Жанр: Электронное издание
Tchest
... но в типографии допустили опечатку, и я вышел в свет под
именем "Босяка". Я уже понимал, что в Сербии возникла "ситуация посторонних
факторов": страной правили не те, кто занимал ответственные посты в государстве,
а те, что затаились в мрачном подполье организации Аписа. Мне казалось (и вряд
ли я ошибался), что "Черная рука" даже премьера Николу Пашича заставляла плясать
под свою волшебную дудку...
В беседах со мною полковник Артамонов с горячей убежденностью доказывал:
- Поймите! Такая страна, как Сербия, не может не опираться на военную хунту. А
как же иначе? После расправы с династией Обреновичей сербская армия закономерно
стала главною повелительницей в стране, и не только Пашич, но даже король Петр
никого так не боится, как своих же офицеров...
С тех пор прошло уже много лет, не стало короля Петра, сына его Александра
прикончили в Марселе хорватские усташи, а этот дуралей в костюме Пьеро, игравший
на бубне в нашем посольстве, уже ездил на поклон к Гитлеру, - да, очень многое
обратилось изнанкой, весьма отвратительной, и я часто спрашиваю себя: стоит ли
говорить об этом? Стоит ли снова возмущать покой мертвых и тревожить память еще
живых?
Ладно. Буду откровенен. Но в тех пределах, которые никак не задевают ни моей
чести, ни чести моего государства.
Артамонов велел мне душевно приготовиться:
- Отнеситесь к этому так же просто, как если бы вы решили вступить в масонскую
ложу. Но вы обязаны знать: войти в организацию Аписа вы можете, а выход из нее
карается смертью. Отныне вы теряете право уклоняться от Решений верховного
совета "Черной руки", и даже самые страшные пытки не извинят вам измены,
караемой очень Жестоко... Вы сомневаетесь? - вдруг спросил меня Артамонов.
- Отчасти - да! Пристало ли мне, офицеру российского Генштаба, влезать в этот
хоровод, в котором сами танцующие не знают, какой дракой это веселье закончится.
Мне все-таки было бы желательно иметь согласие своего начальства, дабы не
зависеть едино лишь от сатанинской воли Верховенского из "Бесов" Достоевского...
Вы поняли, кого я имею в виду!
Артамонов словно и ждал такой реакции. Он развернул передо мною бланк шифровки
из русского Генштаба, в которой было четко сказано: "От предложения А. не
отказываться".
- Воля ваша, - сказал я, отбросив сомнения... Что было, то было. Очевидно, в мою
судьбу тоже вмешались "посторонние факторы".
- Ты будешь не один в этот торжественный день, - сообщил мне Апис. - Вместе с
тобою даст присягу второй...
Странно! Меня привезли в ту самую одноэтажную казарму Дунайской дивизии, где я
когда-то скрывался от ищеек Обреновичей и откуда начался мой путь в большую
жизнь. Меня провели в комнату, где горела лишь одна свеча: в полумраке я глянул,
кто же второй, и перестал всему удивляться: рядом со мною стоял гимназист
Гаврила Принцип.
- А вам это зачем? - спросил я его шепотом.
- Я готов. Ко всему...
На столе, накрытом черным бархатом, лежали крест, кинжал и револьвер. Из боковой
двери неслышно появился некто с черною маскою на лице, и я невольно вспомнил
Пьеро с его бубном. Этот некто, колыша дыханием маску на лице, внятно зачитал
жесточайшие правила организации "Уедненье или смрт", после чего нас привели к
присяге. Вот ее текст:
- Клянусь солнцем, согревающим меня, клянусь и землей, питающей меня, клянусь
кровью моих предков, моей жизнью и честью, что всегда буду готов принести себя в
жертву нашей организации. Я клянусь перед всевышними силами, что все тайны
организации унесу только в свою могилу.
Некто задул свечу и удалился, чтобы никто из нас не узнал его. В комнате сразу
вспыхнул электрический свет.
- Я готов, - шептал Принцип, целуя крест. - Я готов... я готов... я готов...
Господи, укрепи меня!
Может, я напрасно разоблачаю себя? Но теперь, думается, нет смысла скрывать то,
что стало известно многим. Да, люди из России в Белграде были, пусть далее
косвенно, причастными к событиям, послужившим причиной великой войны. Нашу
причастность уже невозможно отрицать, и мне не стоит отказываться от того, что
было.
Взаимодействие русской и сербской разведок подтвердил Лев Троцкий в книге "Годы
великого перелома" (Москва, 1919); Анри Барбюс в своем журнале "Glarte" (Париж,
1925) опубликовал показания очевидцев, это же дополнил барон Е. Н. Шелькинг,
бывший царский дипломат (Берлин, 1922), и, наконец, нас разоблачил некий Н.
Мермст (Вена, 1925) в журнале Балканской федерации коммунистических партий...
После всего этого стоит ли мне притворяться?
Я состарился и совсем не хочу умирать виноватым, хотя невинным ангелом себя не
считаю. При этом мне вспоминается Сократ; когда он взял чашку с ядом, ученик
спросил его:
- Учитель, зачем ты умираешь невинным? На это Сократ отвечал ему так:
- Глупец! Разве ты хочешь, чтобы я умирал виноватым?
Постскриптум № 4
Россия считалась тогда великой аграрной державой, к началу первой мировой войны
имея 20 миллионов крестьянских дворов, в которых проживали и трудились в поте
лица ТРИ ЧЕТВЕРТИ всего населения великой Российской империи...
С самого начала XX века многострадальная мать- Россия настрадалась от юбилеев со
множеством банкетов и заздравных речей, а сами участники этих празднеств с
полным основанием могли бы вспомнить на старости лет, как им было трудно:
Уж мы ели, ели, ели,
Уж мы пили, пили, пили,
Так что еле, еле, еле,
По домам нас растащили..
В 1911 году Россия праздновала пятидесятилетие "освободительной" крестьянской
реформы, и по всем городам и весям великой империи водружались на стогнах
памятники императору Александру II - хорошие и дурные, сидячие и стоячие, где
одни бюсты, а где и головы на постаментах.
1912 год - год особый, величественный, и для народа он был священным. Россия
дружно отмечала столетие Отечественной войны 1812 года. Весь двор, генералитет,
историки, делегации из других стран и толпы народа стекались к Бородинскому полю
- полю славы русского оружия. Устроители торжеств отыскали в деревнях стариков и
старух, лично видевших Наполеона. Их приодели в чистые зипуны, согбенные, они
шли, опираясь на палки, шли на Бородинское поле. Старцы были представлены царю,
одна старуха пала в ноги Николаю II, и он поднимал ее с земли, вежливо
приговаривая:
- Бабушка, ну хватит... не надо! Прошу вас...
В 1913 году династия Романовых-Голштейн-Готторпских праздновала трехсотлетие
своего сидения на престоле российском. От первого царя Михаила Федоровича до
самого последнего пролегла слишком долгая дорога, и Николай II, "ныне
благополучно царствующий", еще не ведал путей господних, кои приведут его в дом
тобольского купца Ипатьева, а этот юбилей явился как бы генеральной репетицией
похорон дома Романовых.
1914 год обещал тоже немало банкетов для сладкоглаголющих прокуроров и
адвокатов, ведущих свой корень от Судебной реформы 1864 года, а для военных
людей он сулил немало почестей, ибо Россия не забыла 1814 года, когда русская
армия, освободив Европу, вступила в Париж. Впрочем, эту дату старались особенно
не выпячивать, ибо этот юбилей мог быть не слишком-то приятен для честолюбивых
союзников-французов.
Наконец, ожидался еще один юбилей!
28 июня 1914 года сербский народ собирался отметить 525 лет со Дня национальной
скорби. Именно в этот день (в 1389 году) в битве на Косовом поле Сербия была
закована в цепи турецкой неволи, после чего и начались многовековые страдания
южных славян.
Да, это был очень мрачный юбилей - день Видовдан в память св. Витта, и никто
ведь еще не думал, что с этого дня вся Европа, словно потеряв разум, бешено
задергается в конвульсиях той болезни, которую так и называют - ПЛЯСКА СВЯТОГО
ВИТТА.
Глава 2. Пляска святого Витта.
Не надо несбыточных грез,
Не надо красивых утопий.
Мы старый решаем вопрос:
Кто мы в этой старой Европе?
Вал. Брюсов
Написано в 1940 году:
...сомневаюсь. В таких условиях работать невыносимо, и в утешение себе почаще
вспоминаю древнюю мудрость Нила Синайского: "Наложив узду на челюсти свои, ты
причинишь чувствительнейшую боль угрожателям и поносителям своим". Теперь, когда
все мыслящие люди оказались "врагами народа", их посты занимают трусливые и
безграмотные личности, у которых анкеты в идеальном порядке, такие люди очень
уважают сами себя, но больше всего им нравится, когда аплодисменты "переходят в
бурные овации". Однако еще не было такого врага, которого бы устрашили
аплодисменты, и не бывает войн, выигранных овациями...
Наша армия застряла на линии Маннергейма, несет страшные потери, масса
обмороженных, Питер сделался сплошным госпиталем. Об этом, конечно, у нас
помалкивают. Зато всюду мелькает гладко обритая голова маршала С. К. Тимошенко,
в газетах старательно подчеркивают его скромность. Конечно, знать об этом
приятно, но все-таки не скромность - главное условие для победы. Сейчас на
железобетонные доты Маннергейма он бросает массы пехоты, не задумываясь о
количестве жертв. С. К. бьет в одну стенку, пока не проломит в ней дырку, совсем
не думая о том, что обходный маневр - не сегодня же придуман! Помилуй Бог, но
подобная горе-тактика была осуждена еще в русско-японскую войну, так следует ли
повторять зады минувшей истории? Я боюсь, что эта возня на линии Маннергейма
раскроет перед Гитлером всю нашу слабость, ведь от Европы не скроешь, что
красноармейцы вооружены винтовками еще из царских арсеналов, а финский солдат
поливает нас из автоматов "суоми"...
Страшно, какой тяжкий крест несут поляки! Уничтожается цвет нации -
аристократия, духовенство, интеллигенция. Во все времена тираны именно так и
поступали, отрубая народу голову думающую, оставляя лишь безгласное тело.
Подозрительны вести из Югославии, наводняемой загадочными "туристами". Через
таможни хлынул с наклейками дипломатического багажа поток громадных чемоданов,
которые исчезают бесследно, оказываясь потом в руках этих "туристов". Ясно, что
идет доставка оружия из Германии... Что будет?
На Западном фронте без перемен. По утрам из окопов, французских и немецких,
вылезают заспанные солдаты и совершенно открыто делают физзарядку. Война
выражается через громкоговорители, противники облаивают один другого, а после
короткой перестрелки боевой день заканчивается. Одну из лекций в Академии я
посвятил проблеме войны в условиях окружения, но тут же был вызнан "наверх":
- Вы с ума сошли! Кто вам позволил заниматься подобным паникерством? Красный
командир целеустремлен в активном наступлении, и - только! Никаких окружений...
Это вы еще не опомнились после того, как маршал Гинденбург устроил вам "Канны"
под Алленштейном... Забудьте год четырнадцатый! Прошлое никогда не повторится...
Меня вызвал к себе Ф. И. Г[оликов], выведывал сведения о начальнике финского
генштаба при Маннергейме:
- Что вы можете сказать о генерале Энкеле?
Оскара Карловича я хорошо знал, знал и его жену Надю. Энкель не скрывал своих
симпатий к Швеции и Финляндии, но как русский генштабист служил хорошо. Думаю,
что Энкелю вряд ли приятно воевать с нами. Ф. И. допытывался:
- Он был царским шпионом, как и вы?
- Ну зачем же так грубо? Да, он служил в русской разведке, был военным атташе в
Риме. Затем, состоя при Жилинском, начальнике Генштаба, Энкель вел слежку за
Распутиным и даже не скрывал, что Гришка у него "случайно" попадет под колеса
трамвая. До меня доходили слухи, что финны ставили в упрек Энкелю скорую карьеру
при Маннергейме и женитьбу на русской... Больше я ничего не знаю.
- Или не хотите сказать? - посуровел Ф. И. Г[оликов].
- Если вы так думаете обо мне, своем подчиненном, - отвечал я, - так не лучше ли
вам со мною расстаться?..
12 марта был подписан мир с Финляндией, и - по слухам - Энкель был одним из тех
финских генералов, которые желали этого мира. Тимошенко назначен наркомом
обороны СССР в звании маршала. Боюсь, что на этом посту он проявит свою
похвальную скромность. Вряд ли он осмелится возражать Хозяину, как это делал не
раз Б. М. Ш[апошников]. Была уже весна, Гитлер оккупировал Данию и Норвегию, его
вермахт, отлично моторизованный, был упоен успехами, а у нас, слава Богу,
догадались ввести генеральские и адмиральские звания.
Печальный, я возвращался домой после очередной лекции в Академии Генштаба, где
невольно порассуждал перед слушателями о знаменитом "стоп-приказе" Гитлера,
который задержал лавину своих танков на подступах к Дюнкерку, позволив
англичанам спокойно убраться восвояси.
- Вряд ли этот шаг продиктован легкомыслием или, паче того, боязнью. Скорее, в
этом поступке заключен немаловажный политический смысл, вроде приглашения к
танцу. Не исключено, что мало кому понятный "стоп-приказ" выразил желание
Гитлера обратить Англию из противника в своего союзника...
В булочной на углу Столешникова я купил свежий батон и уже подходил к дому,
когда возле меня, резко взвизгнув тормозами, остановилась черная легковая
машина. Первая мысль была такова: "Ну, сейчас станут брать..."
- Здравствуй, - услышал я приятный голос. - У тебя есть свободная минута, чтобы
поговорить?
В машине сидел епископ Нафанаил, в прошлом мой сокурсник по старой Академии
Генштаба, в миру бывший князь Сергей Оболенский. Я сел подле него в машину, и мы
медленно покатили по вечерней Москве. Долго молчали.
- Ты, кажется, очень печален?
- Мне присвоили звание генерал-майора.
- Поздравляю. Так надо радоваться!
- Ты бы, Сережа, на моем месте не возрадовался. Потому и печален, ибо вторичный
путь к генеральскому чину оказался гораздо сложнее, нежели первый.
- Конечно, - засмеялся Нафанаил, - генерал без эполет, с черствым батоном в
руках - это еще не генерал, а так... Заедем на подворье и отметим твое
возвышение.
В покоях епископа было уютно, мягкие ковры глушили шаги, в клетке распевала
канарейка, перед ликами святых теплились лампады, а неподалеку от киота висел
портрет Хозяина. Служка в подряснике быстро накрыл стол, появилось вино.
- Ну, садись, - предложил Нафанаил.
Радио передавало последние сводки с западных фронтов: "панцер-дивизии" вермахта
вторглись во Францию, Бельгию и Голландию. Нафанаил советовал мне закусить.
- У диктора, - сказал я, - такой ликующий голос, будто не Гитлер разогнал свои
"ролики" до Парижа, а сам Хозяин освещает нам путь к победе.
- А я верю Сталину, - отвечал Нафанаил. - Да и стоит ли беспокоиться за Францию?
У них же там "линия Мажино".
- Которую легко обойти через Бельгию, - добавил я, - как это сделал еще кайзер в
четырнадцатом...
У нас тоже поговаривали о "линии Сталина", но я-то знал, что никакой "линии",
ограждавшей наши западные рубежи, не было и в помине, вместо нес громоздились
кучи строительного мусора: после переговоров Молотою с Риббентропом работы по
укреплению границы забросили как ненужные и даже вредные, а тех, кто укреплял
эту границу, всех пересажали по тюрьмам как паникеров и врагов народа, не
верящих в силы Красной Армии. Я ни с кем не делился своими мыслями, но мне
казалось, что было бы правильным - отвести наши войска на сто - двести миль от
границы, дабы избежать первого мощного удара немцев, хорошо подготовив контрудар
на отдельных рубежах... Но кто бы меня стал слушать?
- Скажи, что будет? - вдруг спросил Нафанаил.
- Война.
- С кем?
- Конечно, с Германией.
- А как же договор с нею?
- Не задавай наивных вопросов, Сережа. Ты ведь сейчас красуешься панагией,
украшенной рубинами, но когда-то носил аксельбанты знающего генштабиста...
Соображай сам!
- Скажи, а мы... готовы?
- Нет, - ответил я. - Впрочем, когда и в какие времена Россия была готова? Это
же ее нормальное состояние - быть постоянно неготовой. Уж не в этом ли и
заключена наша тайна, почти мистическая сила - ждать, пока жареный гусь не
клюнет нас в задницу, чтобы очухаться и... ура! ура! ура!
Нафанаил, явно удрученный, долго думал.
- Все равно, - сказал он, - Россия способна вынести любые поражения, но
побежденной ей не бывать. И нет такой силы, чтобы сломить ратный дух русского
человека. И что бы ни случилось, но церковь всегда останется с народом...
14 июня немцы вошли в Париж. Приезжие из Берлина рассказывали, что город не
узнать: витрины магазинов украсились айсбергами датского масла, громоздились,
словно ядра, пирамиды голландских сыров "со слезой" (сыр немцам, а слезы
голландцам), всюду французские вина, немки раскупают парижскую парфюмерию. Когда
автомобиль Гитлера появился на Вильгельмштрассе, берлинцы сыпали под колеса
букеты цветов...
У нас тоже новости. Последовал здравый указ о введении восьмичасового рабочего
дня. Вместо дурацкой пятидневки образовалась старинная рабочая "неделя" с
понедельниками и субботами, и я от души приветствовал этот указ, ибо народ уже
разболтался, слишком радуясь успехам советского футбола. Хватит! Пора браться за
дело. Теперь прогульщиков сажали, а не убеждали исправиться...
Но даже в Москве я слышал грохот немецких сапог...
Летом 1940 года меня направили в Таллинн (бывший Ревель); к этому времени,
согласно договорам с СССР, в государствах Прибалтики размещались наши воинские
гарнизоны, а в гаванях дислоцировались корабли Балтийского флота.
Следовало ожидать, что Литва, Латвия и Эстония скоро вернутся в состав нашего
государства - на правах республик.
Я ехал в Эстонию на птичьих правах "советника", заранее предчувствуя, что
хорошего ничего не будет, ибо гитлеровский абвер давно опередил нас. Именно
тогда - по договору с Германией - началась массовая депортация немецкого
населения Прибалтики, которое со времен Ордена меченосцев по-хозяйски обживало
эти края. Возникало немало конфликтных ситуаций. Под видом "немцев" желали
удрать русские белоэмигранты, бывшие офицеры армии Юденича, а некоторые из
природных немцев, напротив, отказывались выезжать в гитлеровскую Германию,
слезно умоляя наши власти о советском гражданстве.
Перед моим отъездом сослуживцы завидовали мне:
- О! Да там, в Эстонии, всякого добра завались. За сущие пятаки можно приодеться
джентльменом. Это не наш ширпотреб, когда на пиджаке забывают сделать дырки для
пуговиц...
Тряпья действительно в магазинах Ревеля было много, но в канун моего приезда
подорожали продукты, особенно бекон, ибо депортированные в "счастливую" Германию
немцы вывозили жиры тоннами, так как боялись маргарина. Я, конечно, ехал в
Эстонию не ради пиджака и бутербродов, но жизнь чужого города казалась мне
любопытной. На улице Пикк по вечерам загорались огни ресторанов и баров, из
лакированных автомобилей, украшенных флажками иностранных посольств и
консульств, респектабельные господа выводили элегантных дам, - все было так, как
будто ничего не изменилось, а советские корабли на рейде - это так, ради
экзотики. Но за приятными декорациями укрывались непривлекательные детали. Наших
матросов не пускали на берег, зато с немецких кораблей матросы валили по трапам
толпами, быстро разбегаясь по закоулкам города и его злачным местам, отчего
агенты абвера - под видом гуляк-матросов - становились для нас неуловимы.
Телеграфный кабель, протянутый по дну моря из Таллинна до Хельсинки, работал попрежнему,
и что там передавали для услуг абвера - оставалось тайной. Финская
радиостанция "Лахти" транслировала для жителей Эстонии антирусские передачи на
русском же языке.
Я снимал комнату в частной квартире старого еврея Хацкеля, который портняжил еще
тогда, когда Эстония была Эстляндской губернией. Однажды Хацкель, не стесняясь
меня, увеличил громкость радиоприемника до предела. Выслушав рассказ "Лахти" о
том, что в одном колхозе жители, доведенные голодом до отчаяния, зарезали и
съели своего председателя, я сказал хозяину:
- Арон Исакович, охота вам слушать такую ерунду?
- А цо? Рази васы не врут! - засмеялся он.
- Еще как врут! - не отрицал я. - Но врут в вашу же пользу, а не для пользы
Германии...
С настоящей ненавистью я столкнулся в антикварной лавке, где осматривал
старинное оружие. Какой-то потрепанный человек предлагал хозяину купить у него
орден Станислава 3-й степени. Хозяин лавочки отказывался, говоря, что у него
полный набор царских орденов. Было видно, что голодранец сильно огорчен, и мне
стало жалко его, явно голодающего:
- Не изволите ли продать Станислава мне?
Он узнал во мне не только русского, но и советского человека, хотя я был в
штатском. Почти наорал на меня:
- А-а-а! У себя в Совдепии все уже разорили, так теперь и сюда забрались, чтобы
грабить... Нет уж! Лучше вот так... вот так... смотрите... вот так!
И, выкрикивая эти слова, он, когда-то русский офицер, злобно давил и плющил свой
орден каблуком ботинка.
- Ну и напрасно, - сказал я. - Наверное, легко достался вам этот орден, иначе вы
бы не поступили с ним так...
- А ты заработай себе хоть один! - крикнул он мне.
- У меня, ваше благородие, было их восемнадцать... и таких, как ваш, и еще более
высоких.
- Кто же вы такой? - оторопел он.
- Честь имею. До революции был "превосходительством".
Мне трудно. Наша контрразведка, поставленная в необычные условия, работала вяло,
арестовывая невинных, и наоборот, через ее фильтры проскакивали хищные акулы
абвера. Однажды я не сдержался и наговорил дерзостей:
- В тридцать седьмом не боялись сажать людей за "измену родине" даже в том
случае, если они смеялись над анекдотом о Кагановиче, а сейчас, попав сюда,
вдруг стали такими добренькими, что боитесь тронуть явных агентов Гитлера.
- Но мы, - отвечали мне, - делаем все, чтобы не раздражать Германию, связанную с
нами договором о мире.
- А вот Гитлер плевать хотел на все договоры...
Я сказал своим сотрудникам, что они даром едят хлеб:
- Вот, пожалуйста! При аресте взяли у одного типа карту Эстонии, тут тебе все,
что надо для абвера: дислокация наших частей, батарей и аэродромов.
- Мы же не гестапо, чтобы хватать всех подряд.
- А я думаю, что в гестапо работают точнее вас...
Этот "семейный" скандал притушили, а вскоре в наших фильтрах застряли два
немецких агента. Я контролировал работу германского акционерного общества
"Умзиедлунгс-трейханд-Акционен-гезельшафт" (УТАГ), которое ведало имуществом
немцев, согласных на депортацию. УТАГ с утра до ночи таскал по городу и грузил
на корабли гигантские контейнеры с мебелью и добром уезжающих. Я велел
сотрудникам:
- Откроем один, какие черти оттуда выскочат?
В контейнере сидел видный германский агент Я. Штельмахер, бывший адвокат в Риге,
который выдал своего напарника - Наполеона Красовского, и они сами навели нас на
след еще одного агента абвера. Это был Борис Энгельгардт, бывший паж, бывший
полковник, бывший член Государственной думы, бывший член Временного
правительства при Керенском, ныне работавший тренером на рижском ипподроме. Я
допрашивал его сам 3 августа 1940 года, предупредив, что биографию его знаю:
- Вы, еще пажем, участвовали в коронации Николая Второго заодно с нашим
генералом Игнатьевым, автором книги "Пятьдесят лет в строю". Игнатьев свято
сберег честь мундира, я видаюсь с ним в Москве, и мы как-то даже вспоминали о
вас. Что прикажете делать с вами, Борис Александрович?
Расстреливайте, - грустно отвечал Энгельгардт.
- Жалко, - отвечал я. - Вы же прекрасный жокей... Лучше договоримся. Я обещаю
вам пять лет ссылки, после чего с вас бутылка коньяка. Но прежде - сознание...
Энгельгардт признал, что работал на Германию с 1933 года, и резидентура засылала
агентов даже на Чудское озеро, вся собранная информация поступала к главному
резиденту германской разведки - Целлариусу. Я сказал, что мне нужны каналы для
личной связи с Целлариусом. Энгельгардт предостерег:
- Я бы не советовал вам с ним связываться.
- Почему?
- Целлариус раскусит вас сразу, будто орех.
- А вот это уже не ваше дело...
Целлариус повел себя со мною так, будто он мой начальник, даже покрикивал, но
встреча с ним была выгодна для нашей разведки, ибо заводила нас в темные дебри
абвера. Вскоре меня срочно отозвали в Москву, и на перроне Рижского вокзала,
едва покинув вагон, я был арестован. Это надо же так: 1937 год меня миновал, так
попался сейчас, когда я нужен не в тюрьме, а и абвере. Мне инкриминировали то,
что я фашистский шпион, пробравшийся в советский Генеральный штаб.
- Но я этого и не отрицаю, - отвечал я.
1. Враги, съеденные червями
Миру не забыть пышных усов Франца Иосифа...
После войны и революций дезертиры, калеки и спекулянты торговали на барахолке
мундирами с обветшалой позолотой:
- Бери, не прогадаешь! Мундир австрийского императора Франца Иосифа... да ему и
сносу не будет!
Не было "сносу" и самому Францу Иосифу, который никак не мог умереть. Вопрос о
вырождении венценосцев Европы поставлен давно, а в 1905 году этим занимались
французские антропологи. Габсбурги, по их мнению, самый яркий образец
вырождения. У них удлиненная нижняя челюсть, выдвинутая вперед, а нижняя губа,
непомерно раздутая, безобразно выпячена. Сравнивая древние медали и монеты с
профилями монархов, антропологи указывали, что в династии Габсбургов не все в
порядке. Их способность к мышлению тоже отличается от здравого рассудка. С ними
государство стоит - с ними оно и рухнет.
Император Франц Иосиф помнил еще Меттерниха, а пережил Бисмарка; из мира
кабриолетов и дилижансов он дожил до того времени, когда над крышею его
Шёнбрунна залетали аэропланы, а на подводных лодках в Адриатике загрохотали
первые дизеля.
- Все умирают, - жаловался он придворным, - один я, несчастный, никак не могу
умереть...
Австро-Венгрия по праву считалась "тюрьмой народов", в которой надзирателями
служили немцы. Во владениях Габсбургов немцы всегда оставались в меньшинстве, но
именно это меньшинство управляло "лоскутной империей". Венграм (мадьярам) в 1867
году была сделана уступка в автономии, и дуализм получил название Двуединой
монархии, а на картах Европы возникло новое государство - Австро-Венгрия.
Габсбурги высоко ценили удобство яркой "лоскутной" одежды, выражая свое кредо в
таких словах:
- Наши подданные болеют разными болезнями. Если во Франции революция поднимает
на баррикады всех французов разом, то у нас горячка по частям. Это очень удобно
для правления. Коли бунтуют итальянцы
...Закладка в соц.сетях
