Жанр: Электронное издание
Tchest
..... Зачем? Чтобы поставить клизму
одной очаровательной дамочке.
- Сволочь! - послышался голос мадам Керковиус.
Отвечать на ее ругательства я не счел нужным:
- Берите с собой зимние вещи. Меха и прочее...
- К чему они мне?
- К тому, что Сибирь славится морозами...
Из морга прикатил фургон, и мортусы, закутав покойника в простыни, увезли его в
анатомический театр. Вот уж не думал, что именно так закончится эта "детская
игра", в которой я рассчитался с фон Берцио за свое былое поражение.
4. Лукулл угощает Лукулла
Вот и снова Питер, что "народу бока повытер", звончатые трамваи, переполненные
инвалидами, уличные мальчишки, виснущие на "колбасе", все извозчики с утра
нарасхват, а лихачи заламывали столько, что в публике слышалось:
- Скоро наши Ваньки да Маньки так возгордятся, что за один проезд по Невскому
станут драть не меньше, нежели Матильда Кшесинская за тридцать два своих
бесподобных фуэте...
После возвращения из Вендена мною опять овладело жуткое одиночество, и не было
даже дохлой мыши в ванне, чтобы разделить мою тоску. Думалось! Если каждый
человек - кузнец своего счастья, то я, наверное, лишь кузнечик, усердно
стрекочущий на чужих полянах, не способный создать для себя даже примитивного
семейного уюта. Мне все еще казалось, что главное в жизни - дело, а счастье гдето
еще поджидает меня за поворотом туманной улицы. Но годы шли, и сам не
заметил, как и когда перешагнул за сорок. Увлеченный событиями, я пропустил свою
жизнь, но теперь, на пороге зрелости, словно споткнулся о камень. Возникало
какое-то бессилие и даже пустота в душе. Разрешение подобных кризисов одни видят
в поисках истинного бога, другие уходят в толстовство или в политику, а мне...
что мне? Осталось лишь навесить эполеты генерал-майора и на этом успокоиться - в
отставке на пенсии.
Никто не знал дня моего рождения, следовательно, и гостей ожидать не стоило. Я
позвонил в Елисеевский магазин, заказав множество дорогих деликатесов с
доставкою на дом, и в полном одиночестве, ничего не желая, сказал сам себе:
- Если Лукулл не угощает своих гостей, тогда Лукулл угощает сам себя, и это
должно быть приятно одному Лукуллу...
В одиночестве здраво думалось, но думалось, черт побери, опять-таки не о том,
чтобы позвать с улицы первую попавшуюся Аспазию, - нет, события мира уже
обглодали меня, словно голодная собака мозговую косточку. Отныне я не мог
мыслить о себе, не связывая личной судьбы с тем, что вокруг меня сегодня и что
мне и моей стране предстоит испытать завтра.
Весь прошлый год посвятив разгрому России, австро-германцы сумели овладеть лишь
небольшой частью ее западных рубежей, почти не затронув исконно русских земель.
Немцы оказались неспособны изменить ход войны на востоке, ибо Россия, даже
ослабленная поражениями, сохранила свою боевую мощь, все поля ее были засеяны,
как в мирные дни, заводы работали с небывалой активностью, приноровясь к нуждам
фронта. Но пока русская армия сражалась один на один с врагом, союзники
накапливали резервы, и в 1916 году кайзеру пришлось развернуть свои силы на
запад, где его армия сразу напоролась на неприступные стены Вердена, который
стал символом стойкости французского солдата. Между тем наши прошлогодние
осложнения на фронте вызвали перемены в высшем командовании: великий князь
Николай Николаевич был отправлен на Кавказ, Ставка перебралась из Барановичей в
Могилев-на-Днепре, а главнокомандование водрузил на свои плечи сам император...
Бонч-Бруевич - при встрече со мною - спросил:
- А где вы успели нажить себе так много врагов?
- Для этого не надо быть гением. Делай свое дело, говори правду, не
подхалимствуй - и этого вполне достаточно, чтобы любая шавка облаяла тебя из-под
каждого забора.
Разговор получился искренний. Я не скрывал, что служу ради чести, а значит,
обязан из самых лучших побуждений делать карьеру, и мне не всегда приятно видеть
своих однокашников по Академии Генштаба уже генералами. Бонч-Бруевич признал,
что мое производство задерживается Ставкой:
- Государь утвердил законоположение, единое для всех: никакой полковник
Генерального штаба не может претендовать на генеральство, не прокомандовав
полком не менее года.
- Но известно ли государю, - отвечал я, - что полковник разведки Генштаба нигде
не получит целый полк, чтобы целый год гонять его с песнями. Даже под
Салониками, где застрял русский батальон, я так и не понял - кто кем командовав
я батальоном или сам батальон командовал мною?
- Ходят слухи, будто вы в этом батальоне устраивали сцены "братания" с нашим
противником - болгарами.
- Так не грызть же им горло... Болгарам не хотелось стрелять в нас, а для нас
болгары навсегда остались "братушками", ради свободы которых Россия в крови уже
выкупалась.
Бонч-Бруевич не утаил от меня, что кто-то сознательно затирает мое продвижение
по службе, хотя генерал Алексеев, начальник штаба при Ставке царя, человек
рассудительный, хотел бы иметь меня в Могилеве. Я сказал, что удивлен.
- Напрасно! Алексеев достаточно наслышан о вас, и он даже советовал поручить вам
какое-либо дело с выходом за кордон, чтобы вы смогли отличиться... для
генеральства.
Мне было ясно, что в лице Михаила Дмитриевича я имею доброго советника, но планы
Алексеева, пожелавшего видеть меня в Ставке, показались чересчур химеричными.
Скоро в разведотделе Генштаба мне предложили работу, далекую от дел домашних, и,
казалось, откажись я от нес, мне всю жизнь таскать бы по слякоти галоши
полковника. Первый вопрос был таков:
- Знаете ли вы британского генерала Туансайда?
- Как пишут в учебниках по изучению иностранных языков, нет, я не знаю генерала
Туансайда, но зато я имею двоюродную тетку, которая хорошо играет на виолончели.
- Не шутите! Туансайд командует экспедиционным корпусом в Месопотамии, близ
Багдада, сейчас он застрял в аулах Кут-эль-Амара, где его корпус окружен турками
и курдами. Однако вышенареченный Туансайд решительно отверг помощь нашей
кавалерии князя Баратова, идущего к нему на выручку со стороны Кавказа, а сам не
смеет пошевелиться в этом Кут-эль-Амарс.
- Отверг? Почему? Мы же союзники.
- Липовые. Или вы не знаете англичан? Они согласны претерпеть унижения турецкого
плена, лишь бы не допустить нас в нефтеносные районы Месопотамии, Аравии или
Южной Персии...
Тут я понял, что мои генеральские эполеты уже подвешены под куполом цирка, мое
дело - не сорваться с трапеции, свершая тот смертельный прыжок, во время
которого загадочно умолкают цирковые оркестры, а публика в ужасе закрывает
глаза.
- Когда прикажете выезжать?
- Первым же поездом до Тифлиса, а в Карее для вас приготовят проводников из
армян и конвойных казаков. Все!
Чтобы изучить обстановку, времени не оставалось. До отхода поезда я уяснил лишь
одно: англичане уже делали три попытки деблокировать корпус, но все они
окончились неудачей, а вместе с Туансайдом в Кут-эль-Амарс парились еще пятеро
британских генералов, которым Багдад только снился.
Сборы были недолгими. В самый последний момент, уже готовый покинуть квартиру, я
вспомнил несчастную мышь, погибшую от жажды. На всякий случай, если опять
произойдет подобное, я нарочно пустил в ванной тонкую струю воды из крана, чтобы
животное могло напиться. Кажется, все. Ключ от квартиры я оставил у швейцара, и
старик проводил меня низким поклоном.
...ранняя весна, но Тифлис встретил меня таким оглушительным градом, словно я
попал под обстрел картечью. Затем хлынул ливень, который я пережидал под крышей
вокзала. Тифлиса я так и не увидел, но запомнил собачонку, которая плыла вдоль
улицы, превратившейся в бурную реку, и, громко лая, низверглась с водопадом в
каком-то кривом переулке.
Пассажиров ожидала пересадка на карсский поезд, а громадная толпа военных,
ожидающая посадки, не слишком-то высоко оценила мой чин полковника. При первом
же ударе гонга, возвещавшего начало посадки, стремительная река многолюдья
подхватила меня и понесла вдоль вагонов, как недавно уносило бездомную
собачонку. Офицеры, их жены, солдаты, чиновники и сестры милосердия с такой
быстротой заполняли вагоны, словно шла ускоренная киносъемка в комическом
фильме. В этой железнодорожной суматохе XX века невольно вспоминалось лирическое
"Путешествие в Арзрум" Пушкина, - очевидно, еще и по той причине, что недавно
наши войска отвоевали Эрзерум.
Минувшая зима в горах была на диво морозной и снежной, мой сосед по купе,
участник эрзерумского штурма, наглядно хвастал белым маскировочным полушубком и
альпийскою обувью:
- А ишо дали нам по два сухих березовых полена, чтобы опосля победы над вражиной
обогрелись у костерка...
Я соображал, как генштабист: потеря турками Эрзерума заставит султана оттянуть
войска из пустынь Синая, что сразу облегчит англичанам защиту Суэцкого канала.
Каре, куда я направлялся, с 1877 года законно принадлежал России, уже не однажды
омытый русскою кровью. В этих краях когда-то процветало могучее Армянское
царство, но сейчас деревни армян напоминали пещеры троглодитов; убогие сакли не
имели даже окон, я не видел ни огородов, ни даже цветочка, и только громадные
кладбища предков подсказывали, что люди здесь жили очень давно. Как жили - не
знаю, но "царство" у них было... Я дремал возле окна с выбитыми стеклами, а
встречный ветер надул мне великолепный флюс. Каре, будь он неладен, оказывается,
имел не только православный собор, но еще и памятник русским солдатам,
отвоевавшим этот паршивый городишко, где - согласно преданию - Каин укокошил
своего брата Авеля...
С невеселыми мыслями, пристыженный флюсом, я объявился в штабе Кабардинского
полка; дежурный адъютант, чертыхаясь, никак не мог разобраться в ворохе
телеграфной ленты.
- Только что получили, - сказал он мне. - Мы вас ждали. Это для вас. Впрочем,
читайте сами, господин полковник...
Я прочитал и понял, что флюс заработал напрасно.
- Что вы опечалились, господин полковник?
- Печалиться станут в Лондоне... Генштаб извещает, что моя поездка в Кут-эльАмар
отпадает в силу тех причин, что генерал Туансайд сдался туркам на
капитуляцию. Теперь мне приказывают срочно выезжать в Новороссийск.
- Хлопотная у вас служба, - пожалел меня адъютант.
- А у вас?
- О, мы в Карее живем как в раю... Правда, сердечников тут прихватывает. Иные
через месяц уже на кладбище. А иные, которые желают получать пенсию побольше,
крепятся изо всех сил, но больше трех лет тоже не выдерживают.
- А как же вы, кабардинцы?
- А мне-то что? Я здесь родился...
Ох, и проклинал же я тогда Туансайда, по вине которого сорвался мой великолепный
прыжок "под куполом цирка", а теперь следовало ехать в Новороссийск. Как раз в
это время наши десанты готовились к высадке в Трапезунде, вся Новороссийская
бухта была заставлена транспортами, на которые грузилась кавалерия кубанских
казаков. Для сохранения тайны от самого Дуная до Батума радиостанции хранили
молчание, а на почтах лежали громадные мешки неотправленных писем. Но казаков
провожали в "Туретчину" их деды и бабки, жены и молодухи, все это кубанское
общество столько пило и так отчаянно плясало на пристани, что тайна будущей
операции вряд ли укрылась от взоров вражеской агентуры. Я печально смотрел на
красивых кубанских казачек, лихо отстукивавших каблуками в неуемном веселье, а
самому думалось: сколько же их здесь, которые вскоре накроют свои головы черными
вдовьими платками... Из газет мне стадо известно, что германские крейсера
"Гебен" и "Бреслау" недавно обстреливали Поти, Сухум и даже курорты в Сочи, а
отважная армия генерала Брусилова, дабы помочь союзникам в их битве на Сомме,
совершила дерзкий прорыв фронта возле Луцка...
Пожилой комендант города встретил меня со вздохом:
- Как бы я хотел побывать в Трапезунде, да вот... годы уже не те. Завидую
молодежи. Восток. Яркие звезды. Дивные ароматы. Шеншины... ах, какие шеншины!
Говорят, они от страсти даже не целуются, а сразу начинают кусаться.
- К этому добавьте, - сказал я, - скопища чумных крыс, несметные тучи блох,
миллиарды заразных мух и москитов да еще лихорадку по названию "хава". Правда,
если верить легендам, то именно в Трапезунде знаменитый Лукулл закатывал свои
пиры, а древние хроники смутно намекают, будто из Трапезунда выехали на Корсику
предки не менее знаменитого Наполеона Бонапарта, который закончил свой пир в
Москве.
Мой краткий экскурс в историю изумил коменданта.
- А кто вы такой? - удивился старикашка.
Я ознакомил его с документами:
- Нет ли у вас чего-либо на мое имя из Петрограда?
- Есть, - отвечал он, порывшись в бумагах, - вам следует ожидать тральщика под
номером триста второй.
- Все? - спросил я.
- Все.
Тральщик № 302 пересек Черное морс точно по диагонали, причалив в Одессе, где
меня с нетерпением ожидал чиновник министерства иностранных дел Повалишин,
первым делом показавший мне драгоценный золотой портсигар с бриллиантом.
- Эту дешевку, - сказал он, - от имени его императорского величества я обязан
вручить румынскому министру Братиану, дабы он скорее подсадил Румынию в нашу
общую колымагу. Сколько же еще ждать, когда румыны включатся в общую борьбу?
Правда, в Бухаресте желают за свое участие в войне против Германии иметь
Трансильванию, но.... В таком деле мелочиться не станем. Ведь портсигар от
русского царя тоже чего-то стоит!
Повалишин передал пакет из Генштаба, соответственно просургученный печатями. Мне
вменялось в обязанность проследить, чтобы портсигар от имени Николая II не
затерялся, а в разведотделе Генштаба будут ожидать мой подробный отчет о делах в
Румынии, о настроениях при дворе короля Фердинанда, о готовности румынской армии
к войне и прочее...
- Как сказано в Священном писании, "мертвое - мертвым, а живое - живым..."
Наверное, мы еще поживем.
Эти мои слова повергли чиновника в трепет:
- Послушайте, к чему вы это вспомнили?
- Да так, - вяло ответил я. - Порою мне кажется, что я давно устал жить. Но это
ведь несуразица, ибо я еще ни разу не жил... как живут все нормальные люди. Вот
тут сказано, чтобы проследить за доставкою портсигара по назначению. Так что,
прикажете мне и за вами следить? Чепуха...
Повалишин истово перекрестился:
- Да Бог с вами, полковник! Какая-то мистика... меня даже прознобило. Уж вам-то,
офицеру Генштаба, чего бы не жить?
А в самом деле - почему бы мне еще не пожить?
5. Возвышение
Если бы человек заранее знал, что его ждет впереди, он бы ничего, кроме смерти,
впереди не видел. Судьба-злодейка тем и хороша, что иногда выписывает такие
забавные кренделя на скользком льду жизни, каким, наверное, мог бы позавидовать
даже российский чемпион-конькобежец Панин-Коломенкин...
Желаю немного позлорадствовать. Страны Антанты (как и германский блок) усиленно
втягивали Румынию в войну на своей стороне. Румыния издавна жила с оглядкою на
Германию, но воевать не спешила, занимая удобную позицию "вооруженного
выжидания", как бы прикидывая - кто сильнее, кто побеждает, где выгоднее? Прорыв
армии Брусилова возле Луцка, кажется, убедил молодого короля Фердинанда I (из
династии Гогенцоллернов), что выгоднее ехать в "русской телеге", которая увезет
далеко - даже туда, где не сыскать ни одного валаха.
Повалишин называл румынского короля "хапугой":
- Теперь, по слухам, ему уже мало Трансильвании, он желает иметь и всю Буковину
до самого Прута, включая и Черновицы, а заодно уж станет выклянчивать у нас и
Бессарабию...
Я в истории с дарственным портсигаром был вроде постороннего наблюдающего, но
следовало ожидать, что Генштаб потребует от меня выводов, зрелых и
обстоятельных. Пока там Повалишин будет разводить тары-бары с министром Братиану
о выгодах, какие получит Румыния от войны, я должен общаться с полковником
Семеновым, нашим военным агентом в Бухаресте, который сразу заявил мне, что если
Румыния ввяжется в войну на стороне России, то Россия никакой пользы не обретет:
- Для нас такой союзник, как Румыния, станет вроде прикладывания компресса к
деревянному протезу ноги...
Ладно! Расскажу о личных своих впечатлениях. Королевско-боярская Румыния
напоминала мне самонадеянного пижона, под элегантным фраком которого грязная,
заплатанная рубаха. Фальшивый блеск валашской аристократии казался
подозрительным. Нищая страна донашивала обноски Европы, считавшей Румынию своими
задворками. Слишком выразительны были босые ноги крестьянок на асфальте, их
неестественно вздутые животы - не от бремени любви, а от питания мамалыгой.
Бухарест иногда называли "балканским Парижем", но я-то, помотавшись по свету,
уже знал, что жизнь столиц редко отражает облик страны и народа. Разве это не
верно, что, прожив всю жизнь в Петербурге, можно удавиться от тоски по России?
Киселевское шоссе в Бухаресте было принято сравнивать с нашим Невским
проспектом, но... что я увидел? Вереницу колясок, в которых румынские генералы
катали своих метресс, упитанность которых была такова же, как у нашей Иды
Рубинштейн на портрете Валентина Серова.
- Жалко! - сказал я Повалишину. - Безумно жалко отдавать великолепный портсигар,
чтобы потом проливать кровь русских солдат за эту выставку костей, хрящей и
сухожилий...
Семенов неожиданно огорошил меня новостью: в подвалах германского посольства в
Бухаресте собраны тонны взрывчатки и бидоны с заразной сывороткой, вызывающей
сап у лошадей, а у человека фурункулез, - эти средства Вильгельм II желал
употребить в Румынии, если она осмелится сражаться против него.
- Фердинанд влезет в войну, а потом нам предстоит защищать его королевство от
нашествия армий Макензена. Все заводы Румынии дают столько вооружения, чтобы его
хватало для стрельбы на маневрах, после чего румынские офицеры принимают пылкие
поцелуи от своих дам... Вы, дорогой, будьте тут поосторожнее с дамами! -
предупредил Семенов в конце информации.
- А что? - наивно спросил я.
- Здесь нет аристократки, которая не развелась хотя бы три-четыре раза. Мне
страшно бывать на приемах, ибо сидишь, как дурак, между женщинами, и никогда не
знаешь, кто с нею рядом - вчерашний муж или сегодняшний? Бухарест - это такой
Содом, что им не воевать, а судиться надобно!
Семенов советовал избегать свиданий с русским послом С. А. Козелл-Поклевским,
ибо тот считался заядлым германофилом, но знакомство с ним все-таки состоялось,
и я польстил послу, сказав, что пост посла в Бухаресте - самый трудный и едва ли
не самый ответственный в мире:
- Наверное, вы обладаете умом Спинозы, ибо составить список гостей для
посольского раута, чтобы разведенная жена не встретилась со своим бывшим мужем,
это столь же сложно, как и составить головоломный ребус для журнала "Сын
Отечества".
- Увы, это так. А вы зачем в Бухарест пожаловали?
- Как будто ради сопровождения портсигара.
- Вещь отменного вкуса, - сказал посол, аппетитно причмокнув. - Удивительно, что
вас не снабдили пулеметом для охраны царского дара...
Информация, которую я собирал, радовать никак не могла. Братиану уже хвастал
перед дамами своим портсигаром, но, желая воевать за Трансильванию, клянчил у
нас и Бессарабию. Я был возмущен, считая это политической наглостью.
- Повалишин говорил мне, что на. вокзале в Бухаресте нельзя чемодан на одну
минуту оставить - сразу стащат! Но Братиану, кажется, считает нашу Бессарабскую
губернию вроде такого же чемодана. Если бы не мне, а вам, - сказал я Семенову, -
пришлось давать отчет в Генштабе, что бы вы там выразили... как самое главное?
- Так и доложите, что через месяц после начала войны Макензен будет кататься по
Киселевским аллеям, а все бухарестские дамы мгновенно станут женами его
офицеров...
Грешен, я тоже не избежал общения с дамами бухарестского света и полусвета. Смею
заверить читателя, что не было ни одной, которая бы не проклинала своей
загубленной жизни в настоящем браке, желая образовать новый - более серьезный и
страстный... именно с таким мужчиной, как я, о котором женщина может только
мечтать! Все подобные намеки я геройски отражал ссылками на сложность
политической ситуации, говоря:
- Мне было бы очень больно оставить вас вдовою в самую цветущую пору жизни.
Вспоминайте иногда обо мне...
Побывать в Бухаресте и не показаться в аллеях Киселевского шоссе, это вес равно
что побывать в Париже и не увидеть Елисейских полей. Семенов не раз катал меня
вдоль шоссе в старомодном ландо, поименно перечисляя румынских Ганнибалов заодно
с их женами - бывшими, настоящими и будущими. При этом я все более впадал в
минорную апатию.
- О чем загрустили? - спрашивал атташе.
- Да опять о той же Бессарабии! Это очень плохо, если глаза у Братиану намного
больше его желудка...
Повалишин вскоре сообщил, что нам здесь больше нечего делать, а Семенов
подтвердил, что война решена. Перед отъездом я был представлен королю Фердинанду
I, еще молодому человеку, женатому на внучке русского императора Александра II,
женщине красивой и очень распутной. Мне сказать королю было нечего, а король
тоже не знал, что сказать мне. По этой причине, весьма значительной, не тратя
слов на пустые любезности, Фердинанд I сразу навесил на меня массивный орден
"Короны Румынии" с латинским девизом: "Через нас самих", после чего он подал мне
руку, пожелав доброго пути до Петербурга.
Орден был величиною с чайное блюдечко, и в Петербурге на меня смотрели, как на
бухарского принца. В Генеральном штабе меня ждали, и, естественно, ждали моего
доклада.
Но мой доклад был чрезвычайно лапидарен.
- Позволю высказаться в двух словах, - сообщил я. - Если румынский король
выступит на стороне Германии, нашей России потребуется пятнадцать дивизий, чтобы
разбить его армию. Если же румынский король примкнет к нам, то России
потребуется тоже пятнадцать дивизий, чтобы спасать Румынию от разгрома ее
немцами. В любом случае мы ничего не выигрываем. В любом случае мы теряем лишь
пятнадцать боевых дивизий...
(Румынская армия была разбита немцами в рекордный срок, и почти вся страна была
оккупирована. Но удивительно, что мнение нашего героя почти идентично мнению Э.
Людендорфа, писавшего, что война с Румынией взяла у Германии дивизии,
необходимые на других фронтах: "Несмотря на нашу победу над румынской армией, мы
стали в общем слабее".) В эти дни Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич посматривал на
меня иронически:
- Из вас никогда не получится хорошего дипломата.
- Почему?
- Орден-то не шире блюдечка... Вон чиновник Повалишин! Он до того понравился
Братиану, что вывез на Русь румынский орден величиной с суповую тарелку.
- В любом случае - посуда! - парировал я.
Неприятности ожидали меня дома. Едва я открыл двери моей квартиры, как меня
сразу обдало таким отвратным зловонием, что я невольно подумал о самом худшем.
Из комнаты в комнату носились гудящие эскадрильи непомерно разжиревших мух.
Осторожно, словно криминалист, прибывший на место преступления, я на цыпочках
обошел всю квартиру. Густая пыль на паркете и мебели не хранила никаких следов.
Наконец я включил электрический свет в ванной комнате и... ужаснулся!
В глубоком резервуаре ванны сидела гигантская рыжая крыса, а днище ванны было
сплошь завалено обглоданными костями крысиных ребер и черепов. Тут же валялось
множество чешуевидных крысиных хвостов, чем-то похожих на длинные пружины,
которыми крыса пренебрегла, достаточно сытая. С минуту я не двигался, оторопев,
и молча смотрел - то на эту крысищу, пожравшую своих собратьев, то на тихую
струйку воды из крана, нарочно не закрученного мною до конца. Крыса-монстр, уже
облысевшая от старости, пристально взирала на меня из глубины ванны с какой-то
лютейшей ненавистью. После долгой жизни во мраке глаза ее заплыли от гноя, а из
острой пасти, мелко и противно щелкавшей зубами, торчали два желтых клыка.
В прихожей вдруг стал названивать телефон.
Телефон надрывался. Он звонил, звонил.
Но мне сейчас было не до разговоров...
Содрогаясь от невыносимого зловония, я не спеша расстегивал кобуру, а сам думал.
И - понял: это была не просто крыса, каких немало на помойках, а крыса -
аристократка. В крысином царстве, как и в человеческом обществе, слишком велики
социальные различия между особями. Крысы делятся на патрициев, повелевающих, и
на плебеев, беспрекословно им подчиняющихся. Дисциплина жесточайшая! Лишь один
взгляд крысы-аристократки вызывает разрыв сердца у крысы-плебея. Ясно и
происхождение свалки крысиных останков - плебсы сами лезли в ванну, покорно
отдаваясь на съедение, чтобы их королева была сыта.
Телефон истошно и надрывно звал меня к себе!
Я взвел на револьвере курок, и он тихо щелкнул...
Громадная гадина вдруг заметалась внутри ванны.
Боже, какой писк... Боже, какое визжание!
Выстрела я почти не слышал, но с этого момента я почему-то решил, что проживать
в этой квартире более не смогу.
С револьвером в руке, еще дымившимся после выстрела, я дошагал до прихожей и
сорвал трубку телефона. Голос:
- Поздравляю...
- С чем? - выкрикнул я, размахивая револьвером.
- С редкостным возвышением...
По тону говорившего я понял, что со мною не шутят. Только что прикончивший
крысу, я возвышался... я очень высоко взлетал, и тем больнее мне будет падать с
той головокружительной высоты, на какую слишком щедро вознесла меня судьба,
отныне смотревшая на меня снизу вверх, как эта крыса из ванны.
Впрочем, сейчас вы все узнаете сами...
6. Последняя ставка
Потаенные пружины высшей власти, незримо управляющие людьми, как марионетками в
кукольном балагане, сработали неожиданно. Нарушив свои прежние указания о
производстве генштабистов, царь лично присвоил мне чин генерал-майора. Я понимал
этот жест царя - как одобрение моего визита в Бухарест, откуда я вывез орден
неприличных размеров.
Странная жизнь! Сколько раз я рисковал головой, а моя карьера двигалась, как
старик по лестнице с остановками на каждом этаже, чтобы отдышаться. Но стоило
свершить прогулку в Бухарест, где я расцеловал сотни дамских ручек, и меня
вознесло выше меры, а для вчерашнего полковника сразу нашлось место при царской
Ставке. Это случилось со мною в сентябре 1916 года, когда Румыния была уже
переставлена немцами на инвалидные костыли, а З
...Закладка в соц.сетях
