевающим читают суровую нотацию, так сказать отповедь. Неуспевающие
плачут и ученическими голосами обещают, что они больше не будут. Один автор
так и написал недавно в "Литературной газете" - "Вместе с Пильняком я
создал роман под названием "Мясо". Товарищи, я больше никогда не буду".
(Смех, аплодисменты.) Но от этого не легче. Совестно, что существует
обстановка, в которой могут появиться такие письма. Было бы лучше, если бы
с таким заявлением выступил издатель, напечатавший этот литературный
шницель. (Смех, аплодисменты.) Впрочем, он, наверное, сейчас выйдет и тоже
скажет, что больше не будет. Обязательно выйдет. Вот увидите! То, что он
выйдет сюда и покается, - это очень приятно. Но гораздо приятнее было бы,
если бы он в свое время по рукописи понял, что книга плохая. Но - что
поделаешь! Люди отвыкли самостоятельно думать, в надежде, что кто-то за них
все решит. В Союзе, в журналах, в издательствах не любят брать на себя
ответственность. Попробуйте оставить издателя или критика на два часа
наедине с книгой, которую еще никто не похвалил и не обругал. (Смех.)
(Голос: "Он не останется".)
Он же выйдет из комнаты поседевшим от ужаса. (Смех, аплодисменты.)
Он не знает, что делать с этой книгой. Он плохо разбирается в искусстве. От
неуменья правильно оценить книгу литература страдает.
(Голоса: "Правильно".)
Не помогает и то, что редакторы, издатели и руководители Союза охотно и
даже с каким-то садистическим удовольствием каются в содеянных ошибках.
Раскаяние хотя вещь и хорошая, но помогает оно спасти свою душу, в общем,
самому нагрешившему. Всем же остальным от этого, честно говоря, ни тепло ни
холодно.
Нам нужны люди глубоко идейные, образованные, любящие литературу. Такими
людьми располагает партия, такие люди есть и среди беспартийных. Наша общая
задача - таких людей найти, выдвинуть их из своей среды.
В заключение мы выдвигаем предложение, может быть, чересчур смелое, слишком
оригинальное - писатель должен писать. Произведения писателя всегда будут
убедительнее его речей. На плохое, чуждое произведение у советского
писателя может быть один ответ:
- Написать свое, хорошее! (Аплодисменты.)
--------------------------------
Писатель должен писать. - Впервые опубликована одновременно в "Литературной
газете", 1937, ‘ .18, 6 апреля, и в газете "Известия", 1937, ‘ 83, 6 апреля
(текст сокращен).
Это произведение - стенограмма речи, произнесенной 3 апреля 1937 года
Е.Петровым от имени обоих авторов на общемосковском собрании писателей.
Речь не переиздавалась.
Печатается по тексту "Литературной газеты".
СИЛЬНОЕ ЧУВСТВО
Водевиль в одном действии
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
--- Table start-------------------------------------------------------------
Стасик Мархоцкий - жених.
Ната Мархоцкая-Лифшиц - невеста.
Лифшиц - первый муж Наты.
Рита - ее сестра.
Мама.
Чуланов - молодой пижон.
Бернардов - член горкома писателей.
Мархоцкий - папа Стасика.
Справченко - доктор, лечит буриданом,
Гости:
Антон Павлович
Лев Николаевич
Сегедилья Марковна
Молодой человек
Девушки
Мистер Пип - прекрасно одетый иностранец.
--- Table end---------------------------------------------------------------
Московская комната. Идут приготовления к свадебному пиру.
Мама и Рита хлопочут у стола.
Рита. Водки, безусловно, не хватит. Три бутылки на пятнадцать человек! Это
не жизнь, мама!
Мама. Рита, ведь не все же пьют!
Рита. Именно все, мама! Бернардов пьет, Чуланов пьет, Сегедилья Марковна
пьет, доктор, вероятно, тоже пьет...
Мама. А будет доктор? Мне что-то не верится. Лечить таким неприличным
способом, этим ужасным буриданом...
Рита. Оставьте, мама! Теперь все это впрыскивают! Значит, доктор, очевидно,
пьет. Лев Николаевич и Антон Павлович пьют, как звери. Стасик пьет...
Мама (в ужасе). Стасик пьет?
Рита. Как конь!
Мама. Боже мой, Рита, что за выражение! Нет, это для меня ужасная новость -
Стасик пьет! Такой приличный, нежный молодой человек!
Рита. На месте Наты я никогда не вышла бы второй раз замуж. Лифшиц гораздо
лучше Стасика!
Мама. Да, но Лифшиц почти еврей, Риточка, - караим!
Рита. Надо, мама, смотреть на вещи глубже. Караим - это почти турок, турок
- почти перс, перс - почти грек, грек - почти одессит, а одессит - это
москвич!
Мама. Я не против греков, но у Стасика большая комната!
Рита. Все равно противно! Менять мужа из-за комнаты!
Мама. Но какая комната!
Рита. Но какой муж... Нет, водки положительно не хватит! Если я выйду
замуж, то только за иностранца. Поехать с ним за границу! Так хочется еще
разок пожить в буржуазном обществе, в коттедже, на берегу залива, с
иностранцем!.. Кстати, иностранец, наверное, тоже пьет! Скандал! Нечего
пить, нечего лопать!
Мама. Господи боже, где ты научилась таким словам?! Лопать!.. Молоденькая
девушка!
Чуланов. (вбегает, молча сует маме рыбу и тотчас же бросается к телефону.
Во время разговора вынимает из кармана разные припасы и бутылки. Часть слов
произносит в трубку, часть обращает к Рите). АТС! (Декламирует.) АТС своею
кровью начертал он на щите... Рита, я - гений. Бе один ноль один
одиннадцать. Да, Замоскворечье. Вот баклажаны. Это кардонахи из закрытого.
Алло! Можно мистера Пипа? Рита, Пип - это мировой иностранец! Только вчера
приехал. Мировые свинобобы. По блату. Алло! Мистер Пи...! Что? Куда уехал?
Позвольте, ведь я с ним условился... Вот это уже нахальство! (Вешает
трубку.)
Рита. Что случилось?
Чуланов (гробовым голосом). Случилось самое худшее! Мистера Пипа увели. В
последнюю минуту утащили на вечеринку к Поповым. Знаете, к тем Поповым?
Рита. (ледяным тоном). Значит, иностранца не будет?
Чуланов. Ей-богу...
Рита. Тогда уходите отсюда.
Чуланов. Дайте мне сказать! Сейчас не сезон, уверяю вас - не сезон!
Недостаточное количество интуристов. Ей-богу, нехватка иностранцев! Скажи
вы мне две недели назад, я бы вам привел сколько угодно. Тут их был целый
пароход. Четыреста парламентариев. Как огурчики! Все в смокингах, блек энд
уайт! А сейчас нету. Я уже ходил в "Националь", там у меня знакомый
швейцар, и он тоже говорит, что нету. Лучше я вам Утесова приведу. У меня
есть друг, который здорово знает Утесова. Он его уговорит. Представляете
себе, что это будет? Утесов на свадьбе! (Трусливо напевает.) "Пока-а-а,
пока-а-а... Уж ночь недалека. Пока-а..."
Рита. Пока вы не приведете иностранца, я с вами не буду разговаривать!
Чуланов. (подумав). Я люблю вас, Рита!
Рита. Это что, объяснение?
Чуланов. Да.
Рита. Откладывается!
Чуланов. Но ведь это волокита, бюрократизм. Я буду жаловаться!
Рита. Кому? Купидону? Я вообще... я выйду замуж только за иностранца!
Чуланов. А я?
Рита. Вы не иностранец.
Чуланов. Что же, я, по-вашему, камаринский мужик? Если хорошо разобраться,
я тоже иностранец. (Кипятится.) Что у меня общего с советским государством?
Рассматривайте меня как представителя капиталистического общества.
Рита. Хорош представитель! Не может исполнить просьбы любимой девушки.
Чуланов. (хватает шапку). Для вас я готов на все! Смотрите, я приношу себя
в жертву! Смейся, паяц... Иностранец будет!
Рита. А патефон?
Чуланов. Принесет Бернардов. Я сделаю все, а потом повешусь, Рита. От любви
умирают. (Уходит. В дверях.) На мой взгляд, водки не хватит! (Уходит.)
Мама. Напрасно ты его так. Он вполне приличный молодой человек.
Рита. У вас все приличные... Вина достаточно, но водки, безусловно, не
хватит!
Мама. Где же Ната и Стасик? Пора уже им вернуться...
Чуланов. (входя). Граждане, на лестнице стоит Лифшиц!
Рита. Лифшиц?
Чуланов. Да, Исачок Лифшиц, первый муж. Стоит на лестнице темный-темный.
Мама. Боже мой, только этого не хватало! Что будет? Сейчас Стасик и Ната
приедут из загса, и если они столкнутся... Это ужасно!.. Какой у него вид?
Чуланов. Я же вам говорил. Стоит бледный-бледный...
Мама. Он ее убьет! (Ломает руки.) Он караим, все караимы ревнивы...
Рита. Ну да. Караимы почти турки, турки почти мавры, а мавры, сами знаете...
Звонок.
Чуланов. Это он!
Мама. Надо что-то сделать. Уговорите его как-нибудь.
Рита. Чуланов, дорогой, пойдите на лестницу, повлияйте на него...
Пронзительный звонок.
Чуланов. Стоит ли? Ну что я ему скажу? Ведь я не оратор, не Максим
Горький...
Рита. Да-а... Вы далеко не оратор.
Чуланов (плачущим голосом). Если бы я был военным, тогда другое дело. Но
ведь я штатский, тихий. Это дело милиции - бороться с проявлениями ревности
и другими видами бытового хулиганства. (Смотрит на Риту.) Хорошо. Смейся,
паяц! Я иду. (Торжественно подвигается к двери.) Прощайте! (Сильный стук в
дверь. Чуланов отскакивает назад.)
Рита. Не открывайте дверь! (Звонок.) Нет, лучше откройте! Повлияйте на него.
Чуланов. Лучше вы откройте. А я на него потом повлияю.
Рита. (презрительно). Иностранец! (Открывает дверь.)
Бернардов. (входит с патефоном). Граждане, на лестнице стоит Лифшиц!
Мама. Почти мавр!
Бернардов (мельком взглянув на стол). Граждане, водки не хватит!
Рита. Подождите, что он сказал?
Бернардов. Он сказал, что пришел за Натой.
Мама. Какое нахальство! Вы объяснили ему, что Ната выходит замуж за Стасика?
Бернардов. Объяснил. Но он говорит, что плевал на это.
Рита. А вы ему что?
Бернардов. Да ничего. Я в конце концов только гость. Я ему сказал, что
все-таки неудобно - свадьба. А он сказал, что еще всем покажет!
Мама. Так и сказал?
Бернардов. Так и сказал. Я уже стал побаиваться за свой патефончик.
За дверью начинается возня. Слышен все возрастающий шум борьбы и неясные
голоса.
Чуланов. Ну, Риточка, я побежал за иностранцем. Спокойно, спокойно, через
черный ход! (Поспешно уходит.)
Дверь распахивается, и в комнату влетает сначала Стасик, а потом Ната. У
Наты шляпа съехала набок. Стасик слегка помят.
Стасик. Это просто какая-то западня!
Ната. (бросается на шею маме, плачет). Мама! Мамочка!..
Мама. Что случилось? Он тебя оскорбил?
Ната. Хуже!
Мама. Он тебя ударил?
Ната. Ах, мамочка... (Плачет.) Хуже!
Мама.
...Закладка в соц.сетях
