Жанр: Электронное издание
ilfpetr
... день.
Он утомлен, небрит и грязноват. Его помятый костюм обвис и потерял форму, а
ботинки покрыты пылью. В руках у него тяжелый пакет или чемодан.
Он мрачен, потому что знает безвыходность своего положения. Чтобы привести
себя в порядок, надо проявить громадную энергию и потерять много времени.
Сначала к парикмахеру. Потом куда-то на другой конец города - в баню. Потом
еще одна отдельная операция - чистка ботинок. А выгладить костюм вообще
невозможно. Это - многолетняя, несбыточная греза холостяка, или
путешественника, или просто очень занятого человека.
Так идет он по улице, грустно размышляя о неустроенности своей жизни, и
вдруг видит на Трубной площади, или на Свердловской, или на площади
Смоленского рынка нечто похожее на вход в метро.
Чистая гранитная лестница ведет вниз. Над ней вывеска: "Дневная гостиница".
Московский житель спускается по ступенькам и попадает в вестибюль, стены
которого выложены молочными сияющими кафелями. За конторкой сидит кассирша
в накрахмаленном белом халате. Под потолком горят сильные голубоватые
лампы. Здесь хирургическая чистота и ощущается ровное, приятное тепло.
Рядом с конторкой кассирши висит прейскурант под стеклянной доской.
Прочитав прейскурант, посетитель счастливо улыбается.
Выбрав несколько нужных ему процедур, он платит, получает билетики и входит
в коридор. Та же чистота, сияние и даже, черт побери, пахнет одеколоном,
хотя на дверях с правой стороны коридора отчетливо изображено по два нуля.
Посетитель отдает свои билетики белоснежной служительнице, и она открывает
ему двери чудного мира. Это - мир горячей воды, губок, теплых мохнатых
простынь, бритв, утюгов, одним словом, мир санитарии и гигиены.
Сперва клиента отводят в ванную комнату. Из толстых кранов с шумом бежит
вода. Полотенца, простыни и мягкий купальный халат греются на специальной
грелке. Клиент складывает свой костюм и ботинки в выдвижной ящик, который
сейчас же исчезает в стене.
После этого он купается. Не будем описывать, как происходит этот столь
необходимый человеку процесс. Немножко фантазии - и читатель сам живо
представит себе, насколько это хорошо и полезно.
Затем клиента ведут в парикмахерскую. Покуда его стригут и бреют, он
беспокоится о своем костюме. Уж как-то слишком загадочно он исчез в стене.
Не украли ли его?
Нет, не украли. За время, проведенное клиентом в ванной и парикмахерской,
костюм вычистили и выгладили. Даже пришили, черти, пуговицу, которая уже
две недели висела на честном слове.
А ботинки? Ботинки почистили. И, представьте себе, даже не замазали кремом
шнурков. И шляпу почистили. Ничего не забыли.
Если все эти процедуры утомили клиента, он отправляется в особую комнату,
где можно отдохнуть в пружинных креслах и посмотреть свежие газеты и
журналы.
Но к чему отдыхать? Сейчас московский житель или приезжий путешественник
полон бодрости и сил. Теперь можно, не заходя домой, пойти в театр или в
Третьяковскую галерею, или сделать предложение девушке (за такого
чистенького всякая пойдет!), или двинуться на деловое собрание. В таком
виде нигде не стыдно показаться. И такой вид можно приобрести быстро, на
любой площади города и в любое время. "Дневная гостиница" открыта с семи
часов утра до полуночи без перерыва на обед и без переучета губок и
унитазов.
Идея "дневных гостиниц" не нова. Однако в Европе их нигде нет, кроме
Италии. Там это дело поставлено совсем не плохо, но мы сможем и должны
сделать свои дневные гостиницы еще лучше итальянских. И в наших бурно
растущих городах, где осталось множество старых, плохо оборудованных,
лишенных удобств домов, дневные гостиницы, если по-настоящему взяться за
это дело, могут сыграть огромную культурную роль.
Они должны появиться везде: под площадями крупных городов и на больших
предприятиях. И это должны быть первоклассные заведения по чистоте, порядку
и удобству обслуживания. Только при таких условиях им не будет грозить
опасность превратиться в санобработочные пункты, которых все справедливо
избегают.
Все это совершенно реально и может быть достигнуто в ближайшее время. Была
бы охота.
Тут, конечно, нужна организация всесоюзного масштаба. Это может быть,
скажем, трест под названием "Дневная гостиница". Мы не знаем, в системе
какого наркомата должен находиться этот трест, - в системе ли Наркомздрава
или Наркомхоза. Возможно, тут понадобятся усилия обоих наркоматов. Но мы
знаем, что советский человек хочет быть ослепительно чистым и что наше
правительство всеми силами своими старается ему в этом помочь.
Еще одно соображение. Это уже на тот случай, если наша скромная идея
встретит сочувствие и дневные гостиницы будут строиться.
Уже рассказано, что должно быть в этих гостиницах. Но есть не менее важное,
чего там быть не должно. Там не должна играть музыка. Там не нужно
открывать отделения сберкассы. Не надо продавать театральных билетов.
Киоска с кустарными игрушками тоже не надо. В помещении не должно громко
кричать радио, рекламируя новое начинание.
Не надо цветов, малахитовых колонн и барельефов, изображающих процессы
купанья. Главное место должен занимать самый процесс купанья, и этому
должно быть подчинено все.
Ничего лишнего, ничего постороннего, никакого увода от прямого дела.
Мраморный пол, гладкие кафельные стены, горячая вода, острая бритва в
умелых руках, гигроскопически чистое белье, внимательное отношение и
точность работы.
Было бы ужасно, если б в вечерней газете появилось объявление:
--- Table start-------------------------------------------------------------
--- Table start-------------------------------------------------------------
ОТКРЫТА ДНЕВНАЯ ГОСТИНИЦА
"ЛЕРМОНТОВ"
С 7 часов утра и до 3 часов ночи
играет джаз.
Танцы в халатах.
Выступление поэтов.
ПРОДАЖА БИЛЕТОВ
НА СКАКОВОЕ ДЕРБИ
ЮРИДИЧЕСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ
и
ПОДАЧА ХОЛОДНОГО ПИВА
|
--- Table end---------------------------------------------------------------
|
--- Table end---------------------------------------------------------------
Это была бы только новая иллюстрация к схеме, при помощи которой люди
отлынивают от порученной им работы.
1934
--------------------------------
Дневная гостиница. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1934, ‘ 291, 21
октября.
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский
писатель", М. 1939. В этом издании фельетон ошибочно датируется 1935 годом.
Безмятежная тумба
Заметили ли вы странную черту, особенность, часто наблюдаемую в отношениях
между людьми, нуждающимися в обслуживании, и некоторыми мрачными
субъектами, их обслуживающими?
Человеку надо, скажем, записаться на прием в амбулаторию. Он - в одном
конце города, а амбулатория - в другом. Человек звонит по телефону. Ему с
раздражением отвечают, что по телефону запись не производится. Надо явиться
лично. Почему лично? Потому что... и все. Вешается трубка.
И вот человек тащится через весь город для того лишь, чтобы назвать свою
фамилию, узнать день приема и тотчас же уйти. А телефон, великое
изобретение XIX века, специально созданное для облегчения человеческой
жизни, остается неиспользованным, неосвоенным.
Странное и удивительное явление!
Как часто можно натолкнуться на служебное лицо, которое стилем своей работы
избрало придирчивость и лишенную смысла строгость!
Вот что произошло несколько дней назад.
Одной женщине сделали аборт. Когда она вернулась домой, ей вдруг стало
плохо, началось сильное кровотечение. Это был очень опасный случай,
требующий немедленной операции. Женщину повезли в больницу.
Здесь, вместо того чтобы сию же минуту передать больную хирургам, ее
посадили в приемную и заставили ждать очереди не к операционному столу, а к
канцелярскому, где заполняются опросные листки. Напрасно говорили
дежурному, что больная истекает кровью, что анкету можно заполнить потом,
что не в учетных деталях сейчас дело.
Это не помогло.
Дежурный поступил по всей форме, запись производил в порядке живой очереди,
нисколько не помышляя о том, что последнее звено этой живой очереди
находится в полуживом состоянии. Когда пришел черед несчастной женщины, то
и тут из правила не сделали исключения: проверялись документы, заполнялись
пункты - возраст, образование, национальность (очень важна в такой момент
национальность, особенно в Союзе Советских Социалистических Республик!).
Когда женщину повели наконец в хирургическую, вся скамья, на которой она
сидела, и пол под ней были залиты кровью. Хорошо сделано?
Итак, когда пришлось выбирать между человеком и формой, выбрали форму,
опошлили ее и извратили ее смысл. Да и как, в самом деле, экстренно
оперировать женщину, когда не знаешь, где она служит: в тресте ли, в
синдикате ли, да сколько у нее родственников и сколько каждому из них лет и
к какому полу они имеют честь принадлежать.
И если можно оправдать эту болезненную любознательность в отношении
человека с невинным нарывом на пальце, то совсем уж нельзя понять, как мог
дежурный заставить женщину, жизнь которой находится в опасности, принять
участие в его статистических упражнениях.
Кто воспитал эту безмятежную тумбу? Как могли привиться в лечебном
учреждении хладнокровные навыки, имеющие смысл разве только при допросе в
уголовном розыске? В больничных правилах внутреннего распорядка, помимо
всего, что написано, подразумевается еще и самое важное - сердечное
отношение к людям. В этом стержень всякого по-советски усвоенного правила!
Чтобы покончить с областью медицины, надо сказать несколько холодноватых
слов о родильных домах.
Охотно верится тому, что в этих домах безукоризненно чисто, что
трудолюбивые уборщицы хлопотливо гоняются там за каждой пылинкой, что там
работают врачи-виртуозы, что неумелым практикантам не дают принимать
новорожденных без надзора, что белье там ослепительной белизны, что
роженицы получают вкусную, здоровую еду и совершенно нет никакой надобности
приносить пищу из дому, что сам наркомздрав объезжает иногда родильные дома
и лично интересуется всеми тонкостями этого дела.
Но вот есть претензия.
В приемных родовспомогательных заведений толпятся счастливые отцы. Лица у
них бледны и перекошены. Возбужденные и растерянные, они кидаются на
каждого человека в белом халате. Эти чудаки хотят узнать, как чувствует
себя любимая жена, принял ли грудь новорожденный, не грозит ли обоим
какая-нибудь опасность.
Но человек в белом халате часто ничего не сообщает. Близкие находятся в
полном неведении и, уж конечно, не получают свиданий. Дело поставлено.
оскорбительно сухо. Никаких этих душевных штучек-мучек! К молодому отцу
относятся с суровой безразличностью, словно он не муж. Если что-нибудь
случится с роженицей, тогда сообщим, а раз не сообщаем, значит, все в
порядке.
Как это непонятно, неверно, обидно!
Произошло громадное событие, родился ребенок. И отец этого ребенка - не
статистическая единица, а живой человек, не лишенный чувств. Пусть его
вопросы кажутся смешными и докучливыми, но на них надо ответить. Ведь он
растревожен до крайности, чуть ли не сам болен. Его надо успокоить,
рассказать ему, объяснить.
Так ли уж трудно выжать из себя обыкновенную человеческую фразу:
- Ну, товарищ, все в порядке. Жена вам кланяется и чувствует себя отлично.
Температура тридцать шесть и восемь. Роды? Нет, были не тяжелые, так,
средние. Но вот мальчишка у вас получился первоклассный, любительский. Ест
с большим аппетитом.
Ручаемся, что нежная улыбка появится на зеленом лице родителя. И если в эту
минуту еще ободрительно похлопать его по плечу, то он выскочит из приемной,
обезумевший от радости, и с пеной на губах будет убеждать своих знакомых,
что нигде в мире нет таких гениальных акушеров, как в районном родильном
доме ‘ 68, в Кривособачьем переулке.
Так легко, так просто! Немножко души, той самой души, которая, как
известно, является понятием бессодержательным и ненаучным. Что ж делать,
ненаучно, но полезно.
Вы, конечно, заметили, что если служебная тумба, пользуясь своим
положением, может вам причинить неудобство или неприятность, то сделает это
почти всегда. И неизвестно почему, так как интересы дела, ему порученного,
требуют обратного тому: чтобы он был мил, любезен и даже ласков.
Построили большой новый дом. Его строили долго, тщательно, ввели самые
современные удобства в квартирах, не забыли о внешней красоте, снабдили
фасад достаточным количеством колонн и барельефов. Снимки с этого дома
печатались в газетах. Открывали дом с большой помпой. Действительно, дом
был хорош.
Когда последний грузовик вывез со двора последний строительный мусор, в
здание вошел управдом. Вошел и тотчас же заколотил грязными досками широкие
стеклянные подъезды и приклеил тестом объявления, на которых ужасными
лиловыми буквами было выведено: "Подъезд закрыт. Ход со двора".
Чувствовалась в начертании этих мрачных каракулей старательность идиота,
пишущего, высунув толстый язык и подперев кулаком голову.
Стоило ли строить красивый вход с рубчатыми стеклами, чтобы написать на
нем, что входа нет и что в квартиру надо ползти со двора? А так как двор
есть двор, общественность его не видит и фотографии с него не печатаются,
то уж будет жилец несколько лет спотыкаться там о брошенное кем-то ведро от
известки, проваливаться в ямы и стукаться лбом о притолоку черного хода.
Такой управдом не одинок. Заколачивание дверей становится манией. Это
делают иногда и в театрах, и в универмагах, и в учреждениях, куда приходят
тысячи людей, то есть именно там, где двери больше всего нужны и где
догадливый архитектор старался понастроить их как можно больше.
Есть еще одно любимое занятие у людей подобного рода. Это - возведение
заборов.
Когда-то еще на этом месте будет что-то строиться, а забор уже стоит,
охватывая весь тротуар и сгоняя пешеходов на мостовую под колеса
автомобилен.
Из любви к строительству пешеход пойдет на все неудобства. Но если за
забором иногда по году ничего не строится, если еще только ведется
титаническая борьба за участок между жилкооперативом баритонов и
организацией глухонемых, то пешеходу становится обидно. Тем более что на
его жалобы отвечают грубыми и глупыми фразами, которые стали знаменем всех
безмятежных тумб, причисляющих себя к начальству:
- Ничего, пройдешь и так!
- Раз сделано, значит, надо!
- Скажи пожалуйста, ему неудобно! Удобства стал искать!
Если приходит повестка или извещение, то каково бы ни было их содержание,
хотя бы это было приглашение на диспут об архитектуре или даже на
танцевальный вечер, уж будьте покойны, в конце найдется приписка: "Явка
обязательна. За неявку то-то и то-то". Не очень, конечно, страшное "то-то",
скажем, угроза в другой раз не пригласить на танцы, но все-таки противно
читать. Слышится делопроизводительский окрик, чудятся решительно сдвинутые
брови и сверкающие глаза.
Тумба проявляет строгость там, где нужна простая деловитость, сухость там,
где нужна внимательность, и беспардонность там, где нужно уважение к жителю
социалистической страны. Ему легче всего отнестись к обслуживаемому
человеку как к лицу подозреваемому, окружить его наибольшим количеством
всевозможных формальностей и свою плохую работу свалить на него. Он, мол, и
недисциплинированный, он и правил не хочет исполнять, он и вообще мешает
работать.
Это встречается не только в быту, это было и в искусстве.
Когда режиссер изготовлял дрянной фильм, где обсосанные двадцатью
консультантами благонамеренные герои совершали взвешенные на аптекарских
весах положительные поступки, где черствые, неестественные юноши скучно
ликвидировали некий прорыв и бездарно достигали своего хрестоматийного
счастья, а зритель на этот фильм упорно не ходил, тогда и режиссер, и его
директор поднимали ужасный крик:
- Вот видите, не ходят на идеологические фильмы! А почему? Потому что
зритель у нас невыдержанный, чуждый, ни черта не понимает в искусстве. Ему
подавай Монти Бенкса.
История обычная - зритель брался киночиновниками под подозрение. Мы хорошие
и талантливые, это он плохой, мещанский и недоросший.
А вот у "Чапаева" почему-то оказались замечательные зрители. Миллионы
зрителей, вполне доросших, идеологически выдержанных, хорошо разбирающихся
в искусстве, революционных в душе и советских во всех своих делах.
Это те самые люди, которые протестуют против безмятежных тумб, извращающих
советские законы и традиции, против их комариных укусов, надоедливых и
противных.
--------------------------------
Безмятежная тумба. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1934, ‘ 330, 1
декабря.
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский
писатель", М. 1939. В этом издании фельетон ошибочно датируется 1935 годом.
Фельетон дал название сборнику рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова.
Кипучая жизнь
Журналы бывают толстые и тонкие.
Но это только в теории. На самом деле тонких уже давно нет. Они закрылись.
Подписчикам обещали вернуть деньги, но не вернули. (Согласитесь, было бы
просто бесхозяйственностью разбрасывать деньги направо и налево.)
Итак, остались толстые. Среди них есть более толстые и менее толстые. И чем
тоньше толстый журнал, тем многочисленнее его редколлегия. В самом тонком
толстом количество членов редколлегии достигает двадцати человек. Если бы
этих людей собрать вместе, то получилась бы внушительная демонстрация, так
сказать, боевой смотр литературных сил.
Но разве их соберешь! Их невозможно собрать. Большинство из них вообще не
знает, что состоит в членах, а меньшинство к литературе никакого отношения
не имеет, литературы не любит и занято на хозяйственной и профсоюзной
работе. Тем не менее редколлегии разрастаются, и скоро уже вместо заседаний
надо будет применять более совершенные методы собирания людей в одну кучу:
"Объединенную конференцию членов редколлегии журнала "Всюду жизнь", или
"Всесоюзный слет членов и кандидатов редколлегии журнала "Критик на
стреме". Собираться можно в филиале Большого театра или в зале
консерватории, только не в малом, а в том, который побольше, там, где
портреты розовощеких композиторов в ермолках и париках.
В чем же дело? Почему существуют редколлегии, которые ничего, собственно,
не делают и, скажем откровенно, совсем не нужны трудящемуся человечеству?
Редколлегия превращается в громадное учреждение, потому что при ее
составлении не желают никого обидеть. Она создается по такому же принципу,
по какому составляется любой литературный президиум.
В коллегию обязательно входят:
1. Один ведущий писатель (лучше два ведущих или три; было бы, конечно, еще
лучше человек семь ведущих, но столько не наберешь, нету).
2. Три ведущих критика.
3. Один неведущий критик.
4. Один завидущий критик (чтоб не обиделся).
5. Процент женщин.
6. Процент нацменов.
7. Процент братских писателей.
8. Процент оборонных писателей.
9. Процент беспартийных дарований.
10. Процент бывших рапповцев (чтоб не обиделись).
11. Представитель Оргкомитета (чтоб присматривал за бывшими рапповцами
насчет групповщины).
12. Один писатель, недавно сброшенный со щита (он же тайный эмиссар бывших
рапповцев, чтоб наблюдал за представителями Оргкомитета).
13. Процент детских писателей.
14. Один ведущий поэт с двумя приспешниками.
15. Один бывший внутрирапповский попутчик. А дальше идут уже странности,
сон, бред:
16. Тов. Ошейников (Стройнадзор).
17. Тов. Мизерник (Книгосбыт).
18. Тов. Клемансон (Мосоргвывод).
Все это так тонко обдумано, так внимательно учтены все литературные
интересы и нюансы этих интересов, что, казалось бы, работа редколлегии
должна принести грандиозные плоды. Но все ухищрения пропадают даром.
Никакие такие особенные плоды не вызревают.
Члены редколлегии и не думают собираться. Они до такой степени привыкли к
этой многолетней фикции, что им и в голову не приходит принять свое
назначение всерьез.
Однако, если их не включают в члены, они очень сердятся, принимают меры,
хлопочут, даже плачут. Они обидчивы, как артисты летней эстрады.
И чтоб с ними не связываться, не вести лишних разговоров, их включают в
различные списки. Таким образом, во всех толстых журналах существует почти
одно и то же литературное начальство с небольшими вариациями: вместо одного
завидущего критика иногда бывают два; иногда процент детских писателей
бывает недостаточен, - например, вместо полутора процента детских включают
только полпроцента (это дает возможность детским писателям поднять крик о
том, что их затирают взрослые писатели в союзе с оборонными). А иногда
забывают т. Клемансона (Мосоргвывод), и он попадает не в двенадцать
редколлегий. а только в восемь.
И вечером бледный Клемансон (Мосоргвывод), сидя за чаем с женой, говорит
хриплым голосом:
- У меня есть враги. Это штуки Мизерника.
И он долго рассказывает жене о подлостях Мизерника (Книгосбыт).
Если к этому добавить, что ответственный редактор, как правило, не является
ни взрослым писателем, ни детским, ни оборонным, ни женским, что он не
пишет стихов, не сочиняет критических статеек, никогда не ходит в свою
редакцию, а дома снимает телефонную трубку, чтобы к нему никак нельзя было
дозвониться, что он к искусству вообще относится отрицательно, - то, как
говорится, во весь рост встает вопрос о том, кто же все-таки делает журнал.
Журнал-то ведь выходит. Раз в четыре месяца, но выходит ведь.
Журнал делает молодой человек, начинающим технический работник.
В первый год своей деятельности он еще очень скромен, смотрит на писателей
расширенными глазами, носит ковбойку с открытой грудью и штаны с
велосипедными браслетками на щиколотках. От него еще пахнет фабзавучем, и
он с почтением произносит слова: гранки, боргес, рамка, шмуцтитул,
колонцифра.
К началу второго года у него на шее появляется галстук из универсального
базара, писатели уже угощают его папиросами, и он звонким голосом кричит в
телефон:
- Возьмите Гладкова на шпоны, тысячу раз вам говорил! Никулина оставьте в
загоне, не входит. Ничего! Он уехал в Кисловодск, не узнает. Да, и не
забудьте вставить в список сотрудников Ошейникова и обязательно инициалы
поставьте - М.И. А то он обижается.
Покуда молодой человек еще руководится чисто техническими соображениями, но
на третий год деятельности ему приходится самому приглашать авторов, читать
рукописи и давать ответы, потому что если это не сделает он, никто этого не
сделает и журнал механически закроется. Это было бы еще полбеды. Но тогда
он, молодой человек, потеряет службу. А это уже не годится.
И в то время как сброшенный со щита интриган вступает в беспринципный блок
с двумя ведущими критиками и процентом женщин против завидущего критика,
объединившегося с бывшим внутрирапповским попутчиком и процентом
беспартийных дарований, в то время как Клемансон (Мосоргвывод), прикрываясь
именами ведущих писателей, тихо добивает Мизерника (Книгосбыт) и Ошейникова
(Стройнадзор), - молодой энтузиаст типографского дела принимает на себя всю
полноту власти в редакции.
Теперь на нем сиреневый костюм. Молодыми зубами он грызет мундштук вишневой
трубки и кричит голосом леопарда:
- Слабо! Не пойдет! Надо короче! Учитесь у Габриловича. Фигура Перловского
у вас получилась неубедительной. Нам нужен социалистический реализм, а у
вас поздний романтизм. Да, заходите, конечно. Только не в пятницу. В
пятницу я на даче.
Как будто все.
Есть еще одно соображение, но какое-то оно слишком уж оригинальное,
неожиданное, - кажется, даже неприличное:
- Не нужен ли толстому журналу редактор? Чудный взрослый редактор, такой
редактор, который приходит в свой журнал утром, который уходит вечером,
который работает так, как работают тысячи директоров заводов. Пусть сам
читает рукописи, пусть сидит с карандашом в руках, правит, говорит с
авторами об их произведениях, пусть, черт возьми, обожает литературу. пусть
жить без нее не может, пусть обливается слезами радости, найдя новый
талант, пусть ищет эти таланты и ко всему этому пусть будет ответственным.
В конце концов писателю не так уж много нужно.
--------------------------------
Кипучая жизнь. - Впервые опубликован в книге "Парад бессмертных", издание
"Правды", М. 1934, (Б-ка "Крокодила"). Сборник имел подзаголовок:
"Художественно-оптимистический альманах "Крокодила", посвященный съезду
писателей вообще и литературе и ее последствиям в частности. Составлен по
наблюдениям, первоисточникам, а также по слухам".
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, Т. III, "Советский
писатель", М. 1939. В этом издании и в сборнике "Как создавался Робинзон",
"Советский писатель", М. 1935, фельетон ошибочно датируется 1935 годом.
Россия-Го
Сказать правду, русские белые - люди довольно серые. И жизнь их не бог
весть как богата приключениями. В общем, живут они в Париже, как в
довоенном Мелитополе. Это не так уж легко - устроиться в Париже на
мелитопольский манер. Но они сумели, не поддались губительному влиянию
великого города, устояли, пронесли сквозь испытания и бури все, что там
полагается проносить.
Есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две
газеты. Одна называлась, примерно, "Голос порядка" и делалась людьми,
близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно
левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма
осторожно - "Местная мысль". Это был отчаянный рупор городской
общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца
местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь
мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к
прогрессу.
Значит, есть две газеты: "Возрождение", так сказать, "Ля Ренессанс" и
"Последние новости", так сказать, "Ле дерньер нувелль".
Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться,
назвавшись, как это ни покажется обидным нашим автодоровцам, "За рулем",
потому что читают
...Закладка в соц.сетях
