Жанр: Электронное издание
Cunami
...азал Тсутсуй.
— Нет, это законно, — ответил капитан.
— Как законно? Где же такой закон?
— Я это первый раз слышу! — повторил Кавадзи.
Посьет достал из портфеля папку и выложил из нее обязательство за
подписями Тсутсуя и Кавадзи, данное Путятину в Нагасаки.
— А то, что подпись господина губернатора, здесь присутствующего
Исава Мимасаку но ками, стоит на американском договоре? — резко заговорил
Путятин.
Исава смутился и понурился. Шишки летели на него со всех сторон.
— Я первый раз слышу о том, что вы говорите про американских
консулов, — сказал Кавадзи.
Можайский знает, что по виду Путятина трудно и опасно судить о
чем-нибудь заранее. Адмирал наш с неожиданностями. Опять речь вернулась к
торговле в японских портах. Говорили обо всех пунктах бегло, помянули
также о границах.
— Мурагаки Авадзи но ками, побывавший с экспедицией на Сахалине и
обстоятельно изучивший все, что там делается, по случаю землетрясения
послан нами в столицу, — сказал Кавадзи.
Путятин ответил, что порт Симода надо переменить на какой-то другой,
тут нельзя выгружаться.
Тсутсуй спросил:
— Чем русские будут платить японцам за товары?
— Я хочу попросить извинения, — заметил Кавадзи, — но у нас нет
никаких возражений против золота и серебра. А что, если будут предложены
предметы игр, карты, алкогольные напитки? Я заявляю, что ввозиться должны
лишь товары, необходимые для страны.
— Я хотел бы знать, что вы соизволите иметь в виду под предметами,
необходимыми для страны? — спросил Путятин.
— А-а! — обрадовался Тсутсуй. — Конечно, золото и серебро.
Огнестрельное оружие! Дубленые кожи, медикаменты, ткани.
— Ткани и медикаменты будут, — сказал Путятин. — А о тех товарах,
которые вы просите исключить, мы должны получить инструкцию правительства.
Невельской рассуждал, что без торговли с Китаем, Японией и Америкой
нет будущего у Приамурья, словно с этими странами торговать будет одна
окраина Сибири. Как будто Петербург не в силах взять торговлю между
Русской Америкой и Японией в свои руки! Он рассуждает, что на Амур надо
завозить все необходимое, а в обмен отправлять все, что нужно китайцам и
японцам. Он тоже за торговлю и уверяет, что начал ее уже и ведет несколько
лет на Сахалине вразвоз и через богатых гиляков посылал товары к японцам.
«А это совершенно неверно! И Аляска и Приамурье, — полагает
Путятин, — должны вывозить и продавать за границу свои богатства, а деньги
за все это должны поступать в Петербург в казну государства, а совсем не в
Приамурье, не на нужды Аляски и не для заселения ее украинцами и
староверами, среди которых, говорят, ходят тайные письма, подбивающие их
уезжать в Канаду и Австралию. Карл Васильевич Нессельроде был о японцах,
право, лучшего мнения!» Путятин знал, что Нессельроде очень не нравилось,
что на Сахалине стоит наше укрепление. Невельской уверяет, что канцлеру
сначала также не нравилось, что мы исследуем лиман Амура, что за поднятие
флага на устье реки Нессельроде разжаловал его в матросы и что надо
плюнуть на него, он враг наш, хотя и канцлер, и англичане еще не знают,
что это такое, хотя и подсунули нам его. «Но не рой другому яму, — говорил
Невельской, — сам попадешь!» «В какой просак я попал! — думал Путятин. —
Нессельроде дал право японцам заявить претензию».
— А в случае недоразумения из-за нехватки золота и серебра еще трудно
сказать заранее, какие товары можно привезти, — вдруг заявил Тсутсуй.
Речь было зашла об ураганах, которые с необычайной свирепостью бушуют
у берегов Японии и которые занесут многочисленные русские торговые суда в
еще не открытые порты. Японцы сказали, что такие суда получат приют,
продовольствие и воду, а потом будут отправлены в порты, открытые для
торговли.
Путятин сказал, что золото, серебро и товары должны обмениваться
свободно, но для этого надо составить особый документ, в котором будут
перечислены правила обмена. В открытые порты для этого надо назначить
консулов.
— Вот это будет сложный вопрос! — сказал Кавадзи. — Никакого согласия
на учреждение консулов дано быть не может.
Когда снова речь зашла о границах, Кавадзи как обдал адмирала
холодной водой. Он заявил, что весь Сахалин должен принадлежать японцам до
самых берегов устья общего лимана.
Путятин остолбенел. Даже и он и Нессельроде ничего подобного не
ждали. Адмиралу приходилось и прежде замечать, что, несмотря на
исследования Мурагаки, понятия японцев о Сахалине весьма туманны.
— Вот именно так давайте и решим! — радостно воскликнул старенький
Тсутсуй, уже начинавший дремать. — До самого конца острова.
— Трудно понять, о чем толкуют японские послы, — сказал Путятин. —
Если вы хотите получить себе всю территорию до Амурского лимана, то это не
край острова.
— Кроме того, по всему побережью Сахалина стоят наши посты. Идут
разработки каменного угля, — заговорил Лесовский, чувствуя, что адмирал
будет метаться между Сциллой и Харибдой, — а север острова на японских
картах до сих пор даже не нанесен. Мысы Марии и Елизаветы вам неизвестны.
Что же мы будем спорить вслепую. Еще станете доказывать, что в России
живут одноглазые люди и принадлежат японцам!
Когда Мориама Эйноскэ все это добросовестно перевел, японская
делегация добродушно рассмеялась.
— Английские карты ложны и составлены с тем, чтобы поссорить нас, —
продолжал Лесовский. — Что вы скажете об этом? Опять ничего подобного даже
и не слышали?
Кавадзи знал, что нет твердых оснований для утверждения Сахалина за
японцами, и это тяжким камнем лежало всегда на его душе. Это самое слабое
место его позиции против Путятина. Тверже стоять на своем! Учиться надо у
американцев и западных эбису. Пора Японии становиться завоевательницей по
примеру европейских держав. Первый захват в истории Японии надо попытаться
осуществить наконец! Пора открывать страну, пора менять политику и во всем
учиться у европейцев и американцев. Первым завоеванием будет утверждение
на Сахалине.
— Да, у нас есть карты только части Сахалина, где был наш ученый
Мамио. Но у нас есть право владения айнами и наше рыболовство.
«Перри подал хороший пример, и мы быстро докажем, что усваиваем все,
что есть хорошего в политике великих держав. Путятин сейчас в ничтожестве,
он зависим и бессилен. Он либо уйдет без всякого договора на своем
залатанном корабле, либо подпишет условия, которые будем диктовать мы. Не
ему, не Стирлингу и не Перри нужно гордиться открытиями Японии, как это им
кажется. Открытие Японии нужно самим японцам. Они хотят учиться усваивать
способы торговли, заводить промышленность и мореплавание. Послы
иностранных держав пусть лезут наперебой с просьбами и предложениями,
считая, что они побеждают Японию...»
Кавадзи положил руки на бедра, его голова поднята, кажется, что он
уже схватился за самурайскую саблю. Он первый начинал новую политику
Японии и первый в ее истории захват.
— Но если вы так рассуждаете, то нам не о чем говорить, — сказал он,
выслушав возражения Путятина.
Он добавил несколько фраз, выражающих личное уважение к послу. Еще
раз сказал о желании Японии жить в вечной дружбе с Россией до детей и
внуков.
Перри говорил не раз, что японцы не должны уходить с Сахалина.
Стирлинг в Нагасаки пугал японцев русским деспотизмом, уверял, что русские
лживы и лукавы: они не ограничатся Сахалином, переступят с него рано или
поздно на остров Матсмай.
Японцев уверяли, что Россия — страна льдов, плохих болотистых земель,
гнилого климата. Географические условия понуждают русских к захватам на
юге. Передавали про русских мнение Наполеона, что если они завоюют Европу,
то все разбегутся из своей страны, к которой никакой привязанности не
имеют.
«Еще нет у японцев современного флота! Но я требую новых земель, не
имея флота!»
Вечером в храме, где жили Кавадзи и Старик, собрались послы и их
приближенные. Секретарь зачитал вслух записи сегодняшних переговоров и
высказывания представителей обеих сторон.
Опять был скудный ужин и потом опять хохотали, вспоминая, как Путятин
старался быть вежливым.
— Это совершенно не получается у него! — замечал Уэкава.
Тсутсуй посмеялся, потом лицо его стало серьезным. Вдруг он сказал,
что Саэмон но джо, кажется, был сегодня излишне жестким. Русские знают
Утром пришли письма из Эдо. Подтверждается еще раз, что все русские
занесены в особый список, по которому государственным чиновникам
отпускаются продукты. По списку Эдо дается все самое лучшее. Русские будут
получать рис и муку. А также одежду.
В Симода идет Эгава Тародзаэмон, знаменитый инженер и изобретатель,
важный потомственный чиновник, седьмой дайкан в роду начальников округа, в
который входит большая часть полуострова Идзу и участок вдоль побережья
под горой Фудзи с несколькими деревнями. Эгава — хороший знакомый Кавадзи.
Он — герой. Эгава построил у себя в горной вотчине Нираяма так называемые
«отражательные печи». Он плавит там чугун и льет пушки. Не зря ему
приказано приехать в Симода.
В письме канцлер Абэ Исе но ками пишет, что правительство берет на
себя расходы по ремонту русского корабля, учитывая обещание посла
Путятина, что русское правительство возместит все расходы. Исправление его
разрешается произвести в гавани Хэда, на территории, которой правит Эгава.
Правительство обязывает чиновников установить наблюдение за ремонтом,
а также изучение европейского корабля и его устройства возлагает на
мастеров и плотников судостроительства.
Такое же распоряжение послано Эгава Тародзаэмону. Он обязан
заниматься изучением европейского судостроительства в то время, когда
посол России будет исправлять свое судно.
И еще одно важное обстоятельство. Гавань Осака не может быть открыта
для русских ни в коем случае, и возвращаться к обсуждению этого не
следует. Предложение русского посла, который просит открыть Осака, должно
быть категорически отвергнуто.
Путятин был в Осака.
Перри — в Эдо.
Путятин, который так мирно вел себя в Нагасаки, вдруг пошел в Осака.
Делается вид, что это ошибка, но обращено на это внимание. С одним
кораблем он мог наделать неприятностей больше для всего будущего Японии,
чем Перри с эскадрой пароходов. Он напоминал японцам, что в стремлении
избежать несправедливостей они могут обратить свой взгляд к исконному и
святому и что он, Путятин, сам верит в их традиции и чтит святость,
которую они чтят.
Кавадзи мог наделать России неприятностей на Сахалине, заняв там
территории. А Путятин желал подорвать в Японии государственное устройство.
Тихий и дружественный посол, который всегда советуется с богом, вдруг
совершил поступок, подобный революции. «Если об этом узнает страна, народ,
самураи, даймио? Уже знают многие. Вот что может означать вмешательство
иностранцев во внутреннюю жизнь Японии. Поход Путятина в Осака — это
призыв к бунту. Да, можно так понять. Но мозги наших вельмож размягчены
бездействием и наслаждениями. Они не понимают этого. Ослабли в эпоху Эдо
от изобилия и благоустройства. Только канцлер Абэ, кажется, все понял!
Перемены в стране неизбежны».
Кавадзи настаивал разрешить ремонт в удобной бухте. Нет, не только
это! Абэ Исе но ками взглянул на дело шире. Надо учиться. Вот они о чем
там думают. Предоставить наилучшую бухту. Учение и бешеное вооружение. Их
там уж не беспокоят договора и границы? Вот откуда их кажущееся
безразличие.
Кавадзи, конечно, допустил оплошность, не угадав всей значительности
дела, которое возлагается на него. Абэ Исе но ками, конечно, приглашал в
замок Эгава Тародзаэмона и выслушал его мнение. Эгава Тародзаэмон
опережает Саэмона но джо? Он выходит на высшее место? За наукой и за
машиной будущее.
В храме Гёкусэнди на последующих заседаниях еще долго спорили по всем
пунктам договора. Путятин просил поспешить, шел на уступки, потом
отказывался от них и снова спорил. Он, как всегда, к одному и тому же
возвращался по нескольку раз. Он говорил, что ему надо идти с «Дианой» в
Хэда, а сам не уходил. День и ночь ручные машины работали на «Диане»,
откачивая воду из трюмов. А корабль все стоял на месте.
Путятин сказал, что прервет деловые разговоры на три дня. Сегодня
Сочельник, а завтра Рождество — христианские праздники, он не может в эти
дни работать.
— Приезжайте, пожалуйста, к нам, — приглашал он Старика и Кавадзи.
Кавадзи сказал, что занят и не может праздновать. В эти дни
губернатор должен казнить много воров. Им будут рубить головы, а некоторых
отравлять ядом. Все чиновники должны принимать участие в разборе дел.
Ему бы хотелось поехать на корабль, он очень любил бывать в опрятной
и просторной кают-компании среди гостеприимного общества офицеров, которые
всегда вели разговоры на самые неожиданные и непривычные темы. Он любил
салон и библиотеки адмирала и в глубине души чувствовал самое дружеское
расположение к этим людям, с которыми отдыхал от вечного напряжения в
своей среде. Но причина не в заботах местного управления. Он и не мог
отправиться на христианский праздник без разрешения высшего правительства,
хотя Путятин очень настойчиво и радушно приглашал его. Поэтому он помянул
про грязь, преступления и казни, желая показать, что в эти дни у него нет
никакого праздника, а, напротив, что очень тяжкие и грязные дни.
Через несколько дней на заседании, протянувшемся до самого вечера,
дали разрешение шестерым русским остаться на берегу и жить в храме
Гёкусэнди после того, как Путятин со всеми людьми уйдет на «Диане». В
Гёкусэнди остается Посьет с переводчиком Гошкевичем и с охраной. Будут
продолжать переговоры и подготавливать текст вместе с японским секретарем
Накамура Тамея.
Еще пришли из столицы суда с рисом. Борцы с эдоского рынка, голые до
пояса, с грудями, как у женщин, с рук на руки перекидывали плетенные из
соломы мешки с рисом, выбрасывая их из джонки на борт русского корабля.
Скоро у русских Новый год и они опять выпрашивать станут продукты,
чтобы было чем угощать в праздник. На Новый год Кавадзи поехал бы охотно
на «Диану». Но его не приглашали. Вообще отношения что-то уж очень просты
и без церемоний, естественны до неприличия.
Сын Эгава Тародзаэмона привез тушу кабана. Таков сын у Эгава! Ему
шестнадцать лет, а он уже отважный охотник. Как он не похож на детей
эдоских чиновников! Сердце Кавадзи болит, когда он вспоминает о своих
мальчиках.
В Нираяма, в имении Эгава-отца, живет теперь американец Накахама
Мандзиро, по новому закону снова ставший японцем. Когда он возвратился из
Америки, еще при старом сиогуне, многие князья и вельможи желали увидеть
его и поговорить. Необычайные сведения, привезенные им, распространялись в
обществе. Наконец его потребовал к себе сам сиогун. Перед лицом Верхнего
Господина подвешены были бамбуки, что означало, что простолюдин Накахама
Мандзиро его не видит и не смеет, под страхом смерти, на него посмотреть.
Теперь Эгава Тародзаэмон выпросил этого японца себе. Накахама живет в
горах Идзу. Эгава советуется с ним. Накахама обучает сына Тародзаэмона
всему, чему сам научился в Америке.
Но что же старый князь Мито? Что он думает обо всем этом? Наверное,
из-за него все ответы так долго задерживаются.
Тушу кабана, убитого Эгава-младшим, послали на военной джонке в
подарок Путятину. Корабль «Диана» все стоит и не уходит. И не тонет, хотя
уже были и шторм и ветер. Проходят дни, а залатанный фрегат не движется.
Накамура Тамея ездит на «Диану» каждый день. Возвращаясь, он обо всем
докладывает Старику и Кавадзи.
В городе зажгли огромную кучу мусора. На «Диане» засвистели дудки,
капитан закричал в рупор, и люди забегали по кораблю, они там
перепугались. Эбису спустили баркас и осторожно опускали на веревках в
него какую-то машину. Сто матросов прибыли на берег на баркасе и на
шлюпках.
На берег побежал Накамура Тамея с чиновниками управления и с
полицейскими. Возвратившись, Накамура доложил, что русские решили, что в
городе пожар, и привезли пожарную машину.
— Как они надоели! — сказал Кавадзи. — Когда же они уйдут? Им надо
ремонтировать свой корабль, а они все хотят спасать японцев и везут на
берег пожарную машину.
— Может быть, судно их не может идти? — спросил Саэмон но джо. Вопрос
этот давно его тревожил.
Накамура Тамея ответил, что эбису говорят, что в море судно может
продержаться на заплатах три дня.
Хохотали в этот вечер до упаду. Но у Кавадзи всегда есть в запасе
тяжелые думы. За последнее время ему кажется, что японские чиновники
приема русских как бы находятся в пренебрежении у высшего правительства.
Казалось бы, все одарены халатами за служебные подвиги и
распорядительность, но на самом деле это лишь вознаграждение за тревоги и
ужас, испытанные во время землетрясения.
«А дальше что? Ни денег, ни продовольствия! Мы живем впроголодь и
стыдимся признаться в этом Путятину. Давно уже никто из нас не пробовал
мяса».
Никаких указаний не делается, как вести переговоры. Никто не
осведомляется, успешно ли подготавливается договор. Заключать договор
назначены высшие чиновники, а никакого значения делу не придается. Усилия
уполномоченных, кажется, перестали интересовать правительство в Эдо.
Кавадзи знает, в чем тут дело. Хорошего ничего не предвидится.
Правительство в своих стараниях готовится к иному тяжелому будущему. Но
надо делать свое дело и показывать, что не замечаешь странного поведения
правительства. Странное, небывало странное положение!
— У них руль фальшивый и помпы все время работают. Вода к ним так и
льется в корабль, как по трубе, — рассказывал Накамура.
Утром выступили из мглы и из полос тумана скалы и леса на каменных
столбах среди моря. По бухте торжественно шло единственное белое рыбацкое
судно.
— «Диана» ушла! Путятин уехал, — с восторгом сказал самурай,
поднявшийся со своим господином на лесной холм, где теперь по утрам
упражнялся Кавадзи.
После взмахов мечом и прыжков он возвратился в храм.
Один из его подданных рассказал новость. Кога купил свиную ногу. Он
говорит, что до вечера будет есть свинину и валяться на циновках...
Кога Кинидзиро с любовью оглядывал свои найденные в грязи книги и
остатки рукописей. Нельзя дома оставлять такие драгоценности. Он брал их с
собой, все это, в каждую командировку. Ведь в Эдо часты пожары...
Пусть Кавадзи столковывается с Посьетом через Накамура. Пусть они
проводят границы. Кога отдохнет. Мурагаки уехал в Эдо. Путятин — в Хэда.
Дела возлагаются на Посьета и Кавадзи.
Кога, купив свиную ногу, долго смотрел, как слуга зажаривает ее.
Потом до вечера он лежал на татами. Он записывал в дневнике, что ненавидит
всякое дело, что из-за эбису долго сидел без свинины и только сегодня
наконец целый день отдыхает в одиночестве, размышляет и грызет мясо.
Будьте прокляты эбису!
Верхом на лошади прискакал Эгава Тародзаэмон. Он соскочил с седла,
как самурай, присланный гонцом, и быстро вошел в храм. Он в высоких
сапогах, в которых охотники бродят по горам Идзу в зарослях колючек.
У Эгава длинное лицо с острыми клочьями волос от висков,
напоминающими смертоносные плавники касатки. Эгава строен и высок. Когда
смотришь ему в глаза, то лицо его овально, как дыня. Такая форма лица
представляется в утонченных понятиях эпохи Эдо идеальным совершенством.
Густые волосы с проседью и как бы с крутым гребнем, который начинается на
середине лба.
Жена Кавадзи говорит, что Тародзаэмон по красоте третий в столице. А
Кавадзи полагает, что Эгава по уму и талантам первый в государстве, но
этого еще не понимает общество рыцарей и лентяев.
Кавадзи любил послушать рассуждения Тародзаэмона. Он сильный человек.
В течение восьми поколений представители рода Эгава сохраняют
наследственную должность дайкана — значит, в их семье есть большая родовая
сила. Это породистая семья.
Сын Эгава убил кабана, как велел ему отец, чтобы к празднику послать
мясо русским. Он будет еще бить кабанов для гостей.
Эгава сказал, что рис прислан правительством для эбису по случаю
Рождества и Нового года по русскому календарю.
Борцы с эдоского рынка посланы в качестве грузчиков, чтобы эбису
знали, какие могучие гиганты составляют население японской столицы. Ведь
эбису в своих учебниках по географии пишут, что японцы народ слабый,
маленького роста. Эти борцы присылались и в Синагава, когда стояла в
заливе Эдо эскадра Перри после подписания договора. Борцы состязались
между собой, а потом стали бороться с американскими матросами. Они легко
валили и бросали оземь самых сильных из американцев, так что земля
вздрагивала. Случалось, что японские богатыри по-европейски пожимали руки
черным и белым гигантам в американской форме, да так, что те при общем
хохоте извивались от боли, как червяки, не в силах вырвать своей руки.
Должность дайкана наследственна. Восемь поколений от отца к сыну
сохраняется она в роду Эгава!
Тародзаэмон знает голландский язык. Он изучает физику, законы
механики, машины.
Несмотря на свой возраст, он ходит по горам пешком, и ходит быстро,
крупными шагами, а на кручи может подыматься прыжками, как тигр.
Если бы Саэмон не был финансовым бугё и одним из любимцев Абэ Исе но
ками, он хотел бы родиться Эгава Тародзаэмоном.
— По всему побережью всех морей, от Симода до Хэда, я установил
отряды наблюдения, — рассказывал дайкан, сидя за столиком и прихлебывая
пустой зеленый чай. — За каждым движением корабля следят с каждой горы и
сообщают мне.
Эгава и Кавадзи пошли на берег и осмотрели сложенные там русские
чугунные орудия.
А вечером опять собрались чиновники, опять, как сверчок, верещал
Деничиро и все умирали со смеху. Стало известно, что Посьет просил у
священника храма Гёкусэнди кастрюльки, чтобы готовить хлеб.
— Что они только не придумают! Ничего не стыдятся, — заметил Кавадзи.
Прискакал конный самурай с донесением дайкану. «Диана» в
сопровождении японского судна показалась из-за мыса на море Идзу.
В заливе Симода подул ветер. Волны разбивались о черные утесы на
море. Ночью при луне казалось, что они в бешенстве прыгают на каменные
столбы островов и на утесы и пристани побережья. В бешенстве, что опоздали
и не успели захватить здесь корабль эбису.
Утром все море было в белой пене, как в снегу.
Эгава сидел у Кавадзи и Старика, пил теплое сакэ и рассказывал о
Накахама Мандзиро, как этот японец долго жил в Америке и видел постройку
железных дорог и туннелей.
Эгава сказал, что правительство начинает гонку вооружения, желая
обучить Японию по образцу Европы и Америки.
Становилось все холоднее, и от стен дуло. В такую погоду хибачи с
горячими углями и сакэ отвлекают от неприятных ощущений.
При шуме ветра совершенно не слышно было, как подъехал самурай и
поднялся на крыльцо. Он только что из Хэда.
Японское судно с двадцатью эбису и пятью японцами выброшено на другой
стороне моря Суруга под горой Фудзи. Судна Путятина в море нет, оно
исчезло, и нигде не видно его мачт. Корабль в Хэда не пришел, и на берегах
моря Хэда все наблюдают, желая его увидеть. Эгава поднялся.
Потерять такое судно — это потерять для Японии величайшее сокровище.
Хотя «Диана» не пароход, но для Эгава это значения не имеет. Он знает, что
основное устройство парусных и паровых судов у американцев и европейцев
одинаково. Потом они на парусное судно ставят машину, и получается
пароход, который может ходить и под парусами, и при помощи винта.
Главное — корпус судна. Пока что японцы совершенно не знали устройства
европейских кораблей. Попытки были сделаны в Урага, когда там стояли
американцы. Эгава побывал на кораблях Перри, срисовывая все, что возможно.
Японцы облазили все пароходы внутри и снаружи. Впоследствии в Урага было
построено судно «Хоо-мару»*, но оно получилось наполовину европейским, а
наполовину все-таки японским. Старые мастера с верфей все делают
по-своему. У Эгава не было главного — чертежей, когда они начинали
работать, а это важнее всего. Оказывается, что недостаточно снять и
срисовать все с парохода Перри. Да и ведь всем известно, какая Перри злая
собака, как ему вздумается, так он и поступал с японцами. Он так и не дал
чертежей. А после первой неудачи Эгава заложил еще одно судно. Путятин
обещал при ремонте фрегата объяснить японским инженерам устройство своего
корабля и оставить им чертеж. Как же быть? Ведь второе судно уже начато
нами в Урага.
_______________
* «Хоо-мару» — «Волшебная птица».
— В море Хэда и до самого подножия Фудзиямы не видно иностранного
корабля! — сказал Эгава.
Кавадзи знал, что этот человек — огонь. У него острый и смелый ум.
Самым знатным вельможам он смело говорит то, что думает. Он давно
утверждает, что надо открывать страну и перенимать все, что можно, от
европейцев, что надо японцев посылать учиться в Америку и Европу. У него в
Нираяма, в вотчине, науками занимаются успешней, чем в государственном
Управлении Наук у Хаяси в Эдо.
— Путятин погиб? — спросил Тсутсуй.
— Нет. Путятин очень опытный моряк и не может так просто погибнуть со
своей командой.
— Да, Мурагаки обращался к гадальщику, и тот объявил, что Путятин
совершит в истории Японии знаменитые действия, — сказал Тсутсуй.
«Что же придумал Путятин и где он,
...Закладка в соц.сетях
