Жанр: Электронное издание
Tchest
...м этаже здания Главного штаба на углу
Невского, где и без меня забот всяких хватало. Поговорив с коллегами, я с
немалым огорчением убедился, что наша агентурная разведка ныне занята не столько
разведкой, сколько борьбою с агентурой противника, умело пронизавшей наш военный
и государственный аппарат - сверху донизу, вдоль и поперек. Дело дошло до того,
что недавно в столице открыто проводилась через швейцаров подписка на помощь
сиротам-беженцам, а все собранные денежки спокойно уплывали в Берлин - на
развитие подводного флота Германии.
Разговор с начальством был для меня тяжелый и неприятный, я сорвался, нервы мои
не выдержали попреков:
- Послушайте, я ведь старался не ради того, чтобы дослужиться до галош. Если для
меня не сыщется никакого дела, я могу просить отставки, не отягощая в дальнейшем
свою судьбу тяжким бременем генеральских эполет. В конце концов я могу
довольствоваться и пенсией полковника.
На это мне было сказано:
- Во время такой ужасной войны просить об отставке могут только совсем уж
бестолковые люди.
- Так и считайте меня таковым. Я согласен на все, лишь бы не выслушивать ваших
глумливых сентенций...
В самый острый момент разговора вдруг появился Николай Степанович Батюшин и,
отвесив поклон в мою сторону, присел к подоконнику, листая какие-то бумаги.
Потом сказал:
- Вернулись? Глаза целы? Руки-ноги на месте? Ну и скажите судьбе спасибо, что
живым оставили.
- Благодарю. Но вы, Николай Степанович, появились не ради того, чтобы присыпать
мои раны солью.
- А придется! - ответил Батюшин. - Ваше имя неожиданно попало в швейцарские
газеты, в них обрисован - и довольно-таки точно! - ваш внешний портрет.
Швейцарская полиция работает на руку германской, что вас, надеюсь, никак не
обрадует.
Я уже привык балансировать на острие ножа, однако подобное сообщение меня
достаточно обескуражило:
- Когда и где меня подцепили - не знаю. Очевидно, мое имя возникло чисто
случайно... Хотя, - вдруг догадался я, - на фронте под Салониками англичане
имели немало поводов для недовольства мною, и, чтобы дезавуировать меня как
русского агента, они могли дать обо мне информацию в Швейцарию, дабы навсегда
закрыть мне пути в Германию, а заодно уж сделать из меня кусок отвратительного
дерьма.
- Похоже на правду, - согласился Батюшин. - Да, похоже. Тем более что майор
Нокс, как очевидец гибели армии генерала Самсонова, не нашел ни одного доброго
слова о вас лично. По его словам, вы занимались там всякою ерундой.
- Простите. Какой ерундой я мог заниматься?
- Нокс заметил: вы искали опору в поляках или в мазурах, всегда расположенных к
России, а вам следовало вербовать агентуру среди местных жителей - пруссаков.
- Чушь! - отвечал я. - Не вербовать же мне было разъяренных прусских мегер,
которые ошпаривали крутым кипятком наших солдат из окон. Там все население с
детских яслей воспитано в ненависти к нам, русским. Местных славян немцы
превратили в своих рабов, и тамошние юнкеры не уберутся из Пруссии, пока не
вышвырнем их оттуда...
Среди офицеров разведотдела скромно посиживал и капитан Людвиг фон Риттих,
который даже без злобы заметил:
- Любить свое отечество никому не запрещено. Мои предки вышли на Русь из той же
Пруссии, два столетия верой и правдой служили династии Романовых. Но это не
значит, дорогой вы мой, что я стану обливать вас из окна крутым кипятком.
Я постарался сохранить полное спокойствие:
- Вам легче, господин капитан, нежели мне. У вас в запасе имеется вторая
отчизна, из которой вы явились на Русь и в которой снова укроетесь, если с
Россией будет покончено. А куда... мне? - спросил я, сам дивясь своему вопросу.
Но фон Риттих оказался способным больно ужалить:
- Пока в Сербии существует полковник Апис, запятнавший себя цареубийством, вы
всегда сыщете дорогу до Белграда...
Я почему-то опять вспомнил несчастную мышь, которую так и не выкинул из ванны,
моя рука невольно вздернулась для пощечины, но Батюшин (спасибо ему) вовремя
перехватил ее:
- Господа, мы же не извозчики в дорожном трактире, где сивуху заедают горячим
рубцом. Оставайтесь благородны...
- Останемся, - сказал я, натягивая перчатки. - Но я чувствую, что наша разведка
превратилась в какую-то лавочку, и потому будет лучше, если я завтра же стану
проситься на передовую. Лучше уж погибнуть полковником с именем, нежели тайным
агентом без имени... Всего доброго, господа!
Я вернулся к себе на Вознесенский и, пересилив брезгливость, первым делом
выбросил из ванны дохлую мышь, которая высохла, став почти бестелесной. Звонок
по телефону вернул меня в прежнее бытие. Батюшин сказал:
- Я вижу, что Балканы вас здорово потрепали. Ваши нервы уже ни к черту не
годятся. Знаете, в таких случаях иногда полезно общение с умными и приятными
женщинами.
- Извините, Николай Степенович, по бардакам не хожу.
- Так в бардаках и не встретить приятных и умных женщин. А я зову вас вечером
посетить салон баронессы Варвары Ивановны Икскуль фон Гильденбандт, урожденной
Лутковской, которая в первом браке была за дипломатом Глинкой... Помните ее
портрет Ильи Репина? Во весь рост. В красной кофточке. Широкой публике он
известен под названием "Дама под вуалью".
- А к чему мне лишние знакомства?
- Я думаю, вам будет весьма любопытно взглянуть на женщину, из-за любви к матери
которой наш великий поэт Лермонтов стрелялся на дуэли с Эрнестом Барантом...
Тогда я не понял, что в разведотделе для меня готовили новое дело, почти
домашнее, дабы я малость поостыл после всего, что мне довелось испытать вдали от
родины.
- Ну, так что вы решили? - спросил Батюшин.
- Хорошо, Николай Степанович, я приду... О чем мне хоть говорить-то с этой
баронессой?
- Да она сама разговорит любого...
Вечером я появился в особняке баронессы на Кирочной улице. Знаменитая "дама под
вуалью" была, естественно, без вуали, а в ее прическе элегантно серебрилась
прядь седых волос. Я слышал, что в числе многих имений Варвары Ивановны одно,
доставшееся от мужа, было в Лифляндии, почти под самою Ригою, и называлось оно
"Икскуль", где сейчас шли жестокие бои...
- Предупреждаю, - с вызывающим юмором сказала Варвара Ивановна, - что все
баронессы в театральных пьесах - злодейки и распутницы, а во время войны все
шпионки - обязательно баронессы... Вас это не пугает, господин полковник?
- Меня давно уже так не пугали, - ответил я...
В числе многих гостей баронессы, великих артисток и сенаторов, скромных
живописцев и модных адвокатов, я не сразу заметил и Батюшина, зато был рад
увидеть в салоне Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, который очень хорошо
отозвался о хозяйке дома, как о женщине самых передовых воззрений:
- Она не только дружила с семьей Чехова, но в пятом году вызволила из
Петропавловской крепости молодого Максима Горького. Я не принадлежу к числу ее
друзей, мне просто понадобился план имения баронессы "Икскуль", возле которого
немцы ведут активное наступление. Там же, возле имения, железнодорожная станция,
и если немцы возьмут ее, то сразу перережут важнейшую магистраль Рига -
Петербург...
Комнаты салона напоминали музей, так много было в них итальянских скульптур и
живописных полотен, а во множестве женских портретов я распознавал черты самой
владелицы дома. Ее салон был украшен редкостной коллекцией старинных бронзовых
часов - буль, ампир, люисез, форокайль, и все они бессовестно выстукивали свои
мотивы, назойливо напоминая об уходящем от нас времени. Заметив мой неподдельный
интерес к старине, Варвара Ивановна пояснила:
- Я имела несчастье быть женой дипломатов, которые торопились покинуть меня,
дабы поселиться на другом свете. Многое тут осталось от них... А вы, как я
слышала, лишь недавно вернулись в Питер? Что более всего вас удивило на родине?
Если бы об этом спрашивал Бонч-Бруевич, я бы сознался, что в столице заметил
"немецкое засилье", но женщине, носившей фамилию Икскуль фон Гильденбандт, я не
мог так отвечать и высказал свое мнение о социальном разброде в обществе:
- Народ в оппозиции к правительству, министры в оппозиции к царю, Дума в
оппозиции к министрам. Мне, свежему человеку, многое кажется странным... Не
знаю, насколько это справедливо, но, как говаривал еще Бенжамен Констан, "даже
если народ не прав, правительство все равно останется виноватым". Можно лишь
гадать - чем все это закончится.
Варвара Ивановна поправила седую прядь волос с некой небрежностью, как бы
намекнув мне о своем возрасте, а следовательно, и о более глубокой ее житейской
мудрости.
- Все кончится, как в опере Мусоргского "Борис Годунов", - услышал я неожиданный
ответ дамы. - Под звоны колоколов царь умирает, народ восстает, но тут является
самозванец, и, окруженный ревущей от восторга толпой, он входит в храм, а жалкий
нищий-юродивый прозревает, становясь мудрецом, и при этом он начинает петь... Вы
разве не помните его слов?
Мне пришлось сознаться в своем невежестве:
- Признаться, баронесса, забыл.
- А вы вспомните: "Плачь, святая Русь, плачь, православная, ибо во мрак ты
вступаешь..."
- Страшно, - ответил я баронессе.
- Еще бы! - усмехнулась она. - Ежели вес началось Ходынкой, так Ходынкой все и
закончится... Сейчас, пока мы столь мило беседуем, немцы снарядами разносят мой
древний замок на станции Икскуль, и что там уцелеет - не знаю...
Я покинул салон, озвученный биением ритма уходящего времени, заодно с
полковником Батюшиным, и на улице между нами возник деловой разговор. Батюшин
рассказывал о невосполнимых потерях среди кадровых офицеров на фронте.
- Чтобы хоть как-то пополнить их убыль, началось массовое производство в
подпрапорщики и прапорщики всех более или менее грамотных и смелых солдат,
вчерашних рабочих, канцеляристов, детей лавочников и священников...
- Ну и пусть! - сказал я, думая о чем-то своем. Николай Степанович встряхнул
меня за локоть:
- Сразу видно, что вас давно не было в наших питерских Палестинах, иначе бы вы
не остались равнодушны. Пусть-то оно пусть, но случись революция, и это новое
офицерство, весьма далекое от старой кастовости, может породить таких
Бонапартов, что от Руси-матушки одни угольки останутся.
- А как бои под Икскулем? - спросил я.
- С переменным успехом, - ответил Батюшин. - Впрочем, об этом гораздо лучше меня
знает Бонч-Бруевич...
...Ныне же станция Икскуль-Икшкилс - тихое дачное место под Ригою, и пассажиры
поездов, равнодушно поглядывая в окна, никогда не задумываются, что здесь шли
страшные бои, вся земля туг пропитана кровью латышских стрелков и русских солдат
из штрафных батальонов и что именно здесь когда-то жила в древнем замке
репинская "Дама под вуалью".
3. Детская игра
Ко времени моего возвращения на родину в политике слишком обострился "румынский
вопрос", и я втайне надеялся, что скоро предстоит вернуться на Балканы, но -
совсем неожиданно - меня вдруг пожелал видеть Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич.
Первые же его слова были расхолаживающими:
- Никаких серьезных дел за кордоном пока не предвидится, а посему, милейший,
поработайте-ка на домашней кухне, чтобы не потерять присущих вам навыков...
Бонч-Бруевич занимал пост начальника штаба Шестой армии, составленной из частей
ополчения для охраны подступов к столице со стороны моря и Псковского
направления.
- К сожалению, - продолжил Михаил Дмитриевич, - в Питере меня не жалуют, именуя
"немцоедом". Причиной тому, что среди подозреваемых в шпионаже я обнаружил
немало сановных персон, занимающих высокие придворные должности... Разве вы сами
не заметили вражеского засилья в наших верхах?
- Заметил! Мало того, некоторые офицеры и генералы, носившие до войны немецкие
фамилии, быстро "русифицировались": фон Ритты сделались Рытовыми, Ирманы стали
Ирмановыми.
- Но говорить об этом опасно, - сказал Бонч-Бруевич. - Стоит коснуться этой
темы, как сразу следует нападение доморощенных либералов, обвиняющих меня в
великодержавном шовинизме и даже в черносотенстве. Однако мне все-таки удалось
сослать в Сибирь для катания тачек немало остзейских немцев, мечтающих об
"аншлюсе" Прибалтики к Германии...
Бонч-Бруевич подтвердил, что функции русской разведки растворились в насущных
проблемах контрразведки. Пока что, дабы я не сидел без дела, он просил меня
помочь разобраться в результатах хаотической эвакуации промышленности из Риги;
при вывозе оборудования заводов выявилось, что самые ценные станки были сброшены
из вагонов под насыпь, а кто виноват - не докопаешься. Запасы ценнейших цветных
металлов вообще куда-то пропали, будто их никогда и не было.
- Так спешили, что умудрились где-то утопить даже памятник Петру Великому...
Латыши держат нашу, русскую, сторону, формирования латышских стрелков показали
себя на фронте превосходно, - рассказывал Бонч-Бруевич, - но первую скрипку в
рижском концерте играют все-таки немцы... Впрочем, все это лишь предисловие, а
суть дела вам доскажет Батюшин.
Батюшин встретил меня довольно-таки мрачно:
- Тут у меня в арестантской комнате штаба сидит капитан артиллерии Пассек с
Двинского плацдарма, которым командует генерал Черемисов. Пассек явился с
повинной... сам виноват, дурак! Не желаете выслушать его исповедь?
Пассек, явно страдающий, рассказал нелепую историю. В лифляндском городе Венден
(ныне Цесис) имел жительство ротмистр фон Керковиус, дом которого славился
гостеприимством. Невзирая на "сухой закон", вин и водок всегда было в изобилии.
Офицеры прямо с передовой спешили провести вечер у Керковиуса, где их любезно
привечала хозяйка, очень приятная женщина. Конечно, за вином следовали картишки,
откровенные разговоры о делах на фронте, иногда в Венден наезжал "отвести душу"
и сам генерал Черемисов, у которого ротмистр Керковиус состоял в роли офицера
для особых поручений... Пассек рассказывал:
- По-моему, в вино добавляли какой-то дурман, ибо многие из нашей компании не
выдерживали, хотя в окопах спирт лакали, как воду. Таких оставляли отсыпаться до
утра, а утром они объявлялись должниками в карточном проигрыше. Вестимо, никто
не смел возражать, потому что ни бельмеса не помнил. Так случилось и со мною. Я
понял, что мне не отыграться, хотя специально навещал Керковиусов в надежде
"сорвать карту".
- Сорвали? - спросил я.
- Напротив, еще более запутался в долгах. Но при этом у меня возникли некоторые
подозрения, - признался Пассек.
- Какие? - допрашивал я. - Считайте, что вы попали на прием к врачу-венерологу,
перед которым не стоит стесняться.
В глазах Пассека блеснули слезы.
- Мне стыдно, - сказал он, - даже очень стыдно... Когда все офицеры засыпали
мертвецки пьяные, жена Керковиуса - внешне вполне пристойная дама! - проверяла
их полевые сумки, даже рылась в офицерских бумажниках.
- Но денег, конечно, не брала?
- Нет. Деньги ее не волновали.
- А с каких пор вы знаете ротмистра Керковиуса?
- С начала войны. Еще с Либавского плацдарма.
- А его жену?
- Она появилась при нем тогда же...
- Какова ваша задолженность? - вмешался Батюшин.
- Страшно сказать. Уже под восемь тысяч рублей, или...
- Что "или"? - вдруг рявкнул Батюшин.
- Или передать план расстановки батарей возле станции Икскуль, где развернулись
бои. Понимаю, что я достоин презрения. Что делать - не знаю. Помогите... такой
позор...
- Ясно! - пресек его стенания Батюшин, выкладывая на стол пачки денежных
купюр. - Карточный долг - это долг чести, даже дурак понимает: если проиграл -
расплачивайся...
- Поедете в Венден? - спросил Батюшин, когда Пассека снова увели в арестантскую
комнату.
- Это же детская игра, - ответил я. - Достаточно одного жандарма, чтобы
Керковиусы оказались в Сибири... Впрочем, давайте мне этого несчастного капитана
Пассека, поеду вместе с ним, заодно он меня и представит.
- Представит вас командиром Шестнадцатого стрелкового полка, прибывшего на
пополнение. Заодно под видом интендантского чиновника с вами поедет военный
юрист Шавров.
- Вы думаете, один я не могу разорить это гнездо?
- Нет, а Шавров мастер производить обыски...
Шавров, уже пожилой человек, я и Пассек дневным поездом отъехали в "Ливонскую
Швейцарию", где меня нисколько не могли тешить красоты древнего Вендена, зато я
заранее переваривал в своем желудке немалую порцию оливкового масла, которое
помогло бы мне нейтрализовать винный дурман.
- Не дрожите, будто к вам подключили провода высокого напряжения, - заметил я
Пассеку. - Умели грешить, так умейте расплачиваться, если вы офицер и еще не
потеряли чести.
- Извините. Я не знаю, как вести себя.
- С нами? Как можно проще.
- Нет, не с вами, а с мадам Керковиус.
- Проще простого, - надоумил его Шавров. - С самым нахальным видом вручите этой
халде деньги, а потом ведите себя как обычно. Коли угодно, так продуйтесь снова
на восемь тысяч! Наша контора давно обанкротилась и расходов не считает...
Навстречу нашему поезду медленно ползли длинные составы с оборудованием рижских
заводов, в них же ехали горемычные семьи латышских рабочих, не желавших
оставаться "под немцем". Проселочные дороги, ведущие к Двинску, были забиты
беженцами и подводами с их имуществом, что очень живо напомнило мне отступление
сербов. В Венден поспели к вечеру. Пассек указал дом на Плеттенбергской улице,
где царило шумное веселье. Моя полевая сумка не таила в себе ничего секретного,
но в нагрудном кармане походного френча лежала диспозиция для моего полка с
указанием сроков начала его развертывания. Среди множества подписей под
документом легко угадывалось факсимиле командующего Шестой армией генерала Фан
дер Флита, которое с легкостью базарного фокусника подделал сам Батюшин. Изнутри
дома Керковиусов слышались вздохи граммофона, нетрезвые голоса банкометов. Со
стороны недалекого фронта автомобили подкатывали офицеров, еще грязных после
окопов, но желавших в винном и картежном обалдении забыться от военных невзгод.
Шавров присел в уголочке, даже незаметный в тени громадного фикуса, а я
проследил, как Пассек вернул долг хозяйке дома, и женщина, хорошо владевшая
собой, ничем не выразила огорчения от того, что "птичка" так легко вырвалась из
ее "когтей".
Я был представлен даме, и тот же Пассек вполне к месту намекнул, что с прибытием
моего полка возможны перемены в боевой обстановке у станции Икскуль. При этом я
выразительно похлопал себя по нагрудному карману френча:
- Господин капитан Пассек прав - мой полк, составленный из резервистов
столичного гарнизона, отступать не станет.
- Желаю успеха, - отозвалась мадам Керковиус.
По расширенным зрачкам красавицы я догадался, что она уже достаточно взбодрила
себя хорошею дозой кокаина. Пассек, оглядевшись среди гостей, вслух заметил
отсутствие ее мужа, и женщина пояснила, что муж вернется позже - заодно с
генералом Черемисовым. Я постоял в сторонке, оценивая общую картину дешевого и
малоприглядного веселья. "Сухой закон" здесь был не в чести, толстая служанка
Хильда обносила гостей винами и закусками.
Шавров совсем затерялся в листьях громадного фикуса, только огонек его папиросы,
вспыхивавший в потемках, будто сигнал мне о его непрестанной бдительности. Я
взял с подноса рюмку водки, искоса наблюдая за хозяйкой дома, сидящей на диване
с видом прожженной "львицы". Мне отчасти были знакомы шаблонные повадки немецких
шпионок, подготовка которых к роли соблазнительниц была очень схожа с той
"школой", что проходили высокооплачиваемые проститутки для фешенебельных
борделей. За картежным столом возникла ссора, я прикрикнул:
- Господа, ведите себя пристойно. Вы здесь не на конской ярмарке, а между нами
находится обворожительная женщина...
На диске граммофона сменили пластинку, и комната наполнилась повизгиванием
кафешантанной певички:
А я люблю военных!
Военных - дерзновенных...
Керковиус в томной позе перекинула ногу на ногу, покачивая носком туфли, -
словно метроном, отбивающий ритм музыки:
- Вы смутили меня, господин полковник... так смотрите! Я пожалуюсь мужу. Он у
меня страшный ревнивец...
Легко поднявшись с дивана, она провела меня в отдельную комнату, где возле
буфета Хильда перетирала стаканы.
- У меня есть бутылка чудесного вина, - сказала Керковиус, присаживаясь подле
меня за низенький столик. - Хильда, проверь двери, чтобы сюда не совались пьяные
рожи...
Не знаю, какую роль сыграло оливковое масло, но удар алкоголя с дурманом был
столь силен, словно меня по затылку огрели оглоблей. Я еле ворочал языком, решив
отдаться во власть событий, и, как последний забулдыга, уронил голову на стол.
Впрочем, сознание не покинуло меня, я слышал:
- Хильда, загороди нас от окна...
Осмотр моей полевой сумки ничего ей не дал, зато из нагрудного кармана с нежным
шелестом был извлечен секретный пакет, и Керковиус, уходя, строго наказала
Хильде:
- Не отходи от окна, чтобы его не видели с улицы...
Мне оставалось ждать, когда она вернется. Ожидание затянулось, я и пришел к
выводу, что копировальная фототехника у Керковиусов не самой лучшей берлинской
марки. Наконец моя дульцинея вернулась и, вложив пакет с приказом в карман моего
френча, была столь заботлива, что даже застегнула на мне пуговицу. Только теперь
я оторвал голову от стола.
- Работа вполне профессиональная, - сказал я, - за которую вам, фрау Керковиус,
наверное, хорошо платят...
Хильда с криком метнулась к дверям, но они уже были заперты снаружи. Я понял,
что Шавров не сидел без дела, однако где же он сам? Молчание затянулось.
Керковиус, чтобы выгадать время, нужное для обдумывания обстановки, медленно
вытаскивала папиросу из моего раскрытого портсигара.
- Обычное дамское любопытство, - сказала она.
Но в этот момент из потаенной комнаты, где скрывалась подпольная
фотолаборатория, вышел торжествующий юрист Шавров, на вытянутой руке он держал
еще мокрую фотокопию секретного приказа, изъятую им из раствора фиксажа.
- Подобное дамское любопытство, - возвестил он, - карается всего лишь восемью
годами каторжных работ... Сущая ерунда!
У мадам Керковиус прорезался грубый голос:
- Этот бандитский налет дорого вам обойдется... я буду жаловаться Фан дер Флиту
и генералу Черемисову.
С улицы раздался гудок автомобиля, возле дома погасли фары штабной машины,
освещавшие Плеттенбургскую улицу.
- Как по заказу! - сказал я. - Кстати прибыл генерал Черемисов с вашим супругом.
Велите своей многоопытной служанке, чтобы она не дергалась, а сидела, держа руки
поверх стола.
Шавров открыл дверь в гостиную, где шла игра в карты и царило пьяное веселье
офицеров, но сам остался в буфетной, чтобы женщины не вздумали выскочить в окно.
Я появился в гостиной как раз в тот момент, когда из сеней входил плотный
здоровяк генерал Черемисов, движением плеч скидывая шинель на руки своего
адъютанта Керковиуса. Тот принял шинель с плеч генерала, уже отыскивая на
вешалке свободный крючок.
Меня даже прознобило. Но... сомнений быть не могло!
Керковиус, сопровождавший Черимисова, был не кто иной, как майор фон Берцио,
когда-то схваченный мною на границе в Граево, а потом разоблачивший меня в
Кенигсберге.
- Добрый вечер, господа! - басом произнес Черемисов.
Берцио увидел меня - наши глаза встретились.
Без секунды промедления опытный немецкий агент с размаху набросил на голову
Черемисова его шинель, и генерал беспомощно взмахивал руками, силясь
освободиться от нее.
В руке Берцио тут же сверкнул револьвер.
- На память... тебе! - выкрикнул он.
Пуля вжикнула под моим локтем, а Берцио исчез в темноте коридора, выводящего в
уличный сад. Одним ударом я опрокинул на пол тушу Черемисова и, перепрыгнув
через него, болтающего ногами в сапогах со шпорами, выскочил в коридор.
В раскрытых дверях - четкий силуэт убегавшего Берцио.
- На! На! На! - трижды выкрикнул я, стреляя...
Когда он упал, я еще постоял над ним, наклонившись, и, помнится, дулом
револьвера расправил ему роскошные усы. Сомнений не было - да, передо мною лежал
он, именно он. Я вернулся в гостиную, где после серии выстрелов все мигом
протрезвели и теперь смотрели на меня с некоторым испугом.
- Господа! - объявил я. - Ваше казино прогорело, советую разъехаться по своим
частям. Но прежде я позволю себе составить список присутствующих, отметив звание
каждого.
- А это еще зачем? - стали галдеть офицеры.
- Затем, - пояснил я, - что своим пребыванием в грязном притоне вы нарушили
правила благородного поведения, и всем вам предстоит суд офицерской чести.
Полковников разжалуют в подполковники, подполковники станут капитанами, капитаны
штабс-капитанами, а штабс-капитанам предстоит снова служить поручиками...
Господин Пассек, где вы? Идите сюда. Прошу вас к столу, и сразу начинайте
составлять список.
Командующий боевым Двинским плацдармом наконец-то выпутался из шинели, которую в
ярости разодрал кавалерийскими шпорами. Вскочив на ноги, Черемисов начал орать
на меня:
- Это мы еще посмотрим... морда жандармская! Привыкли трепать честных людей, и
даже на фронте легких лавров взыскуете? Не выйдет... хамло! Известно ли вам, что
я только вчера из Могилева, где обедал подле его величества?
В дверях появился невозмутимый юрист Шавров:
- Не спорьте. Суд будет справедлив, и, лишившись эполет генерала, вы можете
ездить в Могилев и далее... обедать.
Офицеров переписали, затем по одному выпускали из притона. И каждый из них на
пороге дома Керковиусов тщательно обходил труп убитого Керковиуса-Берцио,
который глядел на своих вчерашних партнеров пустыми стеклянными глазами, а в
раскрытом рту мертвеца ярко поблескивала золотая коронка.
- Вы, наверное, из "Правоведения"? - спросил я Шаврова.
- Нет окончил Военно-Юридическую академию.
- Почти коллеги! Я ведь в юные годы был "чижик-пыжик", но ни Спасовича, ни Кони
из меня не получилось.
- Сожалеете? - усмехнулся Шавров.
- Да как сказать... В компетенцию военного человека тоже ведь входят вопросы
милосердия и возмездия. Кстати, очень ли плакала мадам Керковиус, когда услышала
мои выстрелы?
- Совсем нет. Сразу понюхала кокаину, после чего глаза у нее стали громадные,
как у кошки, завидевшей собаку....
Я позвонил в жандармское управление Вендена:
- Выезжайте на улицу магистра Плеттенберга.
...Закладка в соц.сетях
