Жанр: Электронное издание
Tchest
...ное, были способны нанести такие разрушения, какие испытал
Сталинград, жестоко истерзанный огнем и металлом. Пилот умышленно снизил наш
"Дуглас", чтобы мы, его пассажиры, воочию убедились в грандиозности панорамы той
битвы, которая решила исход войны. Сталинград - я не ожидал этого! - уже курился
дымами самодельных печурок, оживленный примитивным бытом его воссоздателей, но
сам город еще находился в хаосе разрушения, а вокруг него - на множество миль -
война раскидала по балкам обгорелые остовы танков, виднелись разбросанные вдоль
насыпей скелеты эшелонов, сверху угадывались искореженные грузовики и обломки
самолетов, торчком врезавшиеся в сталинградскую землю. Я невольно вспомнил
фельдмаршала Паулюса, говорившего, что он хотел бы опять побывать в Сталинграде,
уже в новом, отстроенном, но ему, как и мне, вряд ли это удастся...
Нас, пассажиров, было немало, и вес мы понадобились на фронте, слишком далеком
от России, но слишком важном для всех нас, русских. Тут были генералы,
заслуженные партизаны, авиатехники, минеры, врачи-хирурги, опытные связисты,
целый штат переводчиков и даже гордый московский дипломат, оказавшийся моим
соседом, жестокий порицатель политики Уайтхолла.
- Черчилля, - рассуждал он, - еще смолоду так и тянет на Балканы, словно петуха
на свалку, где зарыто жемчужное зерно. Он и сейчас ведет двойственную политику
между народной армией маршала Тито и югославским королем Петром II
Карагеоргиевичем, которого держит в Каире вроде кандидата на белградский
престол, давно оплеванный самим же народом...
Я ответил дипломату, что согласен с ним:
- Но, извините, не во всем! Россия с давних времен тоже смотрела на балканские
дела слишком заинтересованно, подобно тому, как богатый сосед заглядывает в
огород бедного соседа, которому необходимо помогать. Так что тяготение Черчилля
к Балканам я понимаю - хотя бы политически.
- Понимаете? Но, позвольте, почему?
- Так сложилось... Стрелка компаса Европы, как бы сильно его ни встряхивали, как
бы ни отвлекали ее приложением к иным магнитам, вес равно будет указывать именно
на Балканы, и Черчилль это учитывает, именуя Балканы "подвздошиной Европы".
Гитлер всюду вызвал сопротивление народов, но, скажите, где он встретил самое
мощное противодействие своим планам? Только в южных славянах. И, пожалуй, одни
лишь сербы способны сражаться до последней крайности, ибо никогда не сдаваться -
этому их научила сама великая мать-история...
Над калмыцкими степями мы летели без опаски, и я припомнил, как недавно меня,
раненного, мотало здесь в разрывах снарядов немецких зениток. А теперь - тишина,
солнце, облака, впереди Астрахань; мой сосед-дипломат уже нервничал:
- Генерал, вы не боитесь летать над морем?
- А вам не вес равно, куда падать?
- Я, честно говоря, побаиваюсь...
"Дуглас" уже пронизывал жаркий воздух над Ленкоранью, близилась Персия, и мой
сосед потащил к себе чемодан:
- Коллега, как вы относитесь к пище святого Антония?
- Не откажусь от меню блаженного старца, если в его рацион не входят
сороконожки, саранча и сколопендры...
Глянув в раскрытый чемодан, я воочию убедился, что библейские святые питались
гораздо хуже наших дипломатов школы Молотова и Вышинского.
А вот и знакомый мне аэродром Тегерана. Англичане сразу предложили автобус,
чтобы наша делегация прокатилась по городу, но я решил остаться в самолете,
желая вздремнуть. Все пассажиры, и даже отчаянные заслуженные партизаны,
искренне волновались, где бы им тут, в Тегеране, отоварить московские талоны на
обед. Пилот вразумил их:
- Да идите в любую харчевню! Вы же доллары получили, так и шикуйте себе на
здоровье... А продовольственных карточек здесь нету и никто за обед стричь их не
станет.
Далее мы летели на очень большой высоте, преодолевая горные пики, но даже здесь
термометры показывали 25 градусов выше нуля, перегретым моторам нелегко было
тянуть машину в этом опасном звенящем пекле. "Дуглас" совершил посадку в
Багдаде, столице Ирака, и тут, как и в Тегеране, первая речь, которую мы
услышали, была английская. Но прежде чем англичане успели подкатить трап к
дверям фюзеляжа, выступил наш пилот:
- Товарищи, будьте бдительны! Здесь живет знаменитый "багдадский вор", которого
все мы видели в кино...
Меня в Багдаде волновало совсем иное, попутчикам я объяснил причины своего
лирического волнения:
- Вы, молодые люди, знаете Тигр лишь по урокам географии, а я помню его по
урокам "закона Божия" в гимназиях Санкт-Петербурга. Мало того, в шестнадцатом
году я должен был находиться неподалеку отсюда - в Кут-эль-Амаре, где позорно
капитулировал английский отряд генерала Туансайда...
После этого один из врачей прощупал мой пульс.
- С таким возрастом не шутят, - сказал он. - Даже мне, вдвое моложе вас, нет сил
переносить эту жарищу...
Пилот, уже бывавший в Багдаде, предложил выкупаться. Но в Тигре, переполненном
черепахами, плывущими по своим важным делам, это казалось даже опасно, мы
купались в озере Хабанийи. Дипломат нагнал меня саженками подальше от берега:
- Простите, а кем же вы были в шестнадцатом?
- Увы, всего лишь полковником.
- А сейчас?..
- Увы, молодой генерал-майор.
- Трудная карьера, - пожалел он меня. - Это надо же так: с шестнадцатого до
сорок четвертого сидели в полковниках.
Снова мы в небесах. Глядя в иллюминатор, я не радовался бесконечной желтизне
пустынь с редкими оазисами. Но я невольно вздрогнул, когда под крылом "Дугласа"
открылась зеленеющая Палестина, такая ветхозаветная. Конечно, сверху ничего не
высмотришь, но я дополнил земной мираж воображением, невольно воскрешая в памяти
"палестинский цикл" нашего знаменитого живописца Поленова... Под нами - в
знойном мареве - уже простирались Синайские пустыни, и врач, снова проверив мой
пульс, сказал, указывая на иллюминатор:
- Удивляюсь, как в этих краях могут жить люди?
- Между тем, - ответил я, - библейский Моисей сорок лет гонял своих евреев
именно в этой Синайской пустыне, чтобы вымерли все рожденные в египетском
рабстве, а остались жить только тс, кто никогда не знал оков рабства.
- Пульс нормальный... Неужели вы верите в эти глупые сказки, давно отвергнутые
нашей передовой советской наукой?
- Из уважения к вам, доктор, не стану спорить, тем более что теперь можно
любоваться дельтою Нила... Каир!
Каир в годы войны напоминал Вавилон с чудовищным смешением языков: тут было
скопище греков, евреев, австралийцев, чехов, киприотов, сербов, мальтийцев,
индусов, встречались и наши белогвардейцы, но все они дружно ругали хозяев
положения - англичан. Впрочем, мы лично не имели причин для недовольства, ибо на
аэродроме "Каиро-Вест" они встретили нас с приятным дружелюбием. Мы жили в
палатках, снабженных холодильниками, набитыми бутылками с пивом, обедали с
английскими летчиками. Эти бравые и веселые ребята с большим сомнением отнеслись
к нашему маршруту - лететь сначала до Мальты, чтобы потом из Бари садиться прямо
на свет сербских костров:
- Вы разве не боитесь лететь почти тысячу миль в сухопутном самолете над морем,
над которым не затихает война? Есть ли у вас хоть надувные жилеты, чтобы
барахтаться в них часика два-три, после чего можно смело тонуть?..
Увы, жилетов у нас не было. Под нами снова лежала пустыня - на этот раз
Ливийская, где не так давно была разгромлена армия Роммеля, танки которого,
выкрашенные в желтый цвет, нашли свою могилу под Сталинградом; все мы приникли к
иллюминаторам, желая видеть панораму великой битвы, о которой так много кричали
в Лондоне, но... пески, пески, пески. И вот, наконец, увидели море! Наш самолет
словно повис над бездной, а мы, пассажиры, невольно поежились при мысли: что
будет с нами при встрече с немецкими "мессерами"? Однако штурман, впервые
летевший над Средиземным морем, вывел нас точно на Мальту, которая сверху
казалась ничтожной горошиной, растущей посреди синего поля.
Никогда не забуду, что добрые мальтийцы, узнав о появлении русских, вывесили из
окон своих квартир красные флаги. В тавернах Ла-Валетты мы чуть не лопнули от
избытка пива всяких сортов, ибо возле дверей стояли длинные очереди жаждущих -
нет, не выпить, а только ради того, чтобы чокнуться кружкой с русским. Глава
нашей миссии справедливо решил:
- Летим в Бари! А то все здесь сопьемся...
Южная Италия переживала дни освобождения. Мы благополучно приземлились на
аэродроме в Бари. Это случилось в феврале 1944 года, а на всю дорогу от Москвы
ушло больше месяца. Я заметил, что раньше из Одессы в Бари попадали гораздо
скорее:
- Сюда ходил пароход под флагом Палестинского общества, продавая билеты по
дешевке нашим богомольцам, плывшим в Бари поклониться христианским святыням. Но
самое удивительное в том, что многие жители Бари тогда знали русский язык.
- Откуда вам это известно? - удивился дипломат.
- У меня была длинная жизнь, и не забывайте, что я окончил Академию старого
русского Генштаба, а мы, генштабисты, были обязаны знать очень многое... Иногда
даже такие вещи, какие в обыденной жизни вряд ли могли пригодиться. Но знать
надо!
Барийский аэродром был плотно заставлен союзными "дакотами", "мустангами" и
"аэрокобрами"; здесь же ютились итальянские самолеты типа "савойя", моторы
которых издавали звуки играющего аккордеона, отчего нашей молодежи хотелось
потанцевать. Нас опекали шумливые и щедрые американцы. Не обошлось и без
итальянской экзотики, включая неизменные спагетти. Но именно в Бари я впервые
вкусил от бренного тела осьминога, испытав такие же приятные ощущения, какие,
наверное, испытывает человек, которому привелось ради вежливости, дабы не
обидеть радушных хозяев, жевать старую галошу...
Нам предстояло совершить прыжок через Адриатику, чтобы оказаться среди партизан
героической Югославии. Однако начальник нашей миссии огорчил нас неприятным
известием:
- Придется ждать. Янки перехватили сигнал тревоги. Партизаны маршала Тито дважды
готовили посадочные площадки для нас, но усташи-четники перебили охрану
площадок, устроив свои ложные площадки с фальшивыми кострами, чтобы вся наша
миссия угодила в их западню. Погуляйте, товарищи...
Время ожидания я решил употребить с пользою для себя, предложив своим попутчикам
составить мне компанию.
- А что здесь смотреть? Нищета, и только.
- За нищетой Бари увидится многое. Достойна всеобщего внимания Древняя базилика
святого Николая Чудотворца и очень пышное надгробие Польской королевы Боны
Сфорца, известной отравительницы, кончившей тем, что ее тоже умертвили ядом.
- Вы здесь бывали раньше? - спросил дипломат.
- Никогда.
- Так откуда вы это знаете?
- Но я ведь учился в старой доброй гимназии, а там преподавали не только "закон
божий", как многим теперь кажется...
В один из дней американцы сообщили, что в районе Медено-Поле нам приготовили
место для посадки, и ночью можно испытать судьбу. Мы вылетим вечером, чтобы в
сплошной темени ночи разглядеть звезды партизанских костров... Моторы уже ревут,
меня торопят. Не знаю, где найти слова для выражения своих чувств, и, кажется, я
нашел их - самые верные:
Как хороши, как свежи будут розы, Моей страной мне брошенные в гроб...
Читатель, конечно, достаточно извещен о легендарной судьбе НародноОсвободительной
армии Югославии (НОАЮ), возглавляемой подлинным героем
славянского мира - маршалом Тито.
По сути дела южные славяне создали в Европе даже не "сопротивление", а
образовали целый боевой фронт против захватчиков, и Гитлер никогда не забывал
учитывать угрозу этого фронта для всего вермахта, для всей Германии.
Вплоть до осени 1943 года немцы, итальянцы и усташи провели шесть мощных
наступательных операций против НОАЮ - с танками и авиацией, причем к этому
времени югославские партизаны освободили от оккупантов уже половину всех
территорий своего государства.
Примерный подсчет времени показывает: наш герой попал в Югославию где-то в
начале марта, а 25 мая 1944 года немцы предприняли седьмое наступление, и оно
было самым страшным, самым кровавым, самым жестоким...
1. Дома и солома едома
Вот она, жизнь офицера российского Генштаба - можете смеяться надо мною, но
иногда можно и пожалеть меня...
Я отбывал домой в самом возвышенном настроении, часто поминая народную мудрость:
дома и солома едома! Не помню названия парохода, но запечатлел в памяти компанию
"Месеаджери Маритим", который он принадлежал. На столе в каюте лежала инструкция
"Как вести себя при торпедировании", - немецкие субмарины брали реванш на море
за поражение кайзера на суше. Стюарт сразу же снабдил меня спасательным жилетом,
показав, как его надувать; в этом жилете, оказавшемся очень удобным, я завалился
на койку и, прошу верить, до самой Мальты спал как убитый, ибо потрясения
последних дней повергли меня почти в летаргическое состояние. Лишь иногда я
слышал размахи бортовой качки, звонки аварийных тревог и четкую топотню ног
матросов по трапам - мне все было глубоко безразлично.
До Марселя добрались нормально, каюта на пароходе с надувным жилетом показалась
мне удобнее парижского экспресса. Граф Игнатьев не сразу узнал меня, настолько я
изменился, но потом долго говорил о бессовестном поведении французов, алчущих
русской кровушки на своих же фронтах:
- Да, мы просили у них оружие, это верно. Но Россия ни разу не снизошла до того,
чтобы клянчить французских или английских солдат для затыкания своих дыр во
фронте, хотя нашей армии было намного тяжелее, нежели союзникам...
Я в свою очередь рассказал Игнатьеву о горестном положении наших воинов под
Салониками, где из полотенец сначала крутят портянки, а потом из портянок режут
бинты для перевязывания ран; союзный Санитет ломится от изобилия медицинских
инструментов, но русские врачи используют в качестве стерилизаторов жестяные
банки из-под автомобильного бензина.
- В каком амплуа решили возвращаться в отечество?
- Для удобства лучше под видом серба...
Игнатьев вручил мне билет до Кале, откуда я должен переправиться в Англию, чтобы
плыть далее - до Романова-на-Мурмане, который протянул рельсы от Кольского
залива до Петрограда. Алексей Алексеевич предупредил, что англичане хорошо
освоили путь до нашего Мурмана, где чувствуют себя хозяевами, а консерватизм их
общества нисколько не пострадал даже после очень сомнительных успехов в
Ютландском сражении на море.
- Один мой приятель, когда ему подали телятину с желе из смородины, осмелился -
экий нахал! - заменить желе обычной горчицей, после чего в Лондоне на него
смотрели как на дикаря, желающего вкусить человечины. На этом его карьера
офицера связи при англичанах закончилась, и он сам догадался убраться домой, где
с горчицею все в порядке!
В Кале шла посадка на миноносец № 207, я - в форме сербского офицера - никаких
подозрений не вызвал. Но мне, как едущему в Англию, дали ознакомиться с
путеводителем, из которого я узнал прописные истины для всех глупорожденных.
Так, например, мне стало известно, что Англия находится на острове, что не
мешает ей играть большую роль в политике материковой Европы. Если я страдаю
морской болезнью, то в плавании через Ла-Манш придется потерпеть. Вино, гласил
путеводитель, в Англии гораздо дороже, нежели на материке, но жажду можно
утолять и простою водой. Если же вы не владеете английским языком, то пребывание
в Англии может показаться для вас утомительным... Ну, спасибо за информацию!
На северных морских путях, ведущих в Россию, недавно взорвался крейсер
"Хэмпшир", на котором британский лорд Гораций Китченер спешил в Петроград, дабы
побудить наших генералов к большей активности. В книге Джона Астона сказано:
англичане "надеялись, что присутствие этого сильного и беспристрастного человека
будет способствовать принятию разумных решений" в русских военных кругах. Я знал
Китченера как жесточайшего колонизатора, и, наверное, прибыв в Россию, он бы
навсегда запретил нам потребление горчицы. Я появился в Англии, когда вся страна
была погружена в печаль по случаю его гибели; в поезде, идущем в Портсмут, я
наслушался всяких вздорных речей от морских офицеров, для меня оскорбительных:
- Как не уберегли тайну выхода в море "Хэмпшира"? Если же русские знали о визите
к ним Китченера, не могли ли они за бутылкой водки подсказать немцам, где
удобнее расправиться с их гостем, чтобы избежать его визита в Россию?
Дикая нелепость подобных слухов была очевидна. Я плыл на родину тем самым путем,
который в войне с Гитлером оживили союзные караваны с поставками по ленд-лизу.
Думаю, нашим североморцам приходилось тут нелегко, но мое тогдашнее плавание к
родным берегам было попросту утомительно-нервозным. Англичане требовали от меня,
чтобы в случае гибели корабля я четко знал, в какой люк вылезать, в какую шлюпку
садиться, за какое весло хвататься. Паче того, ради условий секретности они все
время дурачили меня, будто наш корабль плывет в Америку. В кают-компании часто
повторялись рассуждения:
- Россия уже шатается. Наша святая обязанность - или подтолкнуть се, падающую,
чтобы она долго не мучилась, или, напротив, удержать над пропастью, благо эта
богатая сырьем держава еще может нам пригодиться... Дальний Восток более
интригует японцев, зато вот Кольский полуостров, по данным ученых, таит в своих
недрах удивительные сокровища...
Они рассуждали в моем присутствии столь откровенно, ибо я выдавал себя за
дипкурьера с корреспонденцией от Пашича к сербскому посланнику Спалайковичу.
Думаю, что хозяевам кают-компании было не очень-то приятно, когда однажды - в
конце такой дискуссии - я сказал им на английском языке:
- Качка была сильная, но ваш корабль не потерял остойчивости, ибо в его трюмах
полно артиллерии, из чего я понял, что вы решили Россию еще не толкать, а
поддерживать...
Мурманск (Романов-на-Мурмане) остался для меня в тумане, как сказочное видение;
хорошо запомнил только ряды унылейших бараков, возле которых дружно мочились
какие-то лохматые типы явно преступного вида, слишком подозрительно озиравшие
мое парижское пальто и мой чемодан из желтой кожи. Провожаемый их долгими и
алчущими взорами, я выбрался к станции, которая тоже была бараком, но здесь уже
пыхтел на путях состав из пяти вагонов с окнами, заклеенными бумажками.
Конечно, за кратчайший срок построить железнодорожную магистраль от Кольского
залива до столицы попросту невозможно, и потому пассажиры героически выносили
рискованные крены вагонов, грозившие перевернуть состав кверху колесами, а на
синяки и шишки даже не обращали внимания. На редких полустанках я видел и
создателей этой железной дороги - люто-мрачных германских военнопленных и
русских землекопов.
Первые весьма охотно объясняли мне суть этой трассы:
- Под каждой шпалой - скелет померанского гренадера. Еще канцлер Бисмарк
доказывал в рейхстаге, что все Балканы не стоят костей одного померанского
гренадера, а здесь...
Кладбище! Русские мужики говорили о том же:
- Сколько тута шпал до Питера - столь и могилок. Округ болота, хоронить негде,
так мы усопшего под шпалу какую ни на есть сунем - и далее гоним, а паровоз всех
придавит...
До самой Кеми я не вылезал из вагона-ресторана, где кухня предоставила к моим
услугам такие деликатесы, о которых я даже забыл в Европе: черная икра,
осетрина, медвежьи окорока, налимы, рябчики и куропатки величиною с цыпленка.
Петрозаводск, столица Олонецкой губернии, удивил меня музыкой духовых оркестров
на бульварах, изобилием товаров и провизии в магазинах - казалось, местные
жители совсем не ведали лишений войны. Итальянский дипломат Альдрованди
Марескотти, проезжавший через Петрозаводск чуть позже меня, тоже попал под
очарование этого волшебного города - с его особой неяркой красотой, со
множеством храмов и музеев. "За двойными стеклами окон, - писал Марескотти, -
видно множество гиацинтов в полном цвету. Несмотря на жестокий холод, мы
встречаем на улицах красивых женщин, одетых по последней моде, как в Париже или
в Риме: короткие платья, у всех прозрачные чулки..."
- Когда будем в Петербурге? - спросил я проводника.
- В Петрограде, - поправил он меня, - будем точно по расписанию - в десять утра.
Дорога славится точностью...
Что первое я заметил в военном Петрограде и чего не видел ранее в мирном СанктПетербурге?
Мужские профессии доблестно осваивали женщины. Я видел их кучерами
на козлах пассажирских пролеток, они браво служили кондукторами в трамваях,
обвешав свои груди, словно орденами, разноцветными свертками билетов, наконец,
они же сидели в подворотнях домов - их называли тогда не "дворничихами", а
"дворницами"...
Господи, помилуй Акулину милую! С непривычки мне было противно видеть женщин,
исполняющих мужскую работу.
Проходят годы, минуют столетия, люди свято хранят память о великих певцах,
славословят писателей, ставят на площадях памятники дипломатам и полководцам, но
имена шпионов, за очень редкими исключениями, пропадают втуне, и лишь немногие
из них осмеливаются оставить после себя мемуары.
Все люди, жертвующие собой во имя высших идеалов Отчизны, так или иначе, но всетаки
верят, что их имена останутся на скрижалях истории. Иное дело - офицер
разведки Генштаба, остающийся безымянным, как бы навеки погребенным в недрах
секретных архивов, куда посторонним нет доступа. Именно так! И чем долее он
никому не известен, тем больше ему славы, но эта слава тоже законспирирована,
как и сам агент разведки. История не любит поминать людей нашей профессии,
словно на них наложено гнусное клеймо касты неприкасаемых. Но, скажите, найдется
ли такой актер, который бы согласился всю жизнь играть лишь "голос за сценой",
оставаясь невидим и неизвестен публике? А вот агент разведки умышленно таится за
кулисами, желая остаться неизвестным, ибо его известность - это гибель, и для
него, разоблаченного и казнимого, нет даже парадного эшафота, чтобы народ
запомнил его лицо. Так что ему ордена и почести? Что они могут значить, если
офицер разведки не осмелится надеть их в "табельные дни" народных празднеств,
ибо он не вправе объяснить людям, за что им эти ордена получены...
Агентов уничтожают без жалости. Враги! Но иногда их умышленно уничтожают свои же
- тоже без жалости, ибо эти люди невольно делаются опасны, как носители
чудовищной информации, для государства невыгодной. Знаменитая шпионка кайзера
"фрау Доктор" (Элиза Шрагмюллер) была добита в гестапо, ибо не могла забыть то,
что забыть обязана. На могильном камне английской шпионки Эдит Кавелль,
расстрелянной немцами, высечены ее предсмертные слова: "Стоя здесь, перед лицом
вечности, я нахожу, что одного патриотизма недостаточно". Много было домыслов по
поводу этих слов, и если разведчику "одного патриотизма недостаточно", то,
спрашивается, что же еще требуется ему для того, чтобы раз и навсегда ступить на
тропу смерти? Думаю, все дело как раз в патриотизме самого высокого накала,
который толкал людей на долгий отрыв от родины, на неприемлемые условия чужой и
враждебной жизни, чтобы в конечном итоге - вдали от родины! - служить опять-таки
своей родине...
Я никогда не считал свою профессию выгодной в денежном или карьерном отношении.
В конце-то концов, будь я инженером путей сообщения или грозным прокурором, я
зарабатывал бы гораздо больше, а пойди я по штабной должности, угождая
начальству, я бы выдвинулся в чинах скорее. Но я никогда не раскаивался в
избранном мною пути, и не потому, что любил риск, вроде акробата под куполом
цирка, - нет, мне всегда казалось, что я делаю нужное для народа дело, за
которое не всякий (даже очень смелый человек) возьмется.
Я всегда был очень далек от политики, не вникал в социальные распри, не уповал
на грядущее благо революции, но, смею думать, что именно любовь к отчизне и к
справедливости ее народных заветов повела меня туда, где я должен быть, и не
кому-нибудь, а именно мне, бездомному бродяге, пусть выпадет то, что я обязан
принять с чистым сердцем...
Если угодно, эти слова можете считать моей исповедью!
От вокзала я пешком прошел до Вознесенского проспекта, где долго стоял перед
дверями своей старой квартиры, в которой меня ожидало лютое одиночество и...
пыль, пыль, пыль. Подергал ручку двери и горько рассмеялся. Пришлось звать
швейцара и городового с улицы, дабы в присутствии понятых - соседей произвести
взлом дверей собственной квартиры.
- Вы уж меня извините, - сказал я людям, когда под натиском лома и топора двери
слетели с петель. - Был у меня ключ. Был! Еще старенький. Но потерялся. Что тут
удивительного, дамы и господа? Сейчас не только ключи - и головы теряют...
Было неприятно, что в ванне лежала мертвая иссохшая мышь. Наверное, она попала в
ванну случайно, а погибла в страшных муках - от жажды, ибо краны были туго
завернуты.
Я позвонил в Генеральный штаб, доложил о своем прибытии.
Интересно, где-то я теперь понадоблюсь?..
2. Мышиная возня
Где только не приходилось спать в годы войны, но самой дикой была первая ночь,
проведенная в своей же квартире, на скрипучем отцовском ложе, где никто,
казалось бы, не мешал наслаждаться желанным покоем. Никто, кроме этой соседки за
стеною - мыши! Бедная, вот уж настрадалась она... и некому было ей помочь.
Никогда не был сентиментален, но сатанинские муки крохотного зверька, не
сумевшего выбраться из глубины ванны, ставшей могилой, были так мне понятны,
будто я сам пережил страдания этой жалкой мыши.
Вскоре меня стала угнетать неопределенность моего положения. Генштаб,
безусловно, зафиксировал возвращение своего агента, но более ничем не беспокоил.
Это меня удручало. Иногда стало мниться, что я не оправдал доверия Генштаба, что
там, в самых высоких инстанциях, мною недовольны, как простаком, а порою даже
думалось, что, останься я в Салониках, ко мне бы отнеслись с большим вниманием.
А без дела я был - как тот мышонок, который в поисках воды погиб от жажды. По
чину полковника я теперь щеголял по слякоти в новеньких галошах, как бы давая
понять нижестоящим, что эти блестящие галоши прокладывают мне прямую дорогу к
генеральским чинам...
Смешно, не правда ли? Но я тогда не смеялся.
Без вызова я сам побывал на верхне
...Закладка в соц.сетях
