Жанр: Электронное издание
Tchest
...ападный фронт впервые ужаснулся,
увидев новые чудовища военной техники - танк и... Мне предстояло переселение в
Могилев-на-Днепре, где я должен ведать вопросами координации всех фронтовых
разведок, суммируя эти секретные данные для "высочайших" докладов.
Теперь мне всегда неловко, отчего люди делают круглые глаза, узнав, что я служил
в царской Ставке и почему до сих пор уцелел. Приходится объяснять, что
пребывание в Могилеве - невелика заслуга, а более скучной и постылой жизни, чем
в Ставке, я никогда не испытывал. Люди, мало искушенные в нюансах того времени,
почему-то твердо убеждены, что Ставка состояла сплошь из оголтелых монархистов,
скрежетавших зубами от ненависти к трудовому народу. А я отвечаю, что если бы не
влияние генералов Ставки, то и отречение Николая II от престола не произошло бы
столь обыденно, как это случилось в действительности... Иногда меня даже
спрашивали:
- Вас изгнала из Ставки, конечно, революция?
- Точно так, - отвечал я. - Но если назову вам главного виновника моего
удаления, вы немало тому подивитесь...
Впрочем, лучше не забегать "вперед батьки в пекло", как принято говорить среди
щирых украинцев. Начну сначала.
Могилев не стоит описания, хотя и богат историей. Здесь когда-то бывал и
вездесущий Карл XII, который содрал с города столь много серебра, что даже
чеканил деньги для своих шведов. При мне в Могилеве жило более 50 тысяч человек,
половина русских, а половина евреев. Николай II занимал две комнатенки в доме
губернатора, свита его заполнила номера гостиницы "Франция", а штаб во главе с
Алексеевым размещался в здании губернского правления. Мне было выгоднее снять
частный домишко с садом, чтобы по ночам незаметно принимать у себя фронтовых
курьеров с секретными докладами.
Делать же доклады самому императору мне почти не доводилось, хотя я виделся с
ним каждый день, и не один раз - в общей столовой, где стояли два накрытых
стола, закусочный с бутылками и обеденный. Лакеев изображали солдаты, стеклянной
посуды не было (ибо Ставка считалась на походе), а к бутылкам первым подходил
царь, по лейбгвардейской привычке, никогда не морщась, он выпивал чарку, мы
следовали его примеру (тоже не морщась и не спеша закусывать), после чего
гофмаршал рассаживал нас по списку, кому сидеть ближе к его величеству, а кому
подальше. Я сидел в конце стола, общаясь с сербским военным агентом полковником
Леонткевичем. Напиваться при царе-батюшке позволялось одному лишь его флагкапитану
и адмиралу Косте Нилову, который однажды удивил меня чересчур
откровенным возгласом:
- Скоро все будем болтаться на уличных фонарях. Россию ждет такая заваруха, что
даже пугачевщина покажется всем нам лишь забавной оффенбаховской опереткой...
Никто из генералов не реагировал на этот бестактный выпад, Николай II тоже
смолчал, хотя в Ставке уже знали, что в Петрограде не все спокойно. Леонткевич,
давно обретавшийся в Могилеве, отчасти просветил меня в тех вопросах, которые
оставались в тени событий, отлично закамуфлированные внешним почитанием
императорской власти. Среди генералов Ставки давно сложилось мнение, что Николая
II лучше бы заменить его братом Михаилом, командиром "Дикой дивизии", чтобы хоть
на время оттянуть возникновение революции до победы в войне. Морис Палеолог,
посол Франции, и Джордж Бьюкенен, посол Англии, были, кажется, осведомлены об
этом заговоре, созревшем в Ставке, и этот военно-политический "комплот"
поддерживали многие генералы, не исключая и умного, но осторожного Алексеева. По
слухам, генералы хотели загнать царский поезд в маневровый тупик какой-то
станции и, пока царь наслаждается там неведением, быстро произвести престольную
рокировку, поменяв Николая на Михаила...
Мне, признаюсь, в это не особенно верилось!
Я был выше головы загружен делами, поглощенный событиями Рижского фронта, где
наша разведка оказалась в руках латышских офицеров, а их агентура работала
против немцев превосходно. Имея доступ к самым секретным источникам Ставки, я
почти с ужасом обнаружил, что в стране насчитывалось полтора миллиона дезертиров
(почти сто полнокровных дивизий!).
- Что случилось? - недоумевал я. - Эскадра адмирала Рожественского плыла к
Цусиме на явную гибель, имела долгие стоянки в чужих портах, никто не держал
матросов в клетках, но вся эскадра имела лишь одного дезертира, а тут...
Генерал Сергей Цабель, ведавший разъездами царя по железным дорогам, говорил,
что в гарнизоне Петрограда служат если не дезертиры, то попросту отлынивающие от
фронта.
- Зажрались они там на всем готовом, бесплатно катаются на трамваях по бабам и
скорее согласятся на любой бунт, лишь бы их не гнали в окопы. Некоторые
столичные батальоны насчитывают до пятнадцати тысяч человек, так что в казармах
возводят для них уже четырехэтажные нары, каких не бывает даже в тюрьмах. Мало
того, всю эту сволочь не успели даже привести к присяге, и, ничем не связанные,
они - уже готовый горючий материал для любого возмущения...
Я не раз видел царя с фанерной лопатой в руках за очисткой от снега тропинки,
ведущей к его "дворцу". Николай II был в черкеске, в черной папахе с красным
башлыком и работал усердно, как старательный дворник. Но я заметил мешки под его
глазами, дряблое лицо и нездоровый вид, невольно подумав, что его приятель Костя
Нилов не только сам пьет, но не забывает наливать и его величеству. Пока царь
орудовал лопатой, начальник штаба Алексеев стоял возле него, листая какие-то
бумаги, и сообщал о делах итальянской армии при Трентино.
- А что слышно из Петрограда? - спросил его царь...
3 февраля 1917 года Америка разорвала отношения с Германией (после потопления ею
лайнера "Лузитания"), вот-вот готовая объявить войну кайзеру. Но Ставку и царя
более тревожили известия из столицы, вначале успокоительные, а затем
будоражащие, нервирующие. Во время одного из обедов я четко расслышал слова
императора, сказанные им Алексееву.
- Я всегда берег не свою самодержавную власть, а берег только Россию. И я не
убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье русскому
народу...
Эти слова я мог бы и закавычить, ибо, вернувшись из столовой, сразу их записал.
Было понятно, что Николай II хотел оправдать свое нежелание видеть в России
парламентарное правление. Разговоры об очередях за хлебом в столице казались нам
еще вымыслом, а император, получая телеграммы от жены из Царского Села, иногда
облегченно вздыхал, будто с хлебом уже все в порядке. Для меня оставался
некоторой загадкой генерал-адъютант Николай Рузский, командующий Северным
фронтом, который вел себя в Ставке чересчур независимо, даже развязно, и,
кажется, с каким-то необъяснимым злорадством выжидал нарастания столичных
событий. Из-под стекол очков Рузский почти брезгливо оглядывал ближайшее
окружение императора и не раз говорил так, будто ему все известно:
- Теперь уже поздно. Страна просила реформ, а ей дали Гришку Распутина, народ
окривел от войны, а Брусилов мечтает о штурме Вены... Не знаю, хватит ли на всех
нас фонарей и веревок, и не лучше ли сдаться на милость победителя?
Лейб-хирург профессор Федоров сказал ему:
- Прекратите, Николай Владимирович! Да и где этот ваш победитель, у которого вы
собрались в ногах валяться?
- Уже стоит за дверью, - невнятно отвечал Рузский...
Что-то уже несомненно таилось за дверями царской Ставки, готовое постучать
костяшками пальцев и войти в наше общество, вроде гольбейновского скелета из его
чудовищной "Пляски смерти", но... Но дни текли по-прежнему однообразно, редко
отличаясь один от другого, а комендант Ставки, генерал Воейков, начинал ремонт
могилевской квартиры, ожидая приезда жены, и носился по магазинам города,
отыскивая обои - непременно желтые, но с розанами. Почти глумливо он говорил:
- Капитальный ремонт России что-то задерживается, так я хоть квартирку
отремонтирую на радость женушке...
Не знаю, какова была точность информации, получаемой генералами штаба, но я знал
много. Даже очень много. У меня был свой телеграфист, и я, занимаясь
перлюстрацией, проследил за нарастанием революции в Петрограде из самого
нервного источника - со слов императрицы, писавшей мужу по-английски. Вот как
росла кривая на диаграмме ее личного беспокойства: "Совсем нехорошо в городе...
волнуюсь относительно города... революционное движение продолжается... вчера
революция приняла ужасающие размеры... известия хуже, чем когда бы то ни
было..." И, наконец, последняя ее телеграмма - словно истошный вопль: "Уступки
необходимы. Стачки продолжаются. Войска уже перешли на сторону революции..."
- Баба! - помнится, сказал я тогда.
Накинув офицерскую бекешу и опоясав ее портупеей, я вышел на улицу -
прогуляться. Был вечер, Могилев осветился огнями окон, тихо падал снежок,
ожидалась оттепель. Я думал, что в Ставке слишком увлеклись подсчетами, сколько
муки осталось в Петрограде, а женским очередям возле булочных придают великое,
чуть ли не решающее значение. Мол, побольше бы нам хлеба и булок, тогда вес бабы
разбегутся из очередей по домам - и все останется, как прежде. Почему-то в
Ставке много говорят о том, что оборонные заводы дорабатывают последние пуды
инструментальной стали, но при этом забывают о забастовках на тех же заводах.
Кое-кто намекает на черные замыслы масонов. Но я-то уже точно знал, что царская
охранка еще в 1911 году выкрала в Париже списки думских масонов, а их суетливая
возня возле престола нисколько царя не испугала...
- Тут что-то не так! - сказал я сам себе.
В окнах обывателей уже погасали теплые огни, Могилев как бы смыкал свои очи,
отходя ко сну, мало озабоченный очередями в столице. Меня эти буханки да булки с
изюмом тоже не волновали - телеграммы царицы совсем об ином, более важном,
нежели "хвосты" возле хлебных лавок. Переполненный смутными впечатлениями, я
возвращался домой, чтобы работать до утра.
Давно я заметил в себе одно странное свойство. В самые напряженные моменты
судьбы из шкатулки памяти вдруг возникали песенные или стихотворные строчки. И в
ту ночь, шагая через засыпающий город, я тоже задавался трагическим вопросом:
Какие ж сны тебе, Россия,
Какие бури суждены?
Но в эти времена глухие
Не всем, конечно, снились сны...
Понедельник, 27 февраля, остался надолго памятен, и не только мне, уже
приученному скрывать душевные эмоции.
В этот день Родзянко от имени Думы дважды телеграфировал государю, что требуется
новое правительство из таких людей, которые известны возмущенному обществу
столицы с положительной стороны. Николай II был необычно мрачен,
малоразговорчив, а за обедом посадил подле себя генерала Н. И. Иванова, носителя
бороды лопатой, истинно русского, воистину верующего. Во время обеда они тихо
беседовали. Смысл их беседы не стал "тайной мадридского двора", и вечером, когда
я навестил Иванова в его салон-вагоне, украшенном множеством икон и живописных
картин, Николай Иудович сам же и сказал:
- Государю благоугодно назначить меня командующим в Петрограде, дабы навести там
благочинный порядок. С тем и еду, дабы карать и миловать, забирая с собой
Георгиевский батальон с пулеметной командой. Ему через станцию Дно, а "голубой"
поезд его величества проследует на столицу через Лихославль - прямо на Тосно,
прямо в Царское Село...
Все ясно. И невольно думалось нечаянным каламбуром: "Вот она, последняя ставка
последней Ставки царя...". А больше ничего не хотелось думать, и в каком-то
отупении, разбитый за день обилием слухов и попросту болтовней наших
лжепророков, я за час до полуночи хотел рухнуть в постель, чтобы выспаться,
когда свет автомобильных фар ярко осветил мои комнаты. Запорошенный снегом,
вошел генерал-путеец Цабель:
- Я за вами! Собирайтесь. Два литерных, государев и свитский, готовы к отправке.
Нам следует сопровождать их.
- Когда надеетесь быть в Царском Селе?
- Первого марта...
Во вторник два литерных поезда А и Б (свитский и царский) миновали Смоленск и
Вязьму, где все было спокойно, ярко светило морозное солнце. Наконец на одной из
станций нас известили с перрона, что старая власть свергнута, взамен ей в
Петрограде образовано "временное правительство". В свитском поезде, идущем
впереди царского, возникло всеобщее недоумение, я тоже не понимал, что может
означать "временное"? Мы рассуждали, что война продолжается и потому никакие
перемены в верхах правления сейчас нежелательны:
- Никакой дурак не станет перепрягать лошадей, когда его коляска переезжает реку
вброд... Это же абсурдно!
Наконец, нас ошеломила телеграмма из Петрограда, гласившая, что литерные А и Б
не имеют права следовать в Царское Село через станцию Тосно. Генерал Цабель
свирепо рявкнул:
- Кем подписана эта телеграмма?
- Каким-то казачьим сотником Грековым.
- Ну, знаете ли, - заговорили все разом, - если уж такая мелюзга решает, куда
нам поворачивать, значит, в столице настоящая кутерьма, и нам лучше туда не
соваться...
Сообща было решено: пусть лейб-хирург Федоров известит Воейкова, а Воейков
доложит императору, что далее ехать опасно; разумнее через Бологое поворачивать
на Псков, где штаб генерала Рузского предоставит гарнизон для защиты Ставки.
При этом в свитском вагоне все дружно согласились:
- Да, да, да! Псков - городок тишайший, там пересидим, пока бабы из очередей
сами же не сковырнут всех этих "временных"... потом-то и развернемся!
- Куда! - спросил я, думая о своем.
- Ну, хотя бы обратно... в Могилев.
Записку с подобным предложением оставили с офицером, который высадился из нашего
вагона, чтобы дождаться "голубого" поезда. В полночь на станции Бологое нас
ожидала ответная телеграмма Воейкова, настаивавшего на том, чтобы в любом случае
прорываться в Царское Село. Решили подчиниться, а в Малой Вишере к нам заявился
офицер-путеец, доложивший Цабелю, что Любань и Тосно уже в руках революционеров.
- А где же Иванов с Георгиевским батальоном?
- А черт его знает. Я сам едва удрал на дрезине...
Станция была по-ночному ярко освещена, но людей - ни души. Мы вышли на
платформу, и лишь в два часа ночи подкатил царский поезд, совершенно темный,
будто неживой; с тамбура соскочил один генерал Нарышкин, и Цабель его окликнул:
- Кирилл Анатольич, а где же все?
- Дрыхнут, - отвечал Нарышкин.
- Так разбудите! Теперь власть "временная", Любань и Тосно уже заняты. А на
бороду Иванова все плевать хотели...
Воейков выбрался из своего купе, заспанный, еще плохо соображая, что происходит.
Кто кричал, что надо возвращаться в Могилев, кто видел спасение в Пскове, а кто
и помалкивал. Дворцовый комендант для начала сладчайше прозевался.
- Сам я ничего не решаю, - сказал Воейков.
- Так доложите его величеству...
Воейков разбудил царя, и тот решил ехать на Псков, откуда удобнее развернуть в
сторону Петрограда все боевые силы фронта, подчиненного Рузскому. Пока паровозы
брали на станции воду, я случайно заметил на заборе афишку, сначала приняв ее за
театральную. Вчитавшись, понял - передо мною список членов "временного
правительства", которое в кратком резюме, обращенном к народу, выражало
уверенность в том, что, заменив слабую власть монарха, оно приведет Россию к
скорой победе над Германией, а потом начнет созидать новую счастливую
будущность. Я вернулся в вагон, и меня спросили: что, кроме похабщины, меня так
увлекло на этом заборе?
Мне было скверно. Я ответил:
- Поздравляю, господа... дослужились! Теперь у нас новый военный и морской
министр - Александр Иванович Гучков, и отныне все мы, как никогда, близки к
победе...
Удивляюсь, как я мог тогда еще шутить, если в памяти не затерялась встреча с
Гучковым, когда он говорил - да, а я отвечал ему - нет, и разошлись мы врагами.
Пассажиры (назовем так) двух литерных А и Б на что-то еще надеялись, не ведая
той правды, которая не оставляла им никаких надежд. Георгиевский батальон,
врученный царем генералу Н. И. Иванову, распался сам по себе. Часть его офицеров
просто покинула эшелон, не желая быть карателями, а солдаты, заподозрив
неладное, всю дорогу скандалили и матерились, на каждой станции требуя
петроградских газет:
- Коли нас везут, так хотим знать, на што везут?..
Яснее всех выразился Пожарский, командир батальона:
- Стрелять в свой народ мы не станем, и даже в том случае, если прикажет
стрелять сам император...
Машинист отказался вести поезд и удрал. Георгиевский батальон, в котором каждый
солдат таскал на себе по 120 патронов, этот героический батальон застрял в
тишине дачной Вырицы, и здесь солдаты отказались повиноваться.
- Так хоть постройтесь ради прощания, - обратился к ним генерал Иванов; а когда
они построились, он стал плакать: - Воля ваша, но неужто вам, ребятки, старика
не жалко?
В одиноком вагоне, прицепленном к паровозу, Николай Иудович окружным путем
вернулся в Могилев, где уже не застал очень многих... никогда не увидел он
больше и царя!
7. "Великая и бескровная"
Если заговор генералов и существовал, то они, наверное, своего добились: царский
поезд притих, загнанный в тупик псковской станции. Между тем из Петрограда
поступали сведения о поголовном избиении офицеров, в Ставке уже открыто
поговаривали, что, пожалуй, только отречение царя может смирить кровожадные
инстинкты толпы... Само слово "отречение" перестало быть крамольным, а Родзянко
телеграфировал в Ставку, чтобы не снимали частей с фронта для подавления хаоса в
столице, ибо сейчас любые войска перейдут на сторону восставшего народа, лишь
усиливая всеобщий кавардак. Стало известно, что Николай II вроде смирился со
своей участью, желая сохранить престол для своего сына Алексея, страдавшего
гемофилией; ради этого он прежде имел доверительную беседу со своим лейбхирургом
Федоровым:
- Сколько лет проживет мой сын?
- Не долее сорока, - ответил ему врач.
- Я хотел бы остаться в России частным лицом и заниматься воспитанием сына, как
и каждый отец...
Ко мне вдруг на цыпочках, словно крадучись, подошел чиновник Суслов - из
канцелярии министра двора графа Фредерикса.
- Вы, наверное, многое знаете? - прошептал он, намекая на мои функции при Ставке
верховного главнокомандования.
- Допустим, - нехотя согласился я.
- Скажите, если разом снять все войска с фронта и бросить их на Петроград, чтобы
они, закаленные в боях, мигом раздавили гидру революции, тогда можно ли спасти
монархию?
- Можно, - не отрицал я, обрадовав Суслова.
- Тогда я побегу... спасибо... так и скажу...
- Постойте! Но в этом случае мы вынуждены оголить фронт перед немцами и, спасая
престиж монархии, сдать Россию под ярмо вражеской оккупации... Кто вас послал ко
мне с подобным глупым вопросом? Подумайте сами, что важнее сейчас - или судьба
престола, или честь Российского отечества?
- Вы меня не так поняли, - смутился Суслов, но его бред продолжался: - Разве
нельзя пригласить в Петроград и немецкие войска, чтобы они совместно с нашими...
Он не договорил, остановленный моим вопросом:
- Вы по морде когда последний раз получали?
- В детстве, - лепетнул он и на цыпочках удалился...
Николай II еще уповал на генерала Рузского и его авторитет в Северной армии.
Николай Владимирович вскоре появился - согбенный и бледный, он был в форме
генштабиста, и как-то нелепо-расслабленно шаркал ногами в громадных резиновых
галошах. Офицеры подтянулись, отдавая ему честь. Рузский едва козырнул нам в
ответ. Но, заметив свиту придворных, толпившихся на платформе, старик сказал им
с усмешкой:
- А что, господа? Прав я или не прав? Кажется, и пришло время, чтобы платить
дань победителям...
При этом мне снова вспомнилась "Пляска смерти" Гольбейна, и в ушах, словно
дробные кастаньеты, весело застучали костями высохшие скелеты будущих жертв
этого сумбурного времени. Я, конечно, не присутствовал при беседе Рузского с
царем, но говорили, что генерал царя не пощадил, напротив, повышенным тоном он
высказался, что вся политика за последние годы была дурным сном, а русский
народ, самый терпеливый на свете, терпение потерял. Он же сообщил царю и о том,
что карательная миссия генерала Иванова завершилась анекдотом.
- Итак... отречение? - тихо спросил царь.
- Иного и быть не может.
- В таком случае я хотел бы предварительно знать мнение командующих фронтами и
флотами. Соблаговолите поручить Алексееву опросить всех по телеграфу из
Могилева...
Связь Ставки работала хорошо, и вскоре все командующие (и даже дядя царя Николай
Николаевич с Кавказского фронта) подтвердили необходимость отречения императора.
Лишь один адмирал Колчак, командовавший Черноморским флотом, почему-то
"воздержался", что для меня показалось странным, ибо Колчак-то как раз и был
единомышленником Гучкова...
На перроне вокзала я встретил профессора Федорова.
- Сергей Петрович, - спросил я его, - это правда, что наследник престола не
доживет до сорока лет?
- Он может прожить и дольше, но всегда останется неизлечимо больным. Думаю,
решение государя передать престол брату Михаилу, а не сыну Алексею, созрело
после моих слов. Но государь напрасно думает, что останется крымским помещиком,
сажая розы и воспитывая сына. Вряд ли ему позволят оставаться в стране, где он
оставил немало позорных пятен...
Теперь в Пскове ожидали поезда из Петрограда, в котором должен приехать
Родзянко, чтобы официально принять отречение от императора. День выдался
бодряще-морозным, дышалось в такой день легко и приятно. Я решил прогуляться по
городу. Ко мне приблудился, как бездомная собачонка, полковник Невдахов, из
личной охраны царя, часто плакавший:
- Государь-то еще как-нибудь уцелеет, его и "Василий Федорович" примет, а вот
что будет с нами?
Странно, что жизнь в Пскове текла в привычном русле, и, казалось, жителям было
наплевать, что в тупике станции застрял "голубой" вагон с императором, решающим
почти гамлетовский вопрос: быть или не быть? На базаре бойко торговали мужики и
бабы, наехавшие из деревень, продуктов было много и все по дешевке, улицы Пскова
оживляла публика, спешившая к кинематографу, юнкера из местной школы
подпрапорщиков предлагали румяным гимназисткам проводить их до дому, а в витрине
москательной лавки я увидел недорогие обои:
- Надо бы подсказать Воейкову, что как раз такие, каких он не нашел в Могилеве:
желтые и с розанчиками.
- Голубчик! - зарыдал Невдахов. - До обоев ли тут, ежели скоро нашей кровушкой
стенки начнут красить... Или вы не знаете нашего народа? Это он притворяется
смирным, а дай ему волю, так он... Знаете, что он с нами сделает?
На вокзале генерал Цабель злобно ругал Родзянко:
- Во, хитрая хохлятина! Сам-то со своим мурлом испугался ехать, так обещал
прислать к вечеру собачьих депутатов - Гучкова да Шульгина... Теперь вот
околевай, жди их!
- Когда они обещали прибыть во Псков? - спросил я.
- Да как будто часа в четыре... дерьмо собачье!
Но лишь около восьми вечера прибыл поезд из Петрограда, переполненный
пассажирами донельзя, и машинист едва сбавил скорость, как на перрон, спотыкаясь
и падая, уже посыпалась публика. Толпа, словно озверев от недоедания, скопом
ринулась на штурм вокзального буфета. Впереди всех шариком катился толстый
полковник в раздуваемой ветром шинели, и на мои вопросы, какова политическая
обстановка в столице, он отвечал словами, очень далекими от политики:
- Фунт хлеба - пятачок, а масло - в полтинник... Извините, больше не могу, жена
велела занять очередь поскорее!
Конечно, Шульгина с Гучковым в этом "обжорном" поезде не было, а разъяренная
толпа уже обложила буфет по всем правилам великороссийского "благочиния", и
откуда-то из недр гулкого вокзала слышался сдавленный женский вопль:
- Вера-а! Да тут даже ветчина с укропом... шницеля шире лаптя... и все - с
гарниром!
А из хвоста очереди, мигом вытянувшейся вдоль перрона, звучало ответное - почти
с трагическим надрывом:
- Надя! Хватай все, что видишь... еще настрадаемся...
Поезд с депутатами Государственной думы прибыл в Псков лишь около десяти часов
вечера, составленный из одного вагона, прицепленного к тендеру паровоза. Их
встречали случайные люди, был одинокий выкрик "ура", а какой-то пьяненький даже
спел: "На бой крявявый, святый и прявый..." Я стоял поодаль от свиты, но уже
тогда мне в голову пришла мысль, что Гучков и Шульгин - попросту самозванцы,
берущие на себя право говорить от имени всего русского народа. Из вагона сначала
выскочили два подозрительных солдата с винтовками, украшенные пышными красными
бантами, за ними, косолапо ступая, вышел Гучков, а потом и Шульгин в котиковой
шапке. Чувствовали они себя так неловко, как люди, испытывающие нужду, но
стесняющиеся спросить: "А где здесь... это самое?" Почему-то думцы надеялись,
что их проведут в штаб Рузского, но граф Фредерике взмахом руки указал на ярко
освещенный вагон царя:
- Извольте сюда - государь давно ждет...
Мне бы, наверное, лучше не торчать тогда на перроне, куда меня влекло обычное
любопытство, ибо Гучков, проходя мимо, вдруг замер. Он узнал меня и с каким-то
гадливым выражением на лице удивленно протянул слова:
- Ах, это вы... вот где? Уже в Ставке... ладно...
Сцена отречения императора описана во множестве книг, и потому нет никакого
смысла повторять то, что давно всем известно. Помимо царя, в его "голубом"
вагоне был министр двора Фредерике, много плакавший, генерал Рузский, слезинки
не обронивший, Кирилл Нарышкин, сурово молчавший, и другие лица свиты. Я тоже
имел право присутствовать при этом историческом спектакле, но Воейков приставил
к дверям вагона коменданта-Гомзина, который раскинул передо мной руки:
- Александр Иваныч просил больше никого не пускать...
Я не сразу сообразил, что Гучков - на правах военного министра - уже начал
распоряжаться в Ставке, как у себя дома, и мне на миг стало даже смешно от такой
его прыти.
- Передайте Воейкову, что в одной из лавок Пскова я случайно видел обои... как
раз такие, какие он искал.
С этим я удалился, но в конце спектакля все-таки досмотрел его финальную сцену,
которую великолепно разыграл Гучков после подписания царем отречения. Появясь из
вагона и увидев людей, он, не сходя с тамбура, произнес кра
...Закладка в соц.сетях
