Жанр: Электронное издание
ilfpetr
...ятого состоялось заседание комитета комсомола. Студентка Кундер
сообщила о тяжелом настроении Пронько и предупредила, что к девушке следует
отнестись более чутко. Студентка Кожура рассказала, что Мария ведет себя
очень подозрительно, что вчера она бесцельно бродила возле Днепра и что все
это может кончиться худо. На это секретарь комитета Подреза ответил
репликой, которая тогда, наверно, казалась ему очень остроумной и о которой
он сейчас, может быть, вспоминает с ужасом. Он сказал:
- Вода в Днепре холодная, не утопится.
Решили: из комсомола исключить, а в институте оставить. Этим самым вопрос о
том, воровка Пронько или нет, был решен - воровка. Ни секретарь комитета
комсомола Подреза, ни председатель профкома Леонов, ни член комитета
комсомола Круглик, которому поручили проверить случай с исчезновением
сорока рублей, - никто из них не поговорил как следует с девушкой, никто не
попытался вникнуть в обстоятельства дела.
Проснувшись в два часа ночи, студентка Кожура, которая взялась дежурить
возле Пронько, заметила, что ее кровать пуста, и разбудила подруг. Девушки
побоялись выйти ночью на поиски и обратились за помощью к Леонову, но он,
вместо того чтобы немедленно организовать поиски девушки, о которой уже
несколько дней было известно, что она покушается на самоубийство, заявил:
"Если ее утром не будет, сообщим в милицию". А сам, как видно из
обвинительного заключения, "лиг спаты".
В семь часов утра студентки Кожура и Кунахи пошли искать Пронько и на
берегу Днепра нашли ее пальто и калоши. А через пятнадцать дней труп
Пронько Марии, одной из лучших студенток института, всплыл в шести
километрах от Никополя.
Как все это назвать? Есть только одно подходящее слово - самосуд. Самый
дикий, темный самосуд, пропитанный идиотизмом деревенской жизни (хотя дело
происходило в городе и в высшем учебном заведении).
Какие-то люди - студенты, коменданты, секретари, профорганизаторы -
присвоили себе среди бела дня права прокурора, следователя и судьи, сами
обвинили, сами производили обыск, сами допрашивали, сами вынесли приговор и
сами привели его в исполнение. Конечно, виновников гибели несчастной
девушки судили.
- И вы знаете, - сказал нам заместитель днепропетровского облпрокурора,
выступавший на этом процессе, - самым удивительным было то, что все эти
люди - Подреза, Круглик, Леонов и другие - не понимали, за что их судят. И
только к концу процесса, после речей, начали смутно догадываться, что своим
куриным равнодушием и легкомыслием погубили девушку.
Это большая заслуга процесса. Он заставил обвиняемых понять, что произошло,
и знание жизни, которое они получили за время судебной процедуры,
несомненно, было значительнее воспитания, полученного ими в пединституте и
в местной комсомольской организации.
Но есть еще одно важное обстоятельство, даже самое важное.
Когда в общежитии ‘ 5 произошла кража, то никому из живущих там не пришла в
голову мысль обратиться к судебным органам, которые установлены нашим
законом. Люди считали, что могут судить сами. А комитет комсомола дошел
даже до того, что, исключив Пронько из своих рядов, разрешил ей остаться в
институте, хотя ни принимать в институт, ни изгонять из него не имеет ни
малейшего права. Он делал все: возложил на себя функции прокурора,
следователя, суда, даже Наркомпроса, но своего дела - воспитания молодежи в
коммунистическом духе - он не сделал.
Молодые девушки и юноши, ничем, очевидно, не отличающиеся от других хороших
юношей и девушек, вдруг забыли в трудную минуту о существовании прокуратуры
и суда. Такую забывчивость можно объяснить лишь тем, что эти учреждения не
пользуются у нас настоящей известностью. Они недостаточно популярны.
В газетах можно найти сообщение о ком угодно: о талантливом доменщике, о
смелом водолазе, о способном инженере, спортсмене, хирурге. Это хорошо. Но,
скажите, читали ли вы хоть строчку о талантливом прокуроре, проницательном
следователе, умном судье или способном защитнике?
О какой-нибудь дрянной пьеске, сооруженной с лихорадочной быстротой и
залакированной до отвращения, пишутся десятки статей. Но скажите,
пожалуйста, много ли вы читали толковых судебных отчетов, известны ли вам
речи наших выдающихся прокуроров, в которые вложено глубокое знание жизни?
Если о судебном процессе и пишется, то пишется так: "обвинение поддерживал
такой-то" (следует перевранная фамилия), "защищал ЧКЗ такой-то".
А как поддерживал, как защищал и что такое "ЧКЗ", - будьте добры,
догадывайтесь сами.
О том же, в каких условиях работают прокуратура и суд, совсем уже ничего не
известно.
Между тем их ответственный труд протекает в условиях чрезвычайно тяжелых.
Начать с того, что в одном из народных судов после торжественного возгласа
"суд удаляется на совещание" судья с печальной миной встает и,
сопровождаемый народными заседателями, направляется прямо в уборную, потому
что это единственное место, где можно совещаться, - другого помещения нет.
Мы нарочно не указываем, где находится этот суд, так как подсудимые,
свидетели и публика потеряют к нему всякое уважение. Правда, после
мобилизации средств местного бюджета удалось добиться того, что сняли
унитаз. Но трубы остались, остался бак, висит цепочка.
Большинство райисполкомов считает своим долгом запихнуть суд, прокурора и
следователя в самое скверное, грязное и вонючее помещение во всем районе.
Прокуроры, эти суровые хранители закона, бегают с протянутой рукой и
вымаливают несколько рублей на побелку служебных комнат. Работники
прокуратуры уже не говорят о том, что получают маленькие ставки. Общий
крик: дайте хоть немножко денег на организацию дела. Нет грошовой суммы,
чтобы купить шкаф для хранения документов. Судебные дела лежат на стуле. Но
самое тягостное, просто невыразимое - это отсутствие бумаги.
Вообще говоря, надо приветствовать всякое сокращение учрежденческой
переписки. Но в делах судебных каждое действие обязательно должно быть
занесено на бумагу. Допрос обвиняемого - это бумага, допрос свидетеля - это
бумага, обвинительное заключение, протокол заседания, приговор, повестка -
все это бумага, бумага. Дошло до того, что в некоторых районах осужденным
не дают копий обвинительного заключения и приговора - нет бумаги и нет на
нее средств.
Следователь г. Орехова ходит по учреждениям и выпрашивает два-три листка
бумаги. Он пишет свои протоколы, постановления и заключения на оборотной
стороне веселеньких розовых или лиловых обоев. В районе все пишут на обоях.
Там давно уже забыли, что обоями оклеивают комнаты. И следователь жаловался
не на то, что пишут на обоях, а на то, что обоев нельзя достать.
- Я думаю устроить так, - сказал он совершенно серьезно, - отказаться от
телефона и электрического освещения. Тогда у меня будет целых семнадцать
рублей в месяц, и на эти деньги я смогу покупать бумагу.
Следователь, работающий вблизи Днепрогэса и отказывающийся от
электричества, - это очень грустное, товарищи, явление.
Тут же на столе районного прокурора лежала бумажка относительно обложения
его сельхозналогом. Дело в том, что у прокурора есть лошадь для разъездов
по служебным делам, а средств на ее прокорм не дают. Пришлось ему самому
засеять несколько гектаров овсом и кормовыми травами. Прокурор, сеющий
овес, - явление тоже довольно грустное. Но он доволен. Другим судебным
работникам хуже. У них нет никаких средств передвижения, и они ходят пешком
по двадцать километров, по тридцать километров.
У следователей нет даже самых примитивных технических средств для
расследования преступлений: нет фотографического аппарата, нет обыкновенной
лупы, ничего нет.
Попробовали бы поставить Шерлок Холмса в такие условия! Великий сыщик
захирел бы в два дня и поспешил бы изменить профессию. А наши следователи и
прокуроры работают, не падая духом и даже не надеясь на простую
благодарность. На Всеукраинском съезде работников юстиции прокурор
Криворожья сказал:
- Работаю больше десяти лет и никогда не слышал слова о том, как я работаю
- хорошо ли, плохо ли.
Это тяжело - работать десять лет в молчании.
Мы приехали в маленький город Большой Токмак. Был ранний вечер. В скверике
прогуливались большие и малые токмакцы. На столбе висела афиша фокусника и
жреца Кефалло, предлагающего вниманию публики какой-то таинственный
саркофаг, летающую женщину и прочие чудеса XIX века. На главной улице
достраивалось несколько четырехэтажных кирпич ных домов. И в этом тихом
городе мы узнали историю, очень напоминающую дело Марии Пронько и
показывающую, как тесно связана прокуратура с жизнью и как велика была
среди внезапно запылавших страстей роль прокурора, точно выполнившего закон.
Мы застали дело в самом разгаре.
В комсомольскую организацию села Гавриловки поступило заявление о том, что
учитель школы-семилетки Василь Вивчар вынуждает учениц школы к сожительству
и живет с некоторыми из них. Страшная картина! Сразу же представляется
пожилой, бледный и усатый мерзавец, заманивающий маленьких девочек в сарай
и там развращающий их. Строгое возмездие последовало немедленно. Вивчара
исключили из комсомола и уволили из школы. Обе организации - райком
комсомола и наробраз - потребовали от прокурора предать Вивчара суду. В
общем, повторилась история Марии Пронько. Судили и вынесли приговор сами.
Разница была лишь в том, что Вивчара решили засадить еще и в тюрьму. Это
было большое счастье, потому что когда следователь Пироженко и прокурор
Машкевич взялись за дело, то оно приобрело совершенно другое освещение.
Как много значит добросовестное и точное предварительное следствие. Вот
какими оказались обстоятельства дела:
Вивчару двадцать один год. Он преподает в первом классе. Ученице Ю., в
сожительстве с которой его обвиняли, семнадцать лет. Училась она в седьмом
классе, в школьной зависимости от Вивчара не находилась и к началу
следствия уже окончила школу. На допросе она сперва все отрицала, а потом
храбро призналась, что находится с Вивчаром в близких отношениях, больше
того - любит его и собирается выйти за него замуж. Сам Вивчар тоже признал
свою вину. С ученицей Ю. он встречался не в школе, а в клубе или на улице,
стал с ней близок за несколько дней до окончания ею школы, очень ее любит
и, естественно, собирается на ней жениться. Что же касается обвинений в
том, что он близок с другими ученицами, то они сразу отпали как ложные. Все
дело затеял дядька и опекун ученицы Ю., бывший кооператор, темные дела
которого Вивчар в свое время разоблачил в газете. Этот дядька выкрал
любовные письма Вивчара, - кстати, очень чистые и нежные, и передал их в
комсомольскую организацию. Вот все.
Это была настоящая драма, которая неумолимо вела молодых людей к гибели.
Когда Вивчара судили на комсомольском собрании, он прислал заместителю
секретаря райкома комсомола Пономаренко, который, как видно, в порядке
кампании "проворачивал" это дело, трагическое и правдивое письмо. Письмо
это в сокращении и переводе с украинского много теряет, но даже и в таком
виде вызывает волнение.
"Я хотел бы, чтобы эти строки попали к вам до того, как вы будете говорить
там про меня. Но, вероятно, это делается в одно и то же время. Я тут пишу,
а вы там говорите. Ну, ничего. Я признаю свою ошибку, что как учитель я по
закону не имел права влюбиться в ученицу седьмого класса, которой
семнадцать лет... Мне никто не верит. Судите как хотите, но я еще раз со
всей твердостью говорю, что я ее люблю. Не поверить этому может только
человек, который никогда не был молодым. Я хочу привести один пример,
который может показаться вам смешным. Когда цыплята живут дружно и все
здоровы, они живут мирно. Но если у одного появляется ранка, все
моментально набрасываются на него и клюют. И если не отнимешь - заклюют. За
что постановили исключить меня из комсомола? За то, что я влюбился... Когда
умерла моя сестра, я не плакал, а на собрании слезы душили горло, и я не
мог говорить... Не вызывайте меня, я не смогу говорить снова".
И после такого письма Пономаренко не только добился изгнания Вивчара из
комсомола и из школы, но еще напечатал в токмакской газете "Бiльшовицким
шляхом" погромную статью под названием "Хлестаков из села Гавриловки". Он -
невежда, этот Пономаренко. Вместо "Дон-Жуан" он написал "Хлестаков". Когда
секретарь Большетокмакского райкома партии, находившийся в отпуску, получил
в Крыму номер газеты с этой статьей, он схватился за голову. Он знал
Вивчара, хорошего комсомольца, помогавшего ему в политотдельские времена,
вдумчивого парня, сочиняющего повесть о том, как создался в Гавриловке
колхоз, а тут о нем писали, как о бандите. Писали, что он "як хижий звир,
почав переслiдувати одну за однiею дiвчат", что мало того, что его
исключили из комсомола, сняли с работы и передали прокурору, что его еще
надо "випекти печеним залiзом".
Можно твердо сказать, что трагический конец был предотвращен только потому,
что прокурор и следователь отказались от привлечения Вивчара к
ответственности, несмотря на давление, которое оказывалось со всех сторон.
Они твердо держались закона. Народный судья поддержала их в этом решении,
вспомнив, что сама в свое время вышла замуж шестнадцати лет.
Мы попали в село Гавриловку в тот самый день, когда была назначена свадьба
страшных преступников. Видели мы и "хищного зверя" Вивчара, мечтательного,
скромного и красивого юношу, видели и бывшую ученицу Ю., чрезвычайно милую
и скромную девушку, видели мы и других девушек-комсомолок, которые судили
Вивчара, очень смешливых и симпатичных. И как это они чуть не заклевали
двух славных цыплят, сразу даже непонятно. Руководство было плохое! А как
нужны умные люди в районе! И как хорошо, когда они есть.
Прокуратура и суд нуждаются в средствах и людях. Но туда не идут. Там
тяжело работать и нет шансов оказаться замеченным. Когда человека посылают
в прокуратуру, он с тоской вопрошает: "За что? Чем я провинился?" А если
члену партии предложить, по окончании университета, пойти в коллегию
защитников, то он просто засмеется, как будто институт защитников создан
законом не для того, чтобы помогать суду в судебном следствии, а для
каких-то темных и грязных делишек.
Если мы хотим, чтобы суд был не только карающим, но и воспитывающим
органом, его надо соответствующим образом обставить. Хорошо освещенный
процесс по бытовому делу может принести громадную пользу. Хорошая речь
прокурора или защитника имеет не меньшее воспитательное значение, чем роман
или пьеса, которым отдается столько внимания. И с этой позиции приходится
только сожалеть, что наши выдающиеся судебные ораторы не выступают по
бытовым процессам, а о тех, кто выступает, нигде и никогда не пишут.
1935
--------------------------------
В защиту прокурора. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, ‘ 194,
16 июля.
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский
писатель", М. 1939.
В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится
рукопись этого фельетона под первоначальным названием "История несчастной
Марии Пронько" (ЦГАЛИ, 1821, 59).
Отец и сын
Студента четвертого курса Ростовского-на-Дону института путей сообщения
Окуня вычеркнули из списка учащихся и объявили ему, что он может идти на
все четыре стороны.
Когда человеку объявляют, что он может идти на все четыре стороны, то это,
собственно говоря, значит, что, несмотря на обилие сторон, идти некуда.
Что же такое натворил студент, что за несколько месяцев до окончания
института к нему была применена столь строгая репрессия?
Может быть, он плохо учился и не вылезал из двоек и единиц?
Да нет, он не вылезал из четверок и пятерок, он отлично учился.
Может быть, однако, он хулиганил, пьянствовал, вносил разложение в среду
товарищей, отличался половой распущенностью, был замечен в краже, грубил
профессорам, наконец вел контрреволюционную пропаганду!
Нет, нет и нет. Не пил, не имел трех жен, не воровал, не распутничал,
ничего антисоветского не совершил.
Всех проступков, которые может совершить человек, не перечислишь. Их
слишком много.
Но хоть какой-нибудь из них студент совершил? Никакого! В этом вся
оригинальность дела.
Когда Окуня исключали, никто и не предъявлял ему никаких обвинений.
Администрация института великолепно знала, что он ни в чем не провинился, и
наказала невинного, находясь в здравом уме и твердой памяти.
В общем, Окуня выгнали за то, что его отец совершил уголовно-наказуемое
деяние и был приговорен к двум годам лишения свободы без поражения в правах.
Неизвестно, как разговаривал Окунь с начальником института, когда тот
подымал на него карающую руку, но, как видно, разговор был такого рода:
- За что? Разве я виноват?
- Вы не виноваты. Виноват ваш отец.
- Ну, так его и исключайте.
- Мы не можем его исключить. Он у нас не учится.
- Почему же вы наказываете меня?
- Вы его сын.
- Но ведь я не совершал уголовно-наказуемето деяния.
- Боже упаси! Разве мы это когда-нибудь утверждали?
Студент обрадовался:
- Тогда не исключайте меня.
- Этого мы не можем. Он ваш отец, вы его сын. Значит, между вами есть
многолетняя связь.
- Не преступная же связь, а родственная. Он меня родил. Так сказать,
произвел на свет. Конечно, если б я знал, что так случится, может быть, я
успел бы принять какие-нибудь профилактические меры, - например, не родился
бы.
- Да, - сказал начальник, - конечно, лучше было бы, если б вы своевременно
приняли меры. А теперь поздно.
- Значит, пропадать?
- Пропадать!
Студент стал пропадать. Тем более это было ему неприятно, что его
преступный папаша сидел не два года, а только два месяца, так как был
освобожден по 458-й статье. Папаша снова преспокойно служит. Как видно,
преступление, которое он совершил, было маленькое.
А сын, который никакого преступления не совершал, отбывает наказание и по
сей день, наказание гораздо более суровое, чем отсидка в тюрьме. Это
продолжается уже десять месяцев.
Все, кто знает про его беду, пожимают плечами и говорят, что это уму
непостижимо.
Здесь проявлено величайшее пренебрежение к революционному закону,
величайшее неуважение к советскому суду.
Если бы суд нашел необходимым, он в своем приговоре указал бы, что отец
Окунь присуждается к двум годам, а сын Окунь - к лишению права учиться.
Однако суд этого не сделал.
На каком же основании начальник института дописывает приговоры суда,
добавляет к ним новые пункты? Никто ему такого права не давал.
Разве такого рода действия не являются превышением власти и нарушением
закона?
Тут дело уж не только в восстановлении Окуня в его студенческих правах, тут
надо восстановить право советской законности, которому начальник института
нанес ущерб.
Вообще поражает легкость и беззаботность, которая проявлена в деле Окуня.
Оставим в стороне тот несомненный факт, что десять месяцев борьбы провели в
душе студента резкий след. Посмотрим на дело с узко практической стороны.
Студента учили четыре года, затратили на обучение много государственных
средств, наконец почти выучили. Через какие-нибудь месяцы Советская страна
получила бы нового знающего инженера.
А вместо этого ей хотят подарить издерганного неудачника, без образования и
перспектив, человека, который в лучшем случае может стать конторщиком.
Подумали ли об этом в Ростовском институте?
--------------------------------
Отец и сын. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, ‘ 250, 10
сентября, под рубрикой "Маленький фельетон". Фельетон не переиздавался.
Печатается по тексту газеты "Правда".
11 сентября 1935 года в "Правде" в разделе "По следам материалов "Правды" в
заметке "Отец и сын" говорилось: "Под этим заголовком в "Правде" 10
сентября напечатан фельетон И.Ильфа и Е.Петрова о студенте Окуне, которого
исключили из Ростовского института инженеров транспорта за то, что его отец
был под судом. Центральный отдел по подготовке кадров при НКПС сообщает,
что им дано распоряжение Ростовскому институту немедленно восстановить тов.
Окуня в правах студента и выплатить ему стипендию".
Часы и люди
В первый же день после возвращения из Америки мы встретили довольно
известного хозяйственника. Это был деловой человек. Он и не думал заводить
пустяковых разговоров: не стал спрашивать, какой высоты нью-йоркские
небоскребы, благоприятствовала ли погода нашему путешествию и качало ли нас
в океане. Нет, он сразу, как говорится, взял вола за хвост.
- Слушайте, черт бы вас подрал, вы же теперь американцы. Вы, наверно,
видели массу интересного и полезного по нашей линии.
Его линия была торговая, и мы ответили, что в области торговли
действительно кое-что видели.
Тогда хозяйственник извлек из портфеля хорошенькую записную книжку и
воскликнул:
- Вы обязательно должны поделиться с нами своими впечатлениями!
Мы сказали, что собираемся писать об Америке целую книгу, и там вопросы
торговли...
- Ну, когда это вы еще напишете свою книгу! Нам все это необходимо сейчас.
Мы люди оперативные. Итак, друзья, я записываю - завтра ровно в семь часов
или даже лучше ровно в восемь я соберу у себя человек десять или лучше
двадцать наших работников, заведующих универмагами и так далее, и в такой
товарищеской обстановке вы расскажете нам про торговлю в Америке.
Мы согласились. Он записал наши телефоны и адреса.
- Завтра ровно в семь тридцать за вами заедет машина. О'кей? Верно?
Мы почувствовали себя немножко пристыженными. Мы-то, по совести говоря,
собирались еще денька три ничего не делать, отдыхать. Как раз завтра
собирались пойти к знакомым на вечеринку - поболтать и потрепаться.
Пришлось все отложить. Дело прежде всего. Хозяйственник был прав.
И, получив наше согласие, он исчез - бодрый, деловитый, жадный до дела янки.
На другой день ровно в семь тридцать машина не пришла. Не пришла она также
ровно в восемь. Ровно в восемь тридцать ее тоже не было. Мы некоторое время
простояли в передней в шубах и шапках, а потом вышли в переулок. Может,
шофер спутал адрес, черт его знает! Погуляв по переулку с полчаса, мы
побежали домой, охваченные тревогой. А вдруг, покуда мы прохлаждались в
переулке, он нам звонил? Но нет, домашние сказали, что никакого звонка не
было. Ровно в одиннадцать, правда, звонили и спрашивали какую-то Бенуэссу
Александровну. Но это была явная ошибка. Кто-то спутал телефон.
С того времени прошел год. Уже мы и книгу об Америке написали,
толстую-претолстую, уже ее даже напечатали, а наш знакомый из
Наркомвнуторга до сих пор не прислал за нами и даже не позвонил.
Мало у нас деловитости, товарищи, все еще мало. Почему-то не считается
грехом нарушать свое слово, нарушать ежедневно, десятки раз на день. Ну не
позвонил, не приехал, заставил человека прождать три часа - пустяки, не в
этом главное! Мол, в важном деле он никого не подведет. В важном деле он -
гранит. Ой, не верится, что гранит! Человек, способный нарушить свое слово
в самом мелком деле, несомненно, способен нарушить его и в важнейшем, даже,
может быть, невольно, просто по привычке.
Сейчас мы расскажем несколько "пустяков" об одном заводе, на котором были
недавно. Мы не называем этого завода, как не назвали фамилии янки из
Наркомвнуторга, потому что и янки по существу хороший работник и настоящий
энтузиаст, и завод превосходный, и люди там напрягают свои силы, чтобы
сделать его еще лучше.
Мы вошли в бюро пропусков. Над окошечком висели большие часы. Они
показывали двенадцать с четвертью, хотя на деле было только одиннадцать без
четверти. Этот простейший агрегат не работал и сразу лишил нас роскошной
метафоры (ее мы любовно подготовили), что завод работает с точностью
часового механизма. Мы огорчились этой литературной неудачей и пошли в
заводоуправление.
Но, в общем, часы - это пустяк.
Нас принял главный инженер. Хотя рабочий день начался сравнительно недавно,
лицо у инженера было такое утомленное, словно он только что приехал из
Владивостока, причем десять суток провел в дороге, сидя на жесткой скамье в
бесплацкартном вагоне. У него дергалась щека от нервного тика, и он тут же
в кабинете принял какое-то лекарство. На стене висела стеклянная табличка:
"Просят не курить и не просить разрешения". Это был вопль о пощаде. Как
видно, пользуясь добротой главного инженера, при нем и курили и, чтобы его
попусту не расстраивать, делали это без всякого разрешения.
Нас заинтересовал телефонный рупор на металлической раздвижной гармонике,
который стоял на письменном столе.
- Это диспетчерский телефон, - объяснил нам главный инженер. - Очень
удобная штука. Понимаете, голос диспетчера я слышу по радио, а рупор
притягиваю таким вот манером к самому рту, так что руки у меня свободны, не
надо держать трубку.
Тут же, впрочем, выяснилось, что эта хитроумная штука инженеру не особенно
нужна, потому что с диспетчером ему приходится разговаривать очень редко.
Кроме того, этот прибор вообще испорчен, так что связь с диспетчером
поддерживается по самому обыкновенному телефону с самой обыкновенной
трубкой, которую все-таки надо держать в руках без применения радио и тому
подобных изобретений беспокойного XX века. Но в конце концов - это пустяк и
не стоит об этом много распространяться.
За двадцать минут главный инженер очень ясно и точно рассказал нам о работе
завода и о его реконнструкции. Мы уже могли идти смотреть цехи, но тут
выяснилось, что нет того человека, который должен был нас сопровождать.
Пока искали другого, прошло еще сорок минут. Эти сорок минут мы могли бы
уже не утруждать главного инженера и провести время где-нибудь в коридоре
на диванчике. Но он, очевидно из любезности, удерживал нас у себя.
Ну ладно, лишних сорок минут - в конце концов пустяки, мелочь.
Все-таки мы ушли в коридор. Это был обыкновенный полутемный учрежденский
коридор, по которому часто без всякого дела проходили многочисленные
уборщицы в громадных валенках и лихо надетых беретах, из-под которых
кокетливо выглядывали челки. Долго они ходили мимо нас, строгие,
вооруженные метлами.
...Закладка в соц.сетях
