Жанр: Электронное издание
Tchest
...отношений.
Киевский, Одесский, Казанский и Московский военные округа вставали под ружье; по
России катились грохочущие эшелоны:
Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали желтые и синие, В
зеленых плакали и пели..
26 июля... Сазонов жаловался Палеологу:
- Неужели события уже вырвались из наших рук. Мы, дипломаты, неспособны
управлять политикой? Подозреваю, что Германия обещала Вене слишком большой
триумф самолюбия. Но, уступив еще раз, Россия теряет титул великой державы,
скатываясь в болото держав второстепенных... у нас тоже есть самолюбие!
27 июля... Сазонов так издергался, что от него остался один большой нос, уныло
нависающий над галстуком-бабочкой. Время виртуозных комбинаций, где не только
одно междометие, но даже пауза в разговоре имела значение, это золотое время
дипломатии кончилось. В кабинет министра ломилась распаренная толпа журналистов.
"Что им сказать? Сам ничего не знаю..."
Сазонов долго откашливался, потом сказал:
- Можете метать стрелы и молнии в Австрию, но я вас умоляю не трогать пока в
печати Германию - этим вы разрушите мою комбинацию, которая еще способна спасти,
сохранить мир!
Увы, никакой "комбинации" у него уже не было...
28 июля... Бьюкенен совещался с Сазоновым, а в приемной министра встретились
Палеолог и Пурталес.
- Еще день-два, - сказал Палеолог, - и, если конфликт не будет улажен, возникнет
катастрофа, какой мир еще не ведал. Докажите свое миролюбие, воздействуя на
Австрию.
- Призываю Бога в свидетели, - крепко зажмурился Пурталес, - что Германия всегда
стояла на страже мира. Мы не злоупотребляем силой. История покажет, что Германия
права.
- Очевидно, - пикировал Палеолог, - положение дурное, если возникла
необходимость уже взывать к суду истории...
Бьюкенен выходит от Сазонова, Пурталес входит к Сазонову. В приемной министра
появляется австрийский посол Сапари.
- Можете ли вы сообщить, что происходит? - спросили его.
- Коляска катится, - прищелкнул пальцами Сапари.
- Это уже из Апокалипсиса, - отвечал Бьюкенен...
Сазонов признался Палеологу, что ему не сдержать горячку Генштаба; там боятся
опоздать с мобилизацией. Палеолог умолял не давать повода Германии для
активных действий:
- Наш президент еще плывет во Францию на дредноуте.
- А немцы мобилизуются, - отвечал Сазонов. - Мы же еще гуляем, сунув руки в
карманы, и поплевываем, как франты.
Кайзер (с большим опозданием) прочитал ответ Сербии на венский ультиматум. Он
был потрясен железной логикой и примирительным тоном. Белградская нота мешала
кайзеру катить бочку с порохом дальше. Он крепко задумался, признав:
- Это вполне достойный ответ! Если бы я получил такую ноту, я бы на месте Вены
счел себя вполне удовлетворенным...
Он посоветовал Вене ограничиться захватом Белграда, сразу приступая к мирным
переговорам. Но совет кайзера опоздал: австрийцы уже объявили сербам войну.
Никто не верил, что война началась. Не верил и Николай II, отправивший кайзеру
телеграмму, в которой умолял его помешать австрийцам "зайти слишком далеко".
29 июля... Пурталес притащился к Сазонову, зачитав ему наглое требование
Германии, чтобы Россия прекратила военные приготовления, иначе Германия, верная
своей миролюбивой политике, ополчится против варварской агрессии России
Сазонов вскочил из-за стола - весь в ярости:
- Теперь я понял, отчего Австрия так непримирима... Это вы! Вы стоите за ее
спиной и подталкиваете на бойню...
В ответ Пурталес натужно и хрипло прокричал:
- Я протестую против неслыханного оскорбления!..
На стол министра легла свежая телеграмма: австрийцы открыли огонь по Белграду,
рушатся здания, в огне погибают люди.
- Первая кровь наша - славянская, - сказал Сазонов.
Янушкевич, начальник Генштаба, все же уговорил царя на всеобщую мобилизацию.
Францию об этом предупредили: "Россия не может решиться на частичную
мобилизацию, ибо наши дороги и средства связи таковы, что проведение частичной
мобилизации сорвет планы общей, когда явится в ней необходимость..." Вечером
генерал Добровольский прибыл на главпочтамт с указом царя о всеобщей
мобилизации. Всю публику попросили немедленно удалиться. В пустынном зале сидели
притихшие телеграфистки, понимая, что сейчас произойдет нечто ужасное.
Добровольский, поглядывая на часы, гулял по залам почтамта. Остались считанные
минуты... вся Россия -щетинится штыками... Звонок! Вызывал к телефону
Сухомлинов:
- Отставить передачу указа. Государь император получил телеграмму от кайзера,
который заверяет, что делает все для улаживания конфликта. Мобилизация возможна
лишь частичная!
Николай II принял это решение личной (самодержавной) властью. Он поверил, что
Вильгельм II озабочен сохранением мира
30 июля... Одно дело - мобилизация в России, другое - в Германии, где эшелоны
катятся как по маслу. Утром встретились Сазонов, Сухомлинов и Янушкевич,
удивленные, что царь так легко подпал под влияние Берлина.
Но частичная мобилизация срывала план всеобщей - об этом и рассуждали... Сазонов
сказал "шантеклеру":
- Владимир Александрович, позвоните государю.
Сухомлинов позвонил в Петергоф, но там ответили, что царь не желает
разговаривать. Вторично барабанил туда Янушкевич:
- Ваше величество, я опять об отмене общей мобилизации, ибо ваше решение может
стать губительным для России...
Николай II резко прервал его, отказываясь говорить.
- Не вешайте трубку... здесь и Сазонов! Тихо свистнув в аппарат, царь сказал:
- Хорошо. Давайте Сергея Дмитрича.
Сазонов настоял на срочной аудиенции, царь согласился принять министра. Но до
отъезда в Петергоф министр повидал Пурталеса, крайне растерянного и жалкого:
- Берлин требует от меня информации, однако моя голова уже не работает. Весьма
нелепо, но я прошу вас посоветовать, что именно я могу предложить своему
правительству?
Это было даже смешно. Сазонов взял лист бумаги, быстро начертал ловкую формулу
примирения, которая обтекала острые углы конфликта, как вода обтекает камни в
горной реке:
ЕСЛИ АВСТРИЯ, ПРИЗНАВАЯ, ЧТО АВСТРО-ВЕНГЕРСКИЙ ВОПРОС ПРИНЯЛ ОБЩЕЕВРОПЕЙСКИЙ
ХАРАКТЕР, ОБЪЯВИТ СЕБЯ ГОТОВОЙ ВЫЧЕРКНУТЬ ИЗ СВОЕГО УЛЬТИМАТУМА ПУНКТЫ, КОТОРЫЕ
НАНОСЯТ УЩЕРБ СЕРБИИ, РОССИЯ ОБЯЗЫВАЕТСЯ ПРЕКРАТИТЬ ВОЕННЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ.
- Пожалуйста. Я всегда к вашим услугам.
- Благодарю, - с мрачным видом отвечал Пурталес.
В Петергофе министра поджидал удрученный император. Сазонов стал доказывать, что
срыв общей мобилизации расшатывает всю военную систему, графики трещат военные
округа запутаются. Война, говорил министр вспыхнет не тогда, когда мы, русские,
ее пожелаем, а лишь тогда, когда в Берлине кайзер нажмет кнопку... Николай II
отвечал министру:
- Вилли ввел меня в заблуждение своим миролюбием. Но я получил от него еще одну
телеграмму... угрожающую! Он пишет, что снимает с себя роль посредника и, -
прочитал царь, - "вся тяжесть решения ложится на твои плечи которые должны нести
ответственность за войну или за мир!"
Сазонов разъяснил: кайзер затем и брал на себя роль посредника, дабы под шумок,
пока мы тут балаганим, закончить военные приготовления. В ответ на это царь
спросил:
- А вы понимаете, Сергей Дмитрич, какую страшную ответственность возлагаете вы
сейчас на мои слабые плечи?
- Дипломатия свое дело сделала, - отвечал Сазонов.
Царь долго молчал, покуривая, потом расправил усы:
- Позвоните Янушкевичу сами... пусть будет общая!
Было ровно 4 часа дня. Сазонов передал приказ царя Янушкевичу из телефонной
будки, что стояла в вестибюле дворца.
- Начинайте, - сказал он, и тот его понял...
Схватив телефон, Янушкевич вдребезги разнес его о радиатор парового отопления.
Еще поддал сапогом по аппарату:
- Это я сделал для того, чтобы царь, если он передумает, уже не мог бы влиять на
события. Меня нет - я умер!
Все телеграфы столицы прекратили частные передачи и до самого вечера выстукивали
по городам и весям великой империи указ о всеобщей мобилизации. Россия входила в
войну.
31 июля... Хотя еще никто никого не победил, но все кричали "ура", а между
Потсдамом и Петергофом продолжалась телеграфная перестрелка: "Мне технически
невозможно остановить военные приготовления", - оправдывался Николай II, на что
кайзер ему отстукивал: "А я дошел крайних пределов возможного в старании
сохранить мир..." День прошел в сумятице вздорных слухов, в нелепых ликованиях.
Этот день имел ярчайшую концовку. Часы здании у Певческого моста готовились
отбить колдовскую полночь, когда заявился Пурталес.
Сазонов понял - важное сообщение. Он встал.
- Если к 12 часам дня 1 августа Россия не демобилизуется, то Германия
мобилизуется полностью, - сказал посол.
Сазонов вышел из-за стола. Гулял по мягким коврам.
- Означает ли это войну? - спросил он небрежно.
- Нет. Но мы к ней близки...
Часы пробили полночь, как в сказке. Пурталес вздрогнул.
- Итак, завтра. Точнее, уже сегодня - в полдень!
Сазонов замер посреди кабинета. На пальце он вращал ключ от бронированного сейфа
с секретными документами. Думал.
- Я могу сказать вам одно, - заметил он спокойно. - Пока остается хоть ничтожный
шанс на сохранение мира, Россия никогда ни на кого не нападет. Агрессором явится
тот, кто нападет на нас, и тогда мы станем защищаться! Спокойной ночи, посол...
Постскриптум № 5
В конце Сараевского процесса обвиняемые заявили, что они просят прощения у
малолетних детей Франца Фердинанда, которых оставили сиротами (эти "сироты" были
замучены Гитлером в концлагере Маутхаузен, о чем я писал уже раньше). В наше
время Сараево стал городом-музеем, где ничто не забыто, все бережно хранится.
Есть дома-музеи мусульманского и сербского быта, турецкая библиотека ГазиХусрефбека,
есть музей евреев, православной церкви и даже музей старинного
сервиза, в котором легко убедиться, что раньше людей в гостиницах и ресторанах
обслуживали во много раз лучше, нежели ныне. Музей "Млада Босна" и отпечатки ног
Гаврилы Принципа на уличной панели стали святыми реликвиями народов Югославии.
Схема сокрытия тайны строилась очень просто. Едва грянул сигнальный выстрел
"Авроры", как чиновники министерства иностранных дел в Петербурге моментально
изъяли из архивов секретные депеши Гартвига к Сазонову. Это первое. А вот и
второе. Осенью 1918 года, когда Европе, очумелой от крови, страданий и грохота
орудий, было уже наплевать с высокой башни на эрцгерцога Франца Фердинанда и его
сироток, протокол Сараевского процесса исчез при таинственных обстоятельствах.
Можно догадываться, что он еще цел...
Настал 1920 год. Не было в живых Аписа, могилу которого сровняли с землей, чтобы
исчезла даже память об этом человеке; не было и майора Танкосича, прах которого
вырыли из могилы, чтобы развеять его по ветру. Но остались живы в песнях и
школьных учебниках "преступники", возведенные в ранг "национальных героев". Их
останки вынули из чужой австрийской земли для погребения в Сараево. Однако никто
из Карагеоргиевичей не соизволил поклониться их праху, король Александр
сознательно отвертелся от воздания почестей, чтобы не выглядеть соучастником
сараевского убийства.
Почетный караул салютовал залпом из винтовок. Сгорбленная старуха, нищенски
одетая, мать Данилы Илича, поставила над могилою сына четыре зажженные свечечки.
- Золотое мое дитятко, - шептала она.
Данила Илич был расстрелян австрийцами. Но, пожалуй, страшнее любой казни была
участь тех, кого оставили жить. В декабре 1914 года Гаврилу Принципа, Неделько
Габриновича и Трифко Грабеча перевели в имперскую крепость Терезиенштадт, и
здесь они были замурованы в темницах. Европа о них не поминала. Красному Кресту
хватало своих хлопот, потому об узниках все забыли. Это позволяло австрийским
властям творить над ними расправу без страха ответственности.
Казалось, из каменной теснины Терезиенштадта, этого габсбургского "МонтеКристо",
не вырвется наружу даже слабый стон человека. Но кое-что все-таки дошло
до нас... лишь детали их жизни, которая была хуже смерти. Узников подвергли
наказанию голодом и одиночеством. Они сидели в цепях, а звон ржавого железа был
единственной музыкой, которая провожала их на тот свет. Наконец цепи сняли, ибо
какой смысл заковывать живые скелеты?..
Венский психиатр, профессор М. Паппенгейм, не только сумел проникнуть внутрь
крепости, но и вызвал к себе доверие Принципа, который признался ему, что война
не замедлила бы разразиться даже без его выстрела в Сараево:
- Мною двигали исключительно мотивы любви к народу и мести к врагам народа.
Сейчас я не сплю по ночам. Думаю. Мои мысли о жизни и любви... Я понимаю, что
жизнь кончилась. Лишь бы не кончилась жизнь моего народа...
Принцип был настолько истощен, что не мог удержать карандаш. На просьбу
Паппенгейма изложить свои настроения он писал, что чаще пребывает в философском
или поэтическом блаженстве. Врач сохранил записку Принципа: "Что существеннее в
человеческой жизни - инстинкт, воля или дух? Что движет человеком вообще? Если
бы я мог хотя бы два - три дня читать, то мыслил бы более ясно и выражался
точнее..."
- Я не могу, - сказал Принцип, и карандаш выпал из его руки на каменный пол с
таким стуком, что показался Паппенгейму чудовищным грохотом, почти обвалом
древнего замка...
Неделько Габриновича перед смертью повидал поэт Франц Верфель; по его словам,
перед ним предстала какая-то бесплотная, почти воздушная форма человеческого
тела, которая фосфорически-прозрачной рукой цеплялась за стены тюремной камеры.
Поэт запомнил "бледное видение, вроде невещественного пара, словно освобожденный
из плоти дух человека готовился рассеяться в неестественном желтом блеске..."
Почти одновременно, весною 1917 года, все трое умерли от изнурения голодом. Для
них, отдавших жизнь за родину, самое страшное было в том, что они уже знали
жестокую правду: СЕРБИИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ.
Глава 3. Париж был спасён.
Вздувается у площади
за ротой рота
у злящейся на лбу
вздуваются вены
"Постойте, шашки о шелк кокоток
вытрем, вытрем
в бульварах Вены..."
Вл. Маяковский
Написано в 1941 году:
...узнал гораздо позже. В греках не умер дух прежней Эллады, они сами перешли в
наступление, и столь удачно, что гнали легионеров Муссолини, отвоевав у него
даже часть Албании. Дуче психовал, замерзая в своем Палаццо-Венеция, когда вдруг
начался обильный снегопад. Распахнув окна, Муссолини неистовствовал: "Пусть идет
снег! Пусть от мороза передохнут все мои бумажные итальянцы, пусть выживут
лучшие представители нашей расы, способные побеждать!" Об Эфиопии-Абиссинии вес
уже перестали думать, и вдруг 6 апреля босяки партизаны, учинив разгром
итальянцам, изгнали их из Аддис Абебы, - факт ошеломляющий, ибо в пору громких
побед фашизма Муссолини опять получил по зубам, и... где?
Гитлер держал войска в Болгарии, моторы его панцер-дивизий алчно сосали
румынскую нефть. Англия послала в Грецию новозеландские и австрийские войска,
но... что толку с двух дивизий? Балканы в тревоге. Королем Югославии был тогда
малолетний Петр II (сын Александра, убитого в Марселе), а повелевал страною
принц-регент Павел - тот самый, что в костюме Пьеро когда-то дурачился с бубном
на карнавале в русском посольстве. Павел решил включить Югославию в гитлеровскую
систему, но за это желал получить греческие Салоники. В марте 1941 года он тайно
посетил Гитлера в Берхтесгадене, после чего был подписан протокол о
присоединении Югославии к Тройственному пакту.
Скрыть предательство от народа не удалось, и сербы ответили восстанием,
демонстрации двигались мимо королевского конака, люди истошно выкрикивали в
слепые окна:
- Лучше война с Гитлером, нежели пакт с ним! Верните страну к союзу с Россией,
как делали наши деды и прадеды...
Павел был удален из конака, а королем провозгласили Петра II, которому
исполнилось семнадцать лет. Москва предложила Белграду договор о дружбе, и эта
дружба, памятная в истории, была бы согрета былыми традициями, скрепленная общей
кровью "побратимов", какими всегда были сербы и русские.
Хронология событий потрясающая: 5 апреля в Москве был под писан договор о дружбе
Югославии с СССР, а на следующий день, 6 апреля, немецкие бомбы разворотили
Белград столь варварски, что город померк в пожарах; немцы с особым садизмом
бомбили Сараево - город, в котором родилась первая мировая война... Свершая
нападение на Югославию, Гитлер никак не "блеснул гением", повторив те же
положения ультиматума Сербии, которые в 1914 году предъявила славянам и монархия
Габсбургов. На четвертый день войны армия сербов была разгромлена. Петр II
улетел в Каир, словно отрешаясь от прав Карагеоргиевичей на престол в
белградском конаке. Южные славяне, столько веков страдавшие под гнетом
османлисов и Габсбургов, теперь раздавлены и смяты пятою Гитлера...
Вся эта трагедийная информация о Балканах свалилась на меня позже, и не сразу
мне стало известно это короткое имя - Тито! Изолированный от мира, я с большим
опозданием освоил обстановку в нашей стране. Конечно, тогда я был лишен
возможности раскрыть "Правду" от 14 июня 1941 года, где было опубликовано
странное и непонятное коммюнике ТАСС, в котором Хозяин перед всем миром
расписывался в добрососедских отношениях с Германией, будто она, эта Германия,
собирает свои войска в Польше не ради нападения на Россию...
А тогда, простите, ради чего она собирает войска?
Документ невежественный и трусливый, мое отношение к нему самое отвратительное.
Никто не переубедит меня в том, что это позорное заявление ТАСС пагубно
отразилось на армии, деморализуя ее. Командиры и рядовые стали думать, что
пришло время расслабиться, ибо там, наверху, Хозяин со своей легендарной трубкой
в руках не спит по ночам, и он мудро-спокоен, зная то, что неизвестно другим
олухам, не посвященным в тайны его Большой Политики.
Возникла преступная потеря бдительности, зато появилась пассивность. Дело дошло
до того, что командиры стали ночевать по частным квартирам, а в казармах
раздевались на ночь, благодушничая. Между тем, словно в насмешку над нашим
разгильдяйством, в германском посольстве открылась фотоэкспозиция, дабы
посетители убедились своими глазами: вот что осталось от Белграда, а вот и
победный марш вермахта, вступающего в Афины...
О, эти Балканы - старая боль в моем стареющем сердце!
Я сидел в одиночке и за время отсидки научился экономить каждую спичку, деля ее
на четыре продольные спичечки с малюсенькой серкой головкой каждая. Очевидно, со
мною не знали, что делать, ибо советского генерала разведки, верующего в господа
Бога, трудно оформить по статье "троцкистско-зиновьевского блока", а когда не
найти вины человека по 58 статье, тогда его лучше всего расстрелять, чтобы он
сам не мучился и не мучились его следователи.
Получивший клеймо "враг народа", я охотно признал себя "тайным агентом
германского фашизма", тем более что я ведь действительно поставлял "дезу"
немецкому абверу и установил прямые контакты с Целлариусом в Прибалтике, - что
тут было скрывать? Но вскоре следователь, укрывший свое поганое нутро под
псевдонимом "Шлык" оставил в покое мои личные услуги фюреру, настойчиво вынуждая
меня признаться в том, что я был "агентом британского империализма" Чтобы
сделать этому дураку приятное, я легко подмахнул протоколы допроса.
- Вижу, что вы меня раскололи как следует, - сказал я . - Потому решил сделать
добровольное признание... Пишите. Я за деньги продался еще разведкам Эквадора,
Гондураса и Гватемалы, заодно уж моими услугами пользовалось княжество Монако,
обещавшее мне долю дохода с рулетки...
Шлык, потея от радости, вел протокол, прося меня говорить не так быстро, а то он
не успевает записывать. Он даже устал, бедняга, и, наверное, стал сомневаться:
- А чем вы можете доказать свои показания?
- А вот это уж не моя забота, - отвечал я. - Вы на то здесь и посажены, чтобы
доказывать даже недоказуемое... Я вас понимаю: надо бить своих, чтобы чужие
боялись!
В свободное от допросов время я много читал, беря из тюремной библиотеки книги,
которые нельзя было прочитать на воле. Так я проглотил залпом всю "Русь"
Пантелеймона Романова и увлекся изучением этюда Мережковского о Достоевском.
Кстати, Достоевский у нас был на полузапрете, объявленный вредным писателем, и
мне вспомнилось, что Геббельс считался в Германии большим знатоком
"достоевщины". Может, именно это и дало ему сильное оружие для целей своей
пропаганды, построенной на хорошем знании психологических перегибов людской
совести. Подумав об этом, я заказал в библиотеке две книги: "Психология толпы"
француза Г. Лебона и "Преступная толпа" С. Сигилс, тоже француза, которые до
крайних пределов развили теорию стадной управляемости народных масс, покорно
следующих за преступной, но сильной личностью. Странно, что этих книг не выдали
на руки. Следователь - в ответ на мой протест - советовал заказать для прочтения
популярный роман Николая Шпанова "Первый удар".
- Эту книгу, - сказал он, - одобрил сам товарищ Сталин, и сейчас все краскомы и
все красноармейцы обязаны изучить ее... такие книги мобилизуют массы в нужном
направлении. Автор толково показал, как немецкий пролетариат, вооруженный
могучими идеями Ленина-Сталина, сам свергает неугодный режим, а все немцы
вступают в партию большевиков.
- Благодарю, - отвечал я, - но с этим романом уже знаком, прочтя его с
неслыханным удовольствием...
После 22 июня 1941 года допросы прекратились. Шлык пожелал видеть меня лишь в
конце месяца, и я с трудом узнал его - так он переменился, посерев лицом, и без
того серым от беспощадного курения папирос "Казбек". Мне эту паскуду было не
жалко, хотя я не мог угадать причины его подавленного, угнетенного состояния.
Черт меня дернул сказать:
- Вам не кажется, гражданин Шлык, что скоро мы можем поменяться местами?
- Почему? - удивился он, даже растерянный.
- Потому что вы уже неспособны к работе, и вам, кажется, будет полезно общение с
врачом в кабинете невропатологии.
Шлык запустил в меня тяжелым пресс-папье.
- Ну, ты... гнида старая! - заорал он, хотя прежней уверенности в его голосе я
не заметил...
Этого следователя я больше никогда не видел, а при встрече с ним на том свете
плюну ему в похабную морду. Допросы прекратились, но кормить стали лучше. Я
получил целый коробок спичек, не изнуряя себя расщеплением каждой на четыре
доли. Однажды вечером меня в камере навестил молодой полковник НКВД,
благоухающий одеколоном "Красная Москва", за ним надзиратель внес в камеру
чернила с пером и большую стопку бумаги.
- Нет, допроса не будет, - утешил меня полковник. - У меня к вам разговор иного
рода. Представьте себе, что на нашу страну вдруг напало некое государство
Европы... Что бы вы, старый опытный генштабист, предложили сделать для борьбы с
ним? Изложите свои размышления на бумаге.
Я сразу отказался от этой странной затеи:
- Я не извещен, что творится в мире, и прежде всего должен бы знать, какое
государство напало на Россию? Назовите мне противника, тогда получите и мой
ответ. Но я догадываюсь, откуда пришла война...
Полковник удалился, чтобы вернуться на следующий день, и был намного
откровеннее, нежели вчера:
- Нет смысла скрывать вероломное нападение Германии, наши войска отступают по
всему фронту, и не в лучшем порядке... Нами оставлены многие города, под угрозой
нашествия даже Киев - мать городов русских. Мне поручено узнать ваше мнение, что
бы вы предприняли для противоборства?
Бояться мне было нечего, я отвечал честно:
- Сначала я бы убрал наркома Тимошенко с его высоким самомнением о своих
талантах, убрал бы из области вооружения Кулика и всех прочих куликов, много
взявших власти на нашем болоте. Я бы выпустил из тюрем всех репрессированных
"врагов народа", специалистов военного дела и конструкторов оружия, а меня, -
заключил я, - можете оставить в этой камере, ибо я сейчас уже мало пригоден для
общего дела.
- Тимошенко уже нет, - ответил полковник, - как нет и многих куликов, а наркомом
обороны назначен сам товарищ Сталин... Как вы мыслите борьбу с немецкой
разведкой?
- Работа абвера совершенна, - отвечал я. - Сейчас, пока мы с вами беседуем, в
Германии гребут горстями наших доморощенных Штиберов и Лоуренсов, все
достоинство которых едино лишь в том, что в Школе они сдали экзамены по
немецкому языку на круглые пятерки и были весьма активны на комсомольских
собраниях...
Меня избавили от неволи 22 июля - как раз в тот день, когда немецкая авиация
совершила первый налет на Москву. Передо мною извинились, сославшись на
"обстоятельства".
- Ваши извинения принимаю, - был мой ответ. - В конце концов, можно понять: я
дворянин и бывший генерал царской армии, мои понятия о чести не всегда схожи с
вашими. Но вы никогда не сможете объяснить мне, почему "врагами народа" стали
сыновья крестьян и рабочих, делавших революцию?..
И вот я снова в пустой затхлой квартире. Ночью прослушал немецкое радио. Боже,
что творилось в эфире... какая свистопляска... как издевались над нами! Я
плакал...
Страшнее страшного страха было сокрытие правды. Власти утаивали от народа свой
позор - Минск немцы взяли на шестой день войны, а по радио у нас сообщали о
жестоких боях на Минском "направлении" (понимай как знаешь). 3 июля Хозяин
заявил по радио, что лучшие дивизии врага разбиты, танки и авиация противника
нашли могилу в нашей земле. И чем дальше на восток продвигался вермахт, тем все
более миллионов немцев "убивало" Совинформбюро в своих кабинетах; иногда даже
казалось, что в Германии давно не осталось людей, все уже давно похоронены
нами...
Когда я снова появился в разведотделе Генштаба, меня встретили очень дружелюбно,
сослуживцы наперебой спешили сказать мне, что они всегда верили в мою честность.
- Сейчас, говорят, будет издан указ о праве ношения царских боевых орденов,
полученных за войну с кайзеровской Германией... Много у вас таких?
- Больше, чем у вас советских, - отвечал я...
Однако в разведке меня использовали, скорее, в роли "консультанта", а затем в
том же амплуа перевели ради "укрепления кадров" в Радиокомитет, занятый тем,
чтобы
...Закладка в соц.сетях
