Жанр: Электронное издание
Tchest
...ткий спич:
- Русские люди, обнажите головы и перекреститесь, как положено православным...
Только что государь-император сложил с себя тяжкое царское бремя, и отныне наша
великая Русь вступает на новый путь демократического обновления...
Черт меня дернул снова попасться ему на глаза!
И опять, следуя мимо, Гучков возле меня запнулся:
- О, уже генерал-майор... быстро, быстро вы скачете! Впрочем, хвалю служебное
рвение... буду вас помнить!
Ночью в пятницу, 3 марта, оба литерных А и Б повернули назад - в Могилев. Я
сидел в купе, бездумно листая последний номер журнала "Солнце России", и не знал
того, что через сутки после нашего отъезда на путях Пскова остановился вагон
Бонч-Бруевича, в советах которого я так нуждался... Перрон могилевского вокзала,
как обычно, был ярко освещен электрическими фонарями. Свет их казался
неестественно мертвым, а фигура Алексеева, отдающего честь свергнутому
императору, выглядела игрушечной, омертвелой. Помнится, я сказал Цабелю:
- Сергей Александрыч, не кажется ли вам, что это лишь начало, в котором и конца
не видно? "Временные" так и останутся временными, но русские качели будут
раскачиваться и далее, а кому-то из нас лететь с них прямо в крапиву.
- Погодите, - мрачно отвечал Цабель. - Это сейчас радуются, что царя спихнули.
Пройдет срок, и все эти болтуны из Думы еще взвоют, понимая его царствие, яко
блаженное...
Внешне в Ставке мало что изменилось, и даже Алексеев по-прежнему делал доклады
императору о положении на фронтах. Часовые дежурили, как и раньше, охраняя наш
покой, стрекотали телеграфные аппараты, под настольными лампами, сладко
потягиваясь, мурлыкали приблудные кошки. Наконец в субботу рог столичного
изобилия высыпал в Ставку свежайшие деликатесы: Михаил продержался на престоле
всего шесть часов и отрекся, обиженно считая, что брат "навязал" ему престол,
словно лишнюю мебель в квартире, где и без того своего барахла хватает. Среди
нас муссировались слухи о том, что - рядом с Временным правительством - возник
Совет рабочих и солдатских депутатов. Как к нему относиться, никто толком не
ведал, офицеры в недоумении спрашивали один у другого:
- Власть или не власть? Плевать или не плевать?
Затем телеграф принял свежую ленту - знаменитый Приказ № 1. Отныне солдаты имели
право не выполнять распоряжений офицеров, прежде не обсудив их в своем кругу;
они могли смещать офицеров и назначать новых - по своему усмотрению; отдавать
офицеру честь стало не обязательно, а титулы вообще отменялись. Алексеев полтора
часа сидел у телефона, уговаривая Гучкова об отмене этого идиотского Приказа №
1, способного развалить любую, даже самую стойкую армию.
Нервно бросив трубку, Алексеев сказал нам:
- Как говаривал светлейший Потемкин-Таврический, "вес наше, и рыло в крови".
Отныне мне остается разрешить господам офицерам носить статское платье, ибо тут
уже не до чести, а как бы уцелела физиономия... Приказ № 1 был подписан каким-то
Н. Д. Соколовым, и в Ставке гадали - кто этот хорек, так здорово навонявший? С
этим же вопросом обратились и ко мне.
- Не знаю, - отвечал я. - Но думаю, что большей ахинеи трудно придумать.
Попадись мне этот эн-дэ Соколов, я бы расстрелял его моментально, как злостного
врага русской армии, играющего на руку германской военщине...
- Да-а, - призадумались в Ставке, - вот и повеяло долгожданной свободой. Прав
был Костя Нилов, говоривший, что скоро фонарей и веревок не хватит... Только не
для нас! Не для того мы берегли Россию, чтобы нас вешали.
Воейков, так и не закончив ремонт квартиры, уже паковал вещички, собираясь в
имение под Пензой, чтобы там в тишине провинции пересидеть это смутное время, -
"пока вес не уладится", говорил он нам. Приезжие из столицы офицеры стыдливо
снимали с мундиров красные банты, искренне удивлялись:
- Как? Вы еще при погонах? А в Петрограде нас мордуют на каждом углу, на флоте
творится что-то ужасное, офицеров режут в каютах, топят с грузом колосников на
ногах, а вы еще с погонами, и на них - вензеля бывшего императора...
С передовой неожиданно нагрянул в Ставку генерал Черемисов, слишком памятный по
встрече с ним в лифляндском Вендене, где мне довелось покончить с его адъютантом
Керковиусом-Берцио. Человек мстительный, Черемисов сказал мне:
- А вам, жандарму, я бы не советовал щеголять царскими вензелями... как бы беды
не вышло!
Меня замутило от подобного оскорбления:
- Я не жандарм! Я офицер разведки Генерального штаба.
- Может быть, - усмехнулся Черемисов. - Но сейчас при Гучкове уже работает
комиссия, изучающая послужные списки всех генералов, так что, милейший,
соберитесь с духом...
Цабель уже спарывал со своих погон царские вензеля, в которых буква "Н" была
украшена римскою цифрой "II".
- И вам советую, - сказал он. - Лучше уж сразу, чтобы потом не доказывать на
улицах, что еще в детской колыбели душевно страдал за нужды российского
пролетариата,
8 марта из Петрограда нагрянули депутаты Думы, объявившие царя арестованным, и
увезли его в Царское Село. Затем стали наезжать какие-то проверяющие,
надзирающие, убеждающие, протестующие и митингующие. Все эти "варяги",
самовольно явившиеся в Ставку, объедали нас в столовой, отнимали даже наше
постельное белье, а по вечерам они читали офицерам лекции, доказывая, что
.счастье народа возможно лишь в том случае, если в стране восторжествует
всеобщее и открытое голосование. Среди этих "орателей" с их примитивными
лозунгами восседал в президиуме и свой брат генштабист - полковник ПлющикПлющевский,
которому сам Господь Бог велел бы не позориться. Наконец, однажды
меня навестил странный тип, который сначала выдул целый графин воды, после чего
сказал:
- Чувствуете, какова жажда трудового народа? А ведь я к вам от самого Александра
Федоровича... от Керенского!
При нем оказалась справка, отпечатанная на ремингтоне, примерно такого
содержания: гражданин такой-то по случаю наступившей эры свободы выпущен из
психиатрической клиники д-ра Фрея и ныне назначается комиссаром от Думского
комитета для упорядочения работы фронтовой разведки.
- Так вот, - сказал я этому господину, перенасыщенному самой трезвой водой, - с
этой справкой можешь вернуться обратно в психиатричку и там устраивай революцию
среди психов, а сюда, гад, не лезь... Понял?
Нет, не понял. Пришлось встать и, треснув его по мордасам, выставить за дверь с
приложением колена. Этим поступком я вызван большое недовольство ПлющикПлющевского:
- Разве можно так обращаться с представителями свободного народа? Подумайте о
себе... Как бы вам не пришлось стоять на углу улиц, продавая газеты!
- Я не пророк, - обозлился я, - но я уже вижу вас в Варшаве, торгующим
папиросами поштучно. Более я вас не знаю...
Но Черемисов оказался прав: Гучков поклялся "освежить" армию, устроив генералам
"большую чистку". Все это он проделал канцелярским способом, где, как известно,
ума не требуется. В списках русского генералитета он ставил "птички", которыми
отмечал, кто годен, а кто негоден. Со службы изгнали тогда более сотни
генералов, оставшихся на бобах без пенсии, и они могли утешаться только тем, что
не дожили до полного развала армии. Чистка продолжаюсь до мая 1917 года, а в
канун своей отставки Гучков наградил "птичкой" негодности и мою персону. Об
отставке мне сообщил сам Алексеев, который, кажется, тоже приложил к этому руку,
почасту беседуя с Гучковым по телефону. Что я мог сказать? Но я все-таки сказал
старику, что в такое время, какое переживает Россия, играть нашими головами -
занятие не только рискованное, но даже преступное.
- Однако я повинусь, ибо плевать против ветра никак не намерен... Прощайте,
Михаил Васильевич!
Звезда Гучкова уже померкла, но разгоралась звезда Керенского, и, помнится, я
простился со Ставкой сразу после 1 мая. Этот день для меня ничего не значил, но
в газетах сообщали, что праздник был отмечен Пуришкевичем, явившимся на митинг с
красной гвоздикой, которую он элегантно воткнул в ширинку своих штанов.
Втиснувшись в переполненный вагон, я застрял в его прокуренном и заплеванном
тамбуре, и, глядя на подталые поляны и леса, поникшие в какой-то нелюдимой
печали, я переживал такую горечь обиды, такую страшную душевную боль...
Роковая страна, ледяная,
Проклятая железной судьбой -
Мать-Россия, о родина злая,
Кто же так подшутил над тобой?..
А в тамбуре вагона слышались глупейшие разговоры:
- Пущай уж энта республика, яти ее мать, останется, тока бы царя нам дали
хорошего... чтобы с башкой был!
Впереди длинного состава истошно стонал паровоз.
Поезд дотащился до Петрограда к утру, и я, затертый в толпе пассажиров, вышел на
площадь, поставив чемодан с вещами подле себя, по старой привычке озираясь - где
бы перехватить извозчика? Я даже не сразу заметил, что возле меня остановились
солдаты, которые, поплевывая шелухой семечек, уже приглядывались ко мне чересчур
подозрительно.
- Гляди-кось, недобитый... - услышал вдруг я. - Видать, ишо порядков новых не
знает. При погонах... А ну, - крикнули мне со злобой, - сымай сам, пока всего не
растрепали!
Терпеть подобное хамство я не собирался. Я огрызнулся на солдат, чтобы
застегнули шинели и перестали плеваться семечками, если перед ними стоит
генерал. Но в этот же момент с моих плеч погоны были вырваны с отвратительным
хрустом, а потом меня попросту избили, как последнюю собаку. На прощание, очень
довольные, солдаты еще как следует поддали сапожищами по чемодану, он раскрылся,
из него выпали на грязную панель свертки белья. Не в мои-то годы было переносить
такое!
- Тыловые крысы... окопались тут... сволочи...
В ответ на мои слова они только развеселились. Я начал собирать в чемодан
разбросанное бельишко. В этом мне помогла стоявшая на углу старуха-нищенка. Я
защелкнул замки чемодана, выпрямился. Попрошайка сочувственно оглядела меня:
- За што ж тебя эдак-то, сердешный?
- За карьеру, бабушка... я карьеру делал.
- Так ступай с оглядкой, ныне за эфто самое и убить могут!
"Великой и бескровной" назвал Керенский эту Февральскую революцию, но сам
Александр Федорович по морде, кажется, не получал. Зато у меня в душе,
переполненной гневом, отложилось иное мнение: "Все наше, и рыло в крови".
Утешаясь этим потемкинским афоризмом, рожденным еще в пугачевщину, я поплелся
домой... пешком, пешком, пешком - как птица дергач, которая возвращается на
родину без помощи крыльев...
Да и не было у меня крыльев - оторвали их с мясом!
8. Кому я теперь нужен?
Каждый агент разведки дорого заплатил бы, чтобы хоть раз увидеть "Черную книгу
тысячи имен", хранившуюся у немцев в большом секрете. В самом конце войны
американцы умудрились каким-то образом стащить ее, и с тех пор она считается
бесследно пропавшей, во что я не верю. На протяжении многих лет в "Черную книгу
тысячи имен" вносились грехи не только тайных агентов, но и всех людей,
достаточно авторитетных в самом респектабельном обществе. Книга рассказывала,
кто пьяница или наркоман, картежник или растлитель малолетних, кто живет (или
жил) на содержании женщин, кто берет (или брал) взятки, кто не откажется от
услуг проститутки или подвержен содомскому пороку. Все эти сведения в Берлине
собирались чуть ли не со времен знаменитого Вильгельма Штибера, чтобы в нужный
момент путем грубого шантажа использовать слабости человека в своих целях.
Уверен, что моего имени в "Черной книге тысячи имен" никогда не было, да и быть
не могло, ибо я вел жизнь очень скромную, а пороков всегда чуждался...
Вы спросите, к чему я вам все это рассказываю?
А вот к чему. Так или не так, попал я в эту "Книгу" или нет, но американцы на
меня все-таки вышли. Навестивший меня полковник Робине представился членом
американской миссии Красного Креста в России, и мне, поверившему ему на слово,
пришлось выслушать его речь, звучавшую в те дни весьма убедительно. Робине был
конкретен. Он не стал развешивать у меня под носом тряпье благородных декораций,
чтобы в их тени разыграть спекулятивную сделку с моей совестью, - нет, он резал
правду-матку в глаза, и меня от этой правды корежило. По его словам, наша
разведка осталась без хозяина, связи ее центра с заграницей прерваны, а
"временным" в Петрограде нет никакого дела до таких специалистов... как я,
например.
- Где сейчас ваше место? - напористо говорил Робинс. - Кому нужны вы теперь у
себя дома, если армия вас отвергла? Всю жизнь вы знали только свое дело, а
другого и знать не можете.
- Да. Так. Увы.
- Между тем ваша агентура может быть крайне полезна нам, и не только нам, а всем
союзникам по блоку стран "сердечного согласия". У вас, русских, многолетние
связи не только в Европе, но даже в Азии, и центры вашей разведки, освоенные еще
до войны, немцы даже не колыхнули, так отлично они законспирированы. Наконец,
вы, русские, владеете такими трюками своего ремесла, каким можно лишь
позавидовать.
- Благодарю. Приятно слышать.
- Чтобы не быть голословным, - учтиво продолжал Робине, - я скажу, что самая
сильная ваша агентура на заводах Круппа уже работает на нашего "дядю", и нам
здорово повезло, ибо именно от ваших коллег мы получили ценнейшие сведения о
германской пушке "Колоссаль", способной издалека обстреливать Париж... Подумайте
над моим предложением!
Невольно припомнилось подневольное житие в бараках Эссена; да, я видел там толпы
изнуренных рабочих, но мог лишь догадываться, что среди этого "быдла"
скрываются мои же коллеги с отличным академическим образованием. Я поверил, что
полковник Робине не дурачит меня, а наша агентура в Эссене, оставленная за
бортом России, уже перекуплена "на корню", как отличное зерно для будущего
прибыльного урожая. Теперь понадобился и я, генерал-майор старой чеканки, а
Робине уже дал понять, что ни масла, ни меду на меня не пожалеют...
"Заманчиво! Но... где же моя честь?"
Робинсу надоело мое молчание.
- Время идет, а вы слишком долго думаете, как и все русские... О чем думаете,
позвольте спросить?
- Конечно, о своей родине... Я не спрашиваю, как вы нашли меня, но в одном вы
правы: мы сейчас никому не нужны. Но я еще не теряю надежды, что со временем в
России все образумится, и такие люди, как я, еще смогут послужить отчизне, ныне
поступающей с нами словно злобная мачеха.
- Разговор окончен? - резко поднялся Робине.
- Нет! - резко ответил я. - Я верю, что вы состоите при миссии Красного Креста,
но с миссией ко мне вы пришли чересчур опрометчиво, ибо я скрываюсь на чужой
квартире, а ваше появление здесь угрожает людям, приютившим меня... Из вас,
полковник, никогда не получится хорошего агента!
- Извините за оплошность, - откланялся Робинс. Я закрыл за ним двери на все
запоры, потом в ужасе подумал, что мне угрожало, если бы я сгоряча дал согласие.
И тут я проснулся и вскрикнул: "Что, если Страна эта истинно родина мне? Не
здесь ли любил я? И умер не здесь ли? В зеленой и солнечной этой стране..."
...Я тогда скрывался на Почтамтской, дом № 5.
Впрочем, вся эта история с Робинсом случилась позже, почти сразу после
Октябрьского переворота, но повествование лучше начать с тех дней, когда я
появился в столице.
Оскорбленный солдатским мордобоем, я тащился на Вознесенский проспект, уповая
найти в тиши старой квартиры успокоение духа. Все писавшие о Февральской
революции не забыли упомянуть, что столица утопала в шелухе подсолнечных
семечек. Их грызли на Руси всегда, но теперь сугробы (не преувеличиваю!) шелухи,
в которых утопали ноги прохожих, казалось, навеки погребут под собой самые
светлые идеалы человечества. Никакой историк не брался объяснить, как и почему
возникла эта массовая эпидемия грызни семечек, ставших вдруг популярными у
публики, и вообще - откуда взялась эта шуршащая зараза, покорившая Петроград
именно в лето 1917 года? Еще я заметил, что мусор и помои не вывозились, как
раньше, а копились в кучах и лужах на задних дворах, отчего зловоние стало чуть
ли не главным ароматом после-февральской столицы... Наконец, я - по дороге домой
- видел много митингующих, но ликующих не встречал. Напротив, на лицах прохожих
лежала несмываемая печать испуга и неуверенности; люди ходили скоробежкой,
оглядываясь, словно их преследовали. Одну революцию они сделали, но теперь
ожидали вторую, и если первая не принесла радости, то второй просто боялись. Об
этом я услышал в разговоре двух женщин:
- Со второй или с третьей, а Россия тогда и кувырнется в канаву! Ни одного
камушка не оставят, всех пронумеруют, одни шоферы выживут, развозя питание по
начальникам...
Наконец-то, усталый, я поднялся на третий этаж, держа ключ наготове, чтобы
отворить квартиру, но двери се были распахнуты настежь. Сразу от порога
громоздились какие-то сундуки и узлы с тряпьем, а худенькая девочка с косичками,
держа на руках беременную кошку, завопила в глубину квартиры:
- Дядя Петя, а к нам лезут... с чемоданом!
Только тут выяснилось, что "дяди Пети" с окраин столицы уже теснили "классового
врага" в его буржуйских пустующих квартирах, и явившийся на зов девочки дядя
Петя, гордясь чистотою своих кальсон, внятно и толково объяснил мне, дураку:
- Будя! Попили нашей кровушки, а нонеча весь мир насилья мы разрушим. Но мы ж не
звери, а пролетарцы вполне сознательные, потому все барахлишко твое в угловушку
спихачили, вот и живи себе на здоровье... Плохо, што ли?
Из дверей комнат выглядывали какие-то остроносые и юркие старушенции,
шушукались. Они, конечно, не звери. А что мне-то делать? Не драться же с ними...
Я заглянул в угловую комнату, отведенную для меня, увидел свалку вещей и мебели
и даже не вошел внутрь. Но, проходя мимо ванной, я увидел, что в ее фарфоровой
лохани, где недавно царила пирующая крыса, теперь свалены дрова вперемешку с
книгами из моей библиотеки. Да, жильцы, конечно, не звери. Но они еще и не
люди...
- Не слишком ли это жестоко, - спросил я, - греть свое пузо сгорающими мыслями
людей, которые были умнее нас?
На это дядя Петя с апломбом отвечал, что у него в голове полно новых мыслей,
созвучных новой эпохе, а щи варить тоже ведь надо? Я скинул шинель (без погон) и
остался в мундире генерал-майора при золотых эполетах; моя метаморфоза вызвала
такой переполох, что юркие старушки мигом убрали носы из дверей, а дядя Петя,
кашлянув, даже отдал мне честь.
- Прошлого не вернуть, - сказал я ему. - А к пустой башке руку не прикладывают.
Бог с вами, живите. У меня лишь одна просьба. Позвольте постоять на балконе...
одному!
- Тока без задержки, - предупредил дядя Петя. - Балкон после революции общий,
как и уборная. Мало ли кому из соседей тоже захочется подышать бурей
революции...
На балконе, вцепившись в перила, я дал волю слезам.
Память живо воскресила праздничный день моего раннего детства, когда из летних
лагерей возвращалась на зимние квартиры непобедимая русская гвардия. А я, еще
маленький, видел ряды ее штыков, чувствовал блаженное тепло материнских рук...
Как давно это было! Но и тот день, наверное, тоже ведь не пропал для меня даром,
словно заранее наметив главную стезю моей жизни. Я вытер слезы, подхватил
чемодан и, ничего никому не сказав, навсегда покинул свою квартиру, в которой
родился.
Почти бесцельно я брел вдоль Вознесенского, по врожденной привычке все видя, все
запоминая, все оценивая на свой лад. За мною топали двое, и я невольно слышал их
разговор:
- Темные силы не дремлют, Ваня! Ты, милок, эти темные силы разоблачать должен...
Теперь наше время.
Я обернулся, дабы лицезреть "светлые силы", и сразу понял, что ночью в пустынном
переулке им лучше не попадаться. Конечно, я оставался при оружии, хотя имеющий
оружие рисковал тогда очень многим. С чемоданом в руке я вышел к разгромленной
"Астории", которую занимали анархисты-матросы вместе со своими барышнями. На
улицах полно было солдат с винтовками, которые шлялись просто так, но спроси
любого, ради чего они шляются, ответ был бы одинаков: "Охраняем революцию от
темных сил!" Возле памятника Николаю I площадь бурлила очередным митингом, и
какой-то оратор в черных очках старательно втемяшивал в толпу свой основной
тезис:
- Мы за мир, но без аннексий и контрибуций! Это непременное наше условие на
время текущего момента истории...
Все дружно аплодировали. Ради интереса я спросил одного солдата: кто такие
аннексия и контрибуция?
- Эх ты... темнота! - отвечал он. - Не знаешь, что эфто два острова в окияне,
вот капиталисты из-за них и грызутся, а мы за Аннексию и Контрибуцию кровью
истекаем...
Я присел на скамейке в Александровском сквере. Возле меня оказался сухощавый
малоприметный господин в сером костюме, с бородкою в стиле французского короля
Генриха IV.
- Вы меня, конечно, узнали? - спросил он.
- Да, ваше сиятельство. Как не узнать князя Юрия Ивановича Трубецкого, командира
кавалерийской дивизии в Прилуках.
- Я, кстати, шел рядом с вами, - сказал Трубецкой, - и по вашей походке
догадался, что вам идти более некуда.
- Ваша правда. Даже голову приклонить негде.
- Сочувствую. Я ведь вас помню... мимолетно встречались в Ставке. Меня еще не
уплотняли, и в моей квартире всегда сыщется комната для вас. Жена и дочери будут
рады...
Так я оказался на Почтамтской улице, по дороге рассказав князю причину, почему я
оказался вдруг неугоден Гучкову.
А Юрий Иванович пострадал за крупу, которую не съели солдаты. Его конная дивизия
объедалась на войне дармовой курятиной и свининой, а казенную кашу выбрасывали.
Но в момент революции солдаты сразу вспомнили, что крупа миновала их желудки, и
потребовали за нес деньги - наличными. Все началось с митингов, а закончилось
убийством офицеров и взломом денежного ящика. Трубецкого не тронули, ибо он был
любим солдатами, но князь удалился в отставку под графою "негоден".
Теперь он говорил с горькой усмешкою:
- В юности страдал из-за несчастной любви, дрался на дуэлях за честь мундира, а
в конце жизни... крупа. Если великой нации не стыдно жить так, как она живет,
так буду страдать я, не последний отпрыск этой великой нации...
"Главноуговаривающим" в стране сделался Керенский, который мотался по фронтам,
уговаривая армию наступать, но все его речи, зовущие к победе, вызывали во мне
лишь смех:
- Армия хороша, когда исполняет полученные приказы, но армия гроша не стоит,
если ее приходится уговаривать...
Меня, как и князя, раздражали красные банты, пришпиленные поверх пальто и
кацавеек людей, до Февраля молившихся за царя-батюшку. Время было мерзкое,
выражавшееся в анекдотах, недалеких от истины. Жена князя, тихая болезненная
женщина, рассказывала, что в продаже не стало кускового сахару:
- А русский человек привык пить чай вприкуску. Так из Таврического дворца
"временные" министры дали мудрый совет: завернув сахарный песок в тряпочку,
можно с успехом сосать его, создавая сладчайшую иллюзию откусывания рафинада.
Изменился даже язык, исковерканный временем лихорадочной торопливости. Прощаясь,
люди стали говорить "Пока!", вместо ясных названий учреждений замелькали
идиотские аббревиатуры, и перед обычной табличкой на дверях с надписью "вход"
люди невольно замирали, гадая, что бы это могло значить? Скорее всего, что ВХОД
- это "Высшее Художественное Общество Дегенератов". А что удивляться, если
вскоре появился "замкомпоморде" (заместитель командующего по морским делам)!
Театры еще работали, но ходить в театры не всякий осмеливался. В самый разгар
трагедии на сцену обязательно вырывался откуда ни возьмись Лев Троцкий и в
бурной речи излагал партеру всю великую важность "текущего момента", а
заканчивая речь, не забывал погрозить кулаком сидящим в ложах. Когда же публика
разбредалась из театров, на улицах и в подворотнях ее грабили, убивали,
насиловали. Выпущенные из тюрем уголовники образовали множество шаек; переодетые
в солдатскую форму и украшенные красными бантами, они производили в квартирах
самочинные обыски с липовыми "ордерами" на конфискацию имущества "для блага
трудового народа". Юрий Иванович, набродившись по городу, вечерами рассказывал:
- Гришки Отрепьевы из числа "временных" назначили ноябрь для созыва
Учредительного собрания. Но, думаю, учреждать ничего не придется, ибо к тому
времени все само по себе развалится ко всем чертям. Партийные разногласия отныне
будут разрешаться кровавой резней, как в турецком меджлисе...
Мои скромные сбережения давно кончились, а надо было как-то жить. Случайно к нам
забрел юрист П. Н. Якоби, внук академика, бывший товарищ прокурора, который
сказал, что сейчас стало очень модным "кооперироваться" по любому случаю:
- Я уж не говорю о куске хлеба насущного, но на кооператоров ныне смотрят, как
на людей самых передовых воззрений...
С легкой руки Якоби составилась компания, в которую, помимо меня, вошли генерал
Н. Н. Шрейбер, сын сенатора, и адмирал И. Ф. Бострем, бывший помощник морского
министра. Мы сообща облюбовали кинематограф на углу Суворовского и Кирочной,
которому дали приличное название "Свет и тени". Труднее было добыть разрешение
властей на прокручивание фильмов. Юрист и генерал с адмиралом дружно убеждали
меня:
- Кроме вас, это никто не провернет. Что мы? Жалкие остатки "проклятого
прошлого" - и все, а вы, как агент разведки, уже наловчились людей обдуривать...
Если при большевиках в искусстве царствовала несравненная М. Ф. Андреева, то при
Керенском музами руководила его жена - Ольга Львовна, бывшая патронессой всех
зрелищ столицы. У меня об этой женщине сложилось такое впечатление, что, будучи
женой "главноуговаривающего", она и сама легко поддастся на уговоры. Мне хватило
трех минут, чтобы произвести должное впечатление, и против создания
кинокооператива она возражать не стала, после чего я расцеловал ей ручки.
Мы, вышеназванные, стали эксплуатировать "Свет и тени", имея по вечерам
миллионные выручки ("керенками", конечно!) Публика стонала от восторга, когда на
экране вспыхивали названия таких кинолент, как "Экстазы страсти", "Отдай мне эту
ночь", "Под знаком Скорпиона" или "Смертельный поцелуй". Мы даже
усовершенствовали немое кино, озвучив его за счет талантов людей, согласных на
вес - лишь бы не подохну
...Закладка в соц.сетях
