Жанр: Электронное издание
Tchest
...вичем следует
быть осторожным, ибо он находит особое удовольствие от перлюстрации писем
офицеров Генштаба, но я, помнится, утешил Энкеля ответом, что перепискою не
грешу.
В разговоре с Янушкевичем я высказал сомнения:
- Пока что я имею хомут, нс имея лошади. Налаживать разведку вслепую, не имея
агентуры, дело трудное. На доверие немцев Восточной Пруссии нельзя рассчитывать,
ибо, как вы сами догадываетесь, нас не встретят цветами.
- Вы же служили в погранстраже Граево, - сказал Янушкевич, проявив
осведомленность в моей биографии. - Попробуйте наладить связи с местными
контрабандистами.
- Простите, - отвечал я, - но прокурору, карающему вора, не следует прибегать к
помощи воровского жаргона. Откуда мы знаем? Вербуя контрабандистов, можно ли
быть уверенным, что они, часто бывая в Восточной Пруссии, уже давно завербованы
германской разведкой, и согласятся стать "герцогами", чтобы получать от немцев
марками, а от меня - рублями... Нет уж! - сказал я. - С этой сволочью не стоит
связываться, дабы сохранить чистоту мундира.
Янушкевич напомнил мне, что в таком "грязном" деле, как шпионаж, отбросов нет -
есть только кадры.
- Верно! - согласился я. - Но меня взяли в разведку Генштаба не из отбросов
общества, ночующих под мостами Обводного канала. Единственное, что могу сделать,
так это привлечь к работе поляков или Мазуров, населяющих Пруссию с давних
времен, благо сейчас их древняя столица Эльк (нынешний город Лык) открывает нам
дорогу в Пруссию.
- Прусские мазуры - лютеране, - возразил Янушкевич.
- Но они же и славяне, порабощенные крестоносцами, мазурам выпала участь наших
ливов и эстов в Прибалтике.
- Воля ваша, - отвечал Янушкевич...
С удовольствием кота, поймавшего мышь, он открыл секретный сейф своего кабинета.
Я считал его умным человеком, но он удивил меня глупостью, когда с таинственным
видом извлек наружу роскошный бювар с казенной надписью: "Дело № 00001. МАРИЯ
СОРРЕЛЬ". В бюваре хранилась фотография голой женщины, которая, лежа в постели,
вздымала за здравие мужчин бокал с вином. Я не был бабником, даже возмутился:
- Помилуйте, при чем здесь эта дешевая порнография, если речь у нас идет о
серьезных делах?
Янушкевич с тем же удовольствием кота плотоядно обозрел на фотографии сочные
прелести красотки.
- Вы, - начал он, - напрасно ополчаетесь противу жандармов, взявших в свои
опытные руки дело фронтовой разведки. Как видите, жандармы тоже даром хлеба не
едят. Именно они раздобыли не только эту карточку, но им удалось даже составить
список господ офицеров Первой армии, имевших удовольствие "употребить" эту даму.
А в конце этого списка, - сказал Янушкевич, показав и сам список, - мы видим
"желтую опасность" со стороны самого генерала Ренненкампфа.
- Напомните, как зовут эту женщину?
- Мария Соррель.
- Француженка?
- Таковой считается.
- А вы уверены в этом? - спросил я, и мне стало тошно. - Вы меня извините,
Николай Николаевич, но это еще не разведка. Если мы станем коллекционировать
фотографии всех красивых б..., так нам не совладать с разведкой противника и уж,
конечно, трудно наладить свою Разведку.
Янушкевич с огорчением захлопнул бювар.
- Повезло же Павлу Карлычу... на старости лет! Хороша его Гильза Патроновна,
хороша. А на меня вы напрасно обиделись, - построжел Янушкевич. - Этой
фотографии придал немалое значение не только главнокомандующий, его
императорское величество тоже высочайше оценил вкус Ренненкампфа. У вас же, я
вижу, иной вкус?
- Мне импонирует красота Надежды Плевицкой.
- Так у нее пасть, как у лягушки. Когда она разинется так будто сейчас тебя
проглотит...
"Дурак ты дурак", - подумал я, поднявшись, чтобы откланяться. Мне стало ясно,
что налаживать фронтовую разведку будет трудно. В 1918 году, когда Янушкевича
арестовали, он был пристрелен конвоирами, и мне, при, знаюсь, не стало его
жалко. Не жалел я потом и генерала Ренненкампфа, как не жалел и его Гильзу
Патроновну эту Марию Соррель!
С началом войны среди офицеров появилась глупая мода - украшать себя разными
побрякушками, чтобы произвести впечатление на слабонервных женщин. Идет бывало,
офицер, весь опутанный ремнями портупеи, при шпорах, а сам обвешался
револьвером, биноклем, фотокамерой "кодака" и даже свистком для поднимания
солдат в атаку, - смотреть страшно! Я, конечно, этим барахлом не увлекался, мои
сборы на фронт были скромнее: купил десять банок мясных консервов у Елисеева,
обзавелся пачками кофе и табаку - этого пока хватит...
До сих пор я не распознал взаимосвязь событий, возникших после моих бесед с
Базаровым и Янушкевичем. В кармане мундира уже лежал билет на варшавский
экспресс, когда - совсем неожиданно! - со мною пожелал встретиться А. И. Гучков,
слишком авторитетный в политических кругах Думы как один из лидеров кадетской
партии. Поначалу я расценил его желание совсем иначе: Гучкова я чуточку помнил
еще по англо-бурской войне, в которой он, как и я, участвовал добровольцем; я
отделался тогда пленом, а Гучков тяжелым ранением...
Александр Иванович обеспокоил меня по телефону:
- Вас не затруднит короткая встреча, скажем, на Стрельне. С вашего соизволения,
со мною будет Николай Виссарионович Некрасов, тоже думец и мой соратник.
Я согласился, хотя к политическим говорунам относился так-сяк. Бранить кадетов
могут только праздные люди, ибо ловкачество входит в их партийную программу так
же естественно, как желание человека обедать. Мы встретились в ресторане
"Стрельна". Некрасов, знакомясь, почему-то не заикнулся о своем политическом
кредо, представившись "профессором Томского университета по возведению мостовых
конструкций". Мне это было безразлично даже в том случае, если бы он назвался
"ученым по изготовлению кислых щей". Мы уселись за столик, ведьма-цыганка,
качнув в ушах громадными серьгами, запела низким, страдающим голосом: "Слышишь
ли, разумеешь ли?.."
Я слушал и разумел, а Некрасов напомнил нам о "сухом законе", обязательном для
всех:
- Коньяк подают только под видом чая в стакане, который надо помешивать
ложечкой...
Гучков вдруг пылко заговорил, что война возникла совсем не потому, что была
необходима России или Германии:
- Все гораздо проще! Стрела сорвалась с тетивы не потому, что ясна цель, а
просто потому, что руки политиков устали держать тетиву в долгом напряжении. Но,
поверьте, в мире есть еще надполитические и наднациональные силы, способные
организовать человеческий материал в наилучшем общественном порядке.
- Это... - намекнул я, нарочно запнувшись.
- Это... - не решился Гучков сказать открыто.
- Смелее! - прикрикнул я. - Догадываюсь о тайном сообществе людей с
благожелательными намерениями... Не так ли?
- Примерно так, - кивнул Гучков.
Не требовалась ума палата, чтобы сообразить, в какую шайку меня завлекают. Ясно,
что оба думца желали бы втянуть меня в свои масонские плутни, в которых
загробная мистика настояна на густых дрожжах тайной политики. Я ответил:
- Знаете, из кабака не идут в церковь, а из храма Божия не станут шляться в
кабак. Паче того, вы, господа, и ваша ложа являетесь лишь филиалом известной
французской фирмы.
Об этом я был извещен достаточно точно.
- Неправда, - тихо возразил Гучков, - мы уже давно порвали с гегемонией
французских масонов, ибо у нас, у русских, своя программа, более широкая...
поверьте мне! И шкура у нас покрепче, самой высокой выделки - почти дубленая.
- Жизнь в России и без того сложная, - отвечал я, - так стоит ли осложнять ее
розенкрейцерскими выкрутасами времен Очакова иль покоренья Крыма? Сейчас
война, - Рассудил я, - и Екатерина Великая правильно сделала, что во время войны
со шведами и турками пересажала своих масонов за решетку, чтобы не вредили
своими связями с врагами России.
- Вот мы и добиваемся... мира, - ляпнул Гучков.
- А зачем вам понадобился мир? - спросил я.
- Чтобы не было войны.
- У нас получается детский разговор. Но я всегда был далек от пацифизма. Не
Россия напала на Германию, а Германия напала на Россию, в таких случаях мне,
русскому офицеру, надо воевать, а не думать о символическом значении
треугольника или "Розового креста" мальтийского рыцаря Кадоша...
Некрасов словно очнулся от сладкой дремоты:
- Видно, вы начитались Тиры Соколовской, которая с того и кормится, что не умеет
разгадать, сколько будет дважды два... Между тем все гораздо сложнее!
Интернациональная надстройка масонов всего земного шара способна разрушить
узкополитические козни продажных правительств.
На этот вызов я решил не отвечать.
- Вы, я вижу, плохо относитесь к нам, политическим лидерам будущей России? -
напрямик спросил Гучков.
- А почему я должен относиться к вам хорошо? Почти все политики, наобещав целый
короб всяческих благ, молочные реки и кисельные берега, потом до самой смерти
объясняют народу, что они хотели сделать и каковы причины, помешавшие им
исполнить свои обещания. Между тем полнота политической власти не всегда влечет
за собой и полноту ответственности.
- Вы... монархист? - вдруг спросили меня.
- Неубежденный. Всегда был далек от людей, которых еще протопоп Аввакум именовал
"шишами антихристовыми", и я приму любой строй, лишь бы он был угоден народу.
- Может, вам близки замыслы социалистов?
- Тоже нет, - отвечал я. - Социалисты требуют распределения жизненных благ из
принципа "всем поровну", но я сторонник древней латинской формулы: "каждому
свое".
Некрасов молчал, но почему-то - даже молчащий! - он казался умнее Гучкова, и я
повернулся к Некрасову:
- Вы ошиблись во мне... Что честно, то не таится света. А что несет зло, то
прячется в потемках. Если бы помыслы масонского братства были столь чисты, так
они были бы всем известны. Ведь не желают быть тайными "Общество народной
трезвости" или "Союз взаимопомощи зубных врачей". Извините, господа. Я уже дал
присягу, входя в состав русской армии, и вторую клятву давать не намерен. Честь
имею.
Гучков с Некрасовым переглянулись, и по их взглядам я понял, что в конце
разговора мне удалось поставить мирную точку. Кажется, я все решил правильно. Но
я никак не мог предполагать, что этот витиеватый разговор обернется трагедией
для меня через три года, когда Гучков станет моим военным министром, а потому он
с превеликим удовольствием сделает из моей бравой личности последнее дерьмо
собачье...
Уже через день я был в Варшаве, похожей на переполненный госпиталь. С
театральных афиш красовалась опереточная Люцина Мессаль, обещавшая передать
доход с концерта в пользу увечных русских воинов. Накоротке я повидался с
Николаем Степановичем Батюшиным, попросив у него казенный автомобиль.
- Вы сразу на фронт? - спросил он меня.
- Но прежде загляну на Гожую улицу.
- Зачем? - удивился Батюшин.
- А вдруг мне откроет двери пани Вылежинская?
- Не надейтесь. Она уже посажена нами в тюрьму.
- Вот как? На какой срок?
- Этого ей хватит, чтобы состариться.
- В чем же моя "жена" провинилась?
- Вернувшись из Италии, попалась на контактах с Юзефом Пилсудским, который
сейчас в Вене создает польский легион "Стрелец", направленный против нас -
против России, мечтая о возрождении "Великой Речи Посполитой" - от моря до
моря... Так что забудьте навсегда об этой Гожей улице.
Я поехал по следам Второй армии генерала Самсонова, уже нацеленной для удара в
подвздошину Восточной Пруссии.
Россия была обязана спасти Париж...
3. Двумя клиньями
Старое еще не сдавалось новому, наши генералы негласно делились на
"огнепоклонников" и "штыколюбов". Первые уповали на массированный огонь, вторые
- на молодецкое "ура", памятуя об известном афоризме Суворова: мол, пуля - дура,
а штык - молодец... Штыколюбы не слишком-то жаловали громы пулеметов, вспоминая
слова знаменитого Драгомирова:
- Чтобы укокошить человека, достаточно и одной пули. Но зачем всаживать в него
десяток пуль сразу, если его можно прикончить одним точным выстрелом...
Вообще-то нет ничего труднее - писать о войне, и тут даже не знаешь, кому верить
- историкам или очевидцам оставившим мемуары. Авторы воспоминаний, на своей
шкуре испытавшие, каково им было, доносят до нас боль своих ран и свои личные
эмоции; порою они пишут столь выразительно, словно от них, авторов, зависела
судьба всей войны. Винить их за это не стоит, ибо солдату всегда кажется, что
его рубеж - самый главный, а враг обрушил свой главный удар именно на него.
Личные впечатления в таких случаях затемняют главное.
Историки, сами не воевавшие, пишут иначе. В тиши кабинетов нет особых эмоций,
кроме одной - оправдать победителя (своего) и на чем свет стоит разругать
побежденного (чужого). Справедливость иногда отступает перед натиском "квасного"
патриотизма. Стиль же писания научных монографий иной; читатель с трудом
выкарабкивается из соотношения цифр, и, не имея высшего математического
образования, он в них и погибает, как в трясине. Зато красноречиво звучат
нумерации частей, названия никому не ведомых речушек и деревень, в голове
возникает шурум-бурум оттого, что 13-й полк занял позицию раньше срока, а XIII
дивизия не успела выйти к рубежу вовремя. Бывает и так, что историк, подгоняя
события под современные настроения, из поражения делает победу и, наоборот,
победу врага он превращает в постыдное поражение.
Август 1914 года... Мое мнение о тех днях: беспорядок и путаница рождались не в
окопах, а в высших инстанциях, и чем выше стоял начальник, тем больше хаоса он
порождал; русский солдат нес главные потери даже не в атаках, а при отступлении.
Когда же солдат бежит, офицеры пускают в лоб себе пули, а с плеч генералов
срывают погоны... Полно всяких эмоций!
В любом случае солдат, выбравшийся из кошмара боев, всаживает штык в землю и
говорит с предельной ясностью:
- Сволочи! Предали... нажрали себе морды, как бураки, а мы пять ден не жрамши.
Рази ж это война? Убивство...
Тоже эмоции. Достоверные. Но в монографиях для них не хватает места. Историк
мудро погружен в кабалистику дат и цифр, выводы им заранее сделаны. Но, как
говорил наш маршал Жуков, нельзя судить о войне только со своей колокольни -
надо взглянуть на себя и глазами противника. Всякий актер мнит о себе, что он
красавец, но иногда полезно выслушать и мнение публики, то аплодируют, то
свистящей... Да, нет труднее занятия - быть баталистом!
Знаменитого "чуда на Марне" еще не было, а потому Франция каждодневно требовала
от русских "чуда в Пруссии", чтобы Россия не забывала о союзническом долге,
обязанная оттянуть от Парижа часть немецких сил...
Я проезжал знакомые места, напомнившие мне пограничную молодость, с поляками
говорил на их языке, и все они, как я мог заметить, от души желали побед нашей
армии. Батюшин снабдил меня в дорогу целым ворохом немецких газет, взятых у
пленных, и я с немалым удивлением читал, что русскую армию сравнивают с ордами
Чингисхана, желающими поработить мирную и культурную Германию. В сообщении из
Франкфурта-на-Майне говорилось, что в этом городе уже нашли приют первые
беженцы, прусские аристократки, взывающие лично к германской императрице, чтобы
она своим авторитетом повлияла на военных, обязанных отстоять их древние замки,
уютные фольварки и богатые фермы. В газетных карикатурах русские изображались
косоглазыми уродами с волосами до плеч, на остриях казацких пик они поджаривали
чудесных немецких младенцев.
Шофер, молодой парень, недавно призванный из запаса, гнал автомобиль по дороге
на Пултуск. Он уже возил на фронт штабных офицеров, по себе знал, что творилось
в Пруссии, куда недавно вошла Первая армия генерала Ренненкампфа.
- Грабят много? - спросил я его.
- А чего там грабить? Комод или трюмо на себе ведь не потащишь, - отвечал он,
смеясь. - Вот один наш дурак шелковую обивку спорол с мебели, портянок себе
наделал. Ну, как водится, получил по морде... А там, у немцев, и грабить не
надо. Войдешь в дом - все открыто; сыр, колбаса - это пожалуйста. Зато хлеба не
найдешь. Одни булки. Наши ребята, особо из крестьян, без хлеба прямо звереют.
- А что же хозяева? Разве не звереют, наблюдая, как вы портянки из шелка
крутите, их колбасу с сыром жрете?
- Ха! - воскликнул шофер. - Да там хозяев и не ночевало. Все драпанули так, что
весь скот остался непоен, некормлен. Свиней там - туча, и все жрать просят.
Визжат.
- А как же ландштурм? Партизаны есть ли?
- Одного поймали. Пьян хуже сапожника. Залез на колокольню с ружьем и давай
палить по нашим. Ну, ссадили его. Вмиг протрезвел. Отобрали ружье, дали хорошего
тумака - и все.
Впоследствии я сам убедился, что наше командование вело себя с немцами чересчур
либерально. Пултуск поразил меня невозмутимой провинциальной тишиной, даже
городовые куда-то попрятались. Над городом нависала вязкая отвратительная жара.
Возле древней синагоги, которая почти вросла в землю, словно надгробье, я зашел
в убогий ресторанчик, где полно было жирных мух, отчаянно бившихся с налету в
оконные стекла, а выводок тощих кошек встретил меня просительным "мяу". Из
соображений брезгливости я ограничил свой обед вареными яйцами, а когда покинул
ресторацию, мой автомобиль был окружен еврейскими детьми, между ними шустро
сновали дремучие еврейские старцы в ермолках.
- А ну, цадики, - прикрикнул я. - Расступитесь...
Как и следовало ожидать, на бортах автомобиля я сразу разглядел таинственные
знаки "пантофельной" почты, знакомой мне еще по службе на Граевской
погранзаставе. Я тут же велел шоферу стереть их дочиста, учинив ему выговор:
- Разве ты знаешь, что тут намалевано? Может, в Сольдау только и ждут, чтобы
узнать свежие новости...
Следующая остановка - в городке Прасныше, который возвестил о себе зловонием
кожевенной фабрики, ощутимым издалека. Здесь временно разместился резерв Второй
армии, которая уже была на марше, буквально погибая в глубоких и зыбучих песках
бездорожья. На выезде из города я увидел наспех раскинутый походный госпиталь, к
большому шатру под флагом Красного Креста тянулась длинная солдатская очередь.
- Что тут происходит? - спросил я из автомобиля.
Последний в очереди солдат охотно пояснил:
- Так что, ваше высокоблагородие, всем нам тиф от холеры прививают, а оспой,
слава Богу, уже переболели...
Конечно, над темным человеком можно и потешаться, но иногда стоит и пожалеть
таких "детей Отечества", которые у себя дома знали одно лекарство - верхний
полок в родимой баньке.
Ехали дальше. Но, после того как были стерты знаки "пантофельной" почты, я
испытывал сумбурно-неприятное ощущение, будто уже нахожусь под негласным
надзором...
- Стой! - заорал я шоферу, как бешеный.
Автомобиль замер. Перед нами, совсем близко за поворотом, прямо посреди шоссе,
строился в железный порядок батальон немецкой инфантерии. Хищно торчали шлемов
"фельдграу", обтянутых серою парусиной, блестела новенькая амуниция, сверкали
бляхи на поясах. С ними Бог! Тут шофер захохотал:
- Фу, как вы меня напутали.
- Да я и сам, братец, перепутался.
- Это ж - пленные. Передых делали, а теперь их дальше погонят... тудыть, где
волков хорошо морозить.
Только теперь я заметил наших конвоиров, по-хозяйски гулявших вдоль строя
пленных. Немецкие унтер-офицеры по праву заняли места во главе колонны, сплошь
обвешанные гирляндами толстых свиных сосисок, два фельдфебеля держали под
локтями круглые головы жирного прусского сыра.
- Трогай, - велел я шоферу...
Автомобиль медленно катил вдоль строя военнопленных, которые вполне равнодушно
смотрели на меня, а я пристально вглядывался в их лица. Хотелось верить, что я
неплохой физиономист и, казалось, угадываю: вот, наверное, баварец, тоскующий по
кружке крепкого "мюншенера", вот долговязый пролетарий из рабочего Веддинга, а
этот коротышка в очках сидел, может быть, в канцелярии, угождая начальству.
Разные и в то же время поразительно одинаковые, какими их сделала серая
униформа, а дисциплина сплотила всех в чеканном строю даже здесь - под охраною
русских конвоиров. Каюсь, в этот момент я не хотел видеть в них заклятых врагов,
а только людей... обычных людей, вырванных войною из привычного уклада жизни.
И вдруг - совсем неожиданно - мне вспомнился тот безграмотный парень-солдат,
стоящий в очереди на прививку. Врачи прививали ему "тиф от холеры", а вот этим
немцам, глядящим на меня, смолоду прививали страшную вакцину войны против мира.
Я перестал смотреть на них и сказал шоферу:
- Ты можешь ехать побыстрее?..
Теперь по существу дела. Не помню, кто мне это Рассказывал, но история была
широко известна в офицерских кругах русской армии. Случилось это в русскояпонскую
войну, когда Самсонов, лихой кавалерист, окончивший Академию Генштаба,
командовал бригадой в Сибирской казачьей дивизии. Как раз было время жестоких
боев под Мукденом. Прямо из атаки, еще не остывший от ярости боя, Александр
Васильевич пришел на мукденский вокзал - к отходу поезда, переполненного
ранеными и удиравшими подальше от фронта. На перроне появился и Ренненкампф;
когда Павел Карлович садился в вагон Самсонов, не боясь множества свидетелей,
врезал Ренненкампфу жестокую оскорбительную пощечину:
- Вот тебе на вечную память... носи на здоровье!
Ренненкампф, ничего не ответив, скрылся в вагоне Самсонов в бешенстве потрясал
нагайкой вслед уходящему поезду:
- Ферфлюхтер проклятый! Я повел свою лаву в атаку, надеясь, что эта гнида
поддержит меня с фланга, а он просидел весь бой в гаоляне и даже носа оттуда не
высунул...
Если об этом случае хорошо знали в армии, то наверняка о нем был достаточно
извещен и военный министр Сухомлинов, а потому он - хотя бы по нормам военной
морали - не должен был давать две соседние армии под началом Самсонова и
Ренненкампфа, - армии одного фронта, должные взаимодействовать на едином
направлении главного удара.
Ладно уж "шантеклер", у которого в голове "кипящая Катерина", но ведь об этой
стародавней вражде генералов хорошо знал и немецкий полковник Макс Гоффман,
который как раз в те времена состоял военным атташе при русской армии в
Маньчжурии. А теперь Макс Гоффман сидел в штабе 8-й армии, оборонявшей Восточную
Пруссию, и... И тут можно задуматься: забыл эту драку Макс Гоффман или учитывает
ее в своих умозаключениях? Скорее всего он - человек большого ума - учитывает,
что Ренненкампф способен на прямое предательство, дабы отомстить Самсонову за ту
оскорбительную пощечину на перроне мукденского вокзала...
В моем настроении что-то изменилось. Среди русских генштабистов Гоффман давно
был на примете, ибо он мало напоминал тех шаблонных немецких генералов, которые
любят неукоснительно следовать приказам. Прекрасно владевший русским языком, он
презирал всех - и даже Шлифена, и даже Мольтке, при которых состоял в германском
генштабе. Именно он, Макс Гоффман, умевший выпить два литра вина еще до
завтрака, никогда не терял головы и упорно работал над планами нападения на Рос
сию. Человек он был резкий, неуживчивый, себя ставил выше всех. Гоффман презирал
любое начальство - как свое, так и чужое. Наверное, и сейчас он сидит в своем
штабе прусского Мариенбурга, пожирая бесчисленное количество сосисок, и смеется
над своим генералом Притвицем, издевается над указаниями из Берлина. Ему
попросту наплевать на меня, спешащего навстречу "Каннам", которые готовятся
нашей армии. Шофер завернул автомобиль в сторону просеки.
4. Вперед - с закрытыми глазами
Еще в июле - до объявления войны - немецкие аэропланы стали нарушать воздушные
границы России, в небесах - лениво и сонно - плавали дирижабли, следя с высоты
за передвижением русских войск. Зенитной артиллерии тогда и в помине не было, а
солдаты, задирая головы, рассуждали:
- Во, гады, до чего додумались! Мало им на земле пакостей, так они еще в облака
забрались...
Теперь, когда почти не осталось свидетелей тех событий, а время безжалостно
вытоптало их могилы, писать о трагедии августа 1914 года все равно тяжело.
Тяжело и горько! Будем же объективны. Не пристало нам, русским, похваляться
успехами, как не пристало и принижать своего противника. "Да ведают потомки
православных", что Первая армия Северо-Западного фронта повела наступление на
Восточную Пруссию хорошо.
Тут, читатель, без карты не обойтись. Вот древний Кенигсберг (славянский
Кролевец), а вот и польская Варшава; если между ними провести линию, то где-то
посредине ее и отыщем то памятное место, где русские солдаты решали судьбу
Парижа - судьбу всей Франции! На карте хорошо видны Мазурские озера, и армия
Ренненкампфа обходила их с севера, а Второй армии Самсонова предстояло огибать
их с юга - так было задумано. Клинья двух армий должны были сомкнуться, чтобы в
них увязло прусское воинство. Париж и Берлин лихорадило. Толпы берлинцев
осаждали редакции газет, ожидая известия о том, что германская армия вошла в
Париж, а в Париже французы расхватывали газеты, чтобы узнать - вошла ли русская
армия в пределы Восточной Пруссии, когда же они Услышат тяжкий грохот
знаменитого "парового катка" России?..
Для немцев осталась загадкой быстрая мобилизация Русской армии. На самом же деле
секрета не было: Петербург послал на битву войска лишь наполовину готовые для
войны; командующий фронтом Жилинский, сидя со своим штабом в Волковыске, не
желал слышать, что нет походных Пекарен, что слаба лошадиная тяга, что мало
тяжелой артиллерии.
- Вперед! - указывал он. - Только вперед...
Всеми немецкими войсками в Восточной Пруссии (8-д армией) командовал генерал фон
Притвиц; Мольтке считал его баламутом, которого лучше не трогать, ибо кайзер
любил Притвица именно за его бесподобное умение рассказывать бравые "солдатские"
анекдоты. Один корпус 8-й армии был целиком составлен из местных жителейпруссаков,
он считался самым стойким, а командовал им генерал Франсуа - потомок
парижских гугенотов, искавших в Германии спасения от резни Варфоломеевской ночи.
Полковник Макс Гоффман, презирающий всех, советовал Притвицу не мешать
Ренненкампфу "лезть на рожон":
- Ясно, что у Ренненкампфа генеральная дирекция - на Кенигсберг! Пусть он
подальше оторвется от своих границ, пусть от него оторвутся тылы и обозы, а
тогда его можно бить, пока с юга не
...Закладка в соц.сетях
