Жанр: Электронное издание
kreston1
...щутили прилив новой бодрости и
надежды, ехали они хорошо и через шестнадцать дней остановились у ворот
Плоцка.
Однако уже спустилась ночь, городские ворота были заперты, и путникам
пришлось переночевать у ткача за городской стеной. Девушки легли поздно и
после трудного и долгого путешествия уснули крепким сном. Как только
отворили ворота, Мацько, который не знал устали, не стал будить их и сам
отправился в город; он легко отыскал кафедральный собор и епископский дом,
где ему первым делом сообщили, что аббат неделю назад умер.
Умер он неделю назад; но, по тогдашним обычаям, у гроба в течение
шести дней служили панихиды, так что хоронить аббата должны были только
сегодня, а после похорон должны были править тризну.
Разогорченный Мацько не стал даже осматривать город, с которым он,
впрочем, успел немного познакомиться, когда ездил с письмом от княгини
Александры к великому магистру, и поспешил за ворота города, к дому ткача.
<Да, помер, царство ему небесное! - рассуждал по дороге старик. - Тут
уж ничего не поделаешь; но как же мне быть теперь с девчонками?>,
И он стал раздумывать, оставить ли их у княгини Александры или
княгини Анны Дануты или уж лучше отвезти в Спыхов. Все думалось ему по
дороге, что, если Дануси нет в живых, не худо было бы Ягенке быть поближе
к Збышку. Он не сомневался, что Збышко долго будет тосковать по той,
которую любил больше всех, долго будет ее оплакивать, но не сомневался и в
том, что такая девушка, как Ягенка, под боком у парня свое дело сделает.
Помнил он, что хоть рвалась душа Збышка через леса и боры в Мазовию, но
при Ягенке его всегда брала истома. По этой причине Мацько, твердо
уверенный в том, что Дануська погибла, не раз подумывал, что в случае
смерти аббата Ягенку никуда усылать не следует. Но жаден был старик до
земных благ и поэтому не мог не думать и о наследстве, оставшемся после
аббата. Правда, аббат на них разгневался и грозился ничего им не оставить,
ну, а вдруг он перед смертью раскаялся? Он оставил что-то Ягенке, в этом
не было никакого сомнения, он и сам не раз говорил об этом в Згожелицах, а
через Ягенку наследство, может статься, и так не минует Збышка. И все же
Мацька так и подмывало остаться в Плоцке, обо всем поразведать и заняться
всем этим делом; однако он тотчас подавил в себе это желание. <Я тут буду
об имениях хлопотать, - думал он, - а мой хлопец, может, руки протягивает
ко мне из тевтонского подземелья, спасения ждет от меня>. Был, правда,
один выход: оставить Ягенку на попечении княгини и епископа с просьбой
присмотреть, чтобы девушку не обидели, если аббат ей что-нибудь оставил.
Но не очень-то это понравилось Мацьку. <У девчонки и без того богатое
приданое, - думал он, - а ежели она получит еще наследство после аббата,
то, как бог свят, подхватит ее какой-нибудь мазур, да и она долго устоять
не сможет, ведь еще покойный Зых говорил, что и тогда девка была огонь
огнем>. И испугался старый рыцарь, что Збышко может тогда остаться и без
Дануси, и без Ягенки, а об этом он и думать не хотел.
<Какая ему от бога назначена, пусть та его и будет, но одна должна
ему достаться>.
В конце концов он решил прежде всего спасать Збышка, а Ягенку, если
уж непременно надо будет с нею расстаться, оставить либо в Спыхове, либо у
княгини Дануты, только не в Плоцке, где двор был гораздо более блестящим и
где было много красивых рыцарей.
Погруженный в эти мысли, Мацько быстрым шагом шел к дому ткача, чтобы
сообщить Ягенке о смерти аббата, а сам в душе давал себе слово сразу ей
этого не говорить, чтобы от неожиданной и притом печальной вести дыхание
не сперло в груди у девушки, отчего она впоследствии могла остаться
бесплодной. Когда он пришел домой, обе девушки уже были одеты, даже
принаряжены и веселы, как птички. Усевшись на скамейку, Мацько велел
ученикам ткача принести миску подогретого пива, нахмурил и без того
суровое лицо и сказал:
- Слышь, как в городе звонят? Угадай-ка, почему такой звон, нынче
ведь не воскресенье, а утреню ты проспала. Хочешь видеть аббата?
- Конечно, хочу, - ответила Ягенка.
- Не видать тебе его как своих ушей.
- Неужто он дальше поехал?
- Как же, поехал! Разве не слышишь, что звонят?
- Помер? - вскричала Ягенка.
- Помолись за упокой души его.
Ягенка и Анулька тотчас опустились на колени и звонкими, как
колокольчики, голосами начали читать заупокойную молитву. Слезы текли
ручьем по лицу Ягенки, она очень любила аббата, который хоть и был горяч,
но никому не причинял зла, а добро творил обеими руками и ее, свою
крестницу, любил, как родную дочь. Мацько вспомнил, что аббат и ему со
Збышком был сродни, и тоже растрогался и всплакнул, а когда от слез им
стало легче, взял с собой чеха и обеих девушек и отправился в костел на
отпевание.
Похороны были пышные. Погребальное шествие открывал сам епископ Якуб
из Курдванова, были все священники и монахи плоцких монастырей, звонили во
все колокола, произносили надгробные слова, которых никто не понимал,
кроме духовенства, так как произносили их по-латыни, а затем и
духовенство, и миряне отправились к епископу на богатую тризну.
Пошел на тризну и Мацько в сопровождении двоих оруженосцев, на что он
как родственник покойного и знакомый епископа имел неоспоримое право.
Епископ и принял его, как родственника покойного, с почетом и радушием и
после первых же приветствий сказал:
- Вам, Градам из Богданца, завещаны леса, а все прочее, что не
отписано монастырям и аббатству, оставлено крестнице аббата, некой Ягенке
из Згожелиц.
Мацько на многое не рассчитывал и рад был и лесам. Епископ не
заметил, что один из оруженосцев старого рыцаря при упоминании об Ягенке
из Згожелиц поднял к небу голубые, как васильки, глаза, увлажненные
слезами, и проговорил:
- Да вознаградит его бог, но я бы хотела, чтобы он был жив.
Мацько повернулся к оруженосцу и сердито сказал:
- Помолчи, а то осрамишься.
И вдруг оборвал речь, глаза его сверкнули изумлением, лицо посуровело
и стало совершенно волчьим: совсем недалеко, у двери, в которую в это
время входила княгиня Александра, Мацько увидел склонившегося в изысканном
придворном поклоне того самого Куно Лихтенштейна, из-за которого в Кракове
едва не погиб Збышко.
Ягенка никогда в жизни не видела Мацька в такой ярости: лицо его
перекосилось, оскаленные, точно у злой собаки, зубы блеснули из-под усов,
в мгновение ока он повернул наперед пояс и двинулся к ненавистному
крестоносцу.
Однако на полпути старый рыцарь остановился и провел широкой рукой по
волосам. Он вовремя вспомнил, что при плоцком дворе Лихтенштейн может быть
только гостем или, что еще вероятнее, послом, и если он, невзирая ни на
что, вздумает напасть на крестоносца, то поступит так же, как Збышко на
пути из Тынца.
Старый рыцарь был более рассудителен и опытен, чем Збышко, он укротил
свой гнев и повернул назад пояс. Придав приятное выражение своему лицу, он
выждал, пока княгиня поздоровается с Лихтенштейном и заговорит с епископом
Якубом из Курдванова, а затем приблизился к ней и с низким поклоном
напомнил о себе, заявив, что почитает ее своей благодетельницей за то
письмо, которым она его когда-то снабдила.
Княгиня смутно помнила его лицо, но о письме и обо всем деле не
забыла. Она тоже знала о событиях, происшедших при соседнем мазовецком
дворе, слыхала и про Юранда, и про похищение его дочери, и про свадьбу
Збышка, и про смертельный поединок его с Ротгером. Все это было ей ужасно
любопытно, как рыцарский роман или одна из тех песен, которые в Германии
распевали миннезингеры, а в Мазовии гудочники. Правда, крестоносцы не были
ей так ненавистны, как жене Януша, Анне Дануте, особенно потому, что они,
стремясь привлечь ее на свою сторону, не скупились на почести и лесть и
щедро осыпали ее дарами; но в этом случае сердце ее было на стороне
влюбленных. Она готова была помочь им и очень была рада видеть человека,
который мог подробно рассказать ей обо всех событиях.
Мацько заранее решил во что бы то ни стало добиться покровительства и
поддержки влиятельной княгини и, заметив, с каким увлечением она его
слушает, охотно рассказал ей о горькой участи Збышка и Дануси и растрогал
ее чуть не до слез, тем более что и сам сокрушался сердцем о своем
племяннике и очень жалел его.
- Отродясь не слыхивала я ничего более трогательного, - проговорила
наконец княгиня. - И прямо до слез жаль, что он обвенчался уже с этой
девушкой, что она уж его была, а утех он с нею не изведал. А вы уверены,
что не изведал?
- Всемогущий боже! - воскликнул Мацько. - Если б изведал, а то ведь
он, как венчался с нею, в постели лежал тяжело больной, вечером дело было,
а на рассвете ее похитили!
- И вы думаете, что это крестоносцы? У нас толковали тут про
разбойников, которые обманули крестоносцев, подсунули им другую девушку.
Про письмо Юранда тоже шел разговор...
- Это дело рассудил уже не людской суд, а божий. Говорят, Ротгер был
великий рыцарь и побеждал самых могучих богатырей, а погиб от руки
мальчишки.
- Нечего сказать, мальчишка, - с улыбкой заметила княгиня, - которому
лучше поперек дороги не становиться. Обидно все это, что и говорить. И вы
справедливо жалуетесь, но ведь из четверых крестоносцев троих уж нет в
живых, а старик, как я слышала, тоже уцелел только чудом.
- А Дануська?! А Юранд? - возразил Мацько. - Где они? Бог знает, не
стряслась ли беда и над Збышком, он ведь поехал в Мальборк.
- Знаю, но крестоносцы не такие уж собаки, как вы думаете. В
Мальборке под боком у магистра и его брата Ульриха, человека благородного,
ничего худого с вашим племянником не могло случиться, тем более что у
него, наверно, были письма от князя Януша. Вот разве только он
какого-нибудь рыцаря вызвал на бой и погиб от его руки, ведь в Мальборке
всегда много прославленных рыцарей, которые приезжают туда со всех концов
света.
- Ну, этого-то я не очень боюсь, - сказал старый рыцарь. - Лишь бы
они не заточили его в подземелье и не убили вероломно, а коли есть у него
в руках хоть какое-нибудь копьецо, так не очень-то я за него боюсь. Один
только раз нашелся рыцарь сильнее Збышка и на ристалище повалил его наземь
- это князь мазовецкий Генрик, тот самый, что был здесь епископом и
полюбил прекрасную Рынгаллу. Но Збышко был тогда совсем младенцем. А что
до вызова, так один только есть человек, которого он вызвал бы, я и сам
дал обет драться с ним, да только человек этот тут.
С этими словами Мацько показал на Лихтенштейна, который беседовал с
плоцким воеводой.
Но княгиня нахмурила брови и сказала сурово и сухо, как всегда
говорила, когда ею овладевал гнев:
- Давали вы обет иль не давали, помните, он у нас в гостях, и кто
хочет быть нашим гостем, тот должен соблюдать наш обычай.
- Знаю, милостивая пани, - ответил Мацько. - Я ведь уж и пояс наперед
повернул и пошел было к нему; но как подумал, что он, может быть, посол,
укротил свой гнев.
- Да, он посол. И у крестоносцев он важная особа, к его советам сам
магистр прислушивается и почти ни в чем ему не отказывает. Счастье, что
его не оказалось в Мальборке, пока там был ваш племянник, а то он хоть и
знатного рода, но злобен, говорят, и мстителен. Он вас узнал?
- Едва ли, он меня мало видел. На тынецкой дороге мы были в шлемах, а
потом я только один раз заходил к нему по делу Збышка, и то вечером, -
дело-то было спешное, - да еще раз мы виделись с ним в суде. За это время
я переменился и борода у меня очень поседела. Я сейчас приметил, что он на
меня поглядывал; но это он, видно, потому, что я с вами долго беседую,
вельможная пани, потом он спокойно отвел глаза. Збышка он узнал бы, но
меня не помнит, а про мой обет, может, и вовсе не слыхал, есть у него про
кого подумать поважнее меня.
- Это про кого же?
- Вызвать его на бой дали обет и Завиша из Гарбова, и Повала из
Тачева, и Марцин из Вроцимовиц, и Пашко Злодвей, и Лис из Тарювиска. Любой
из них, милостивая пани, с десятком таких, как он, справился бы, а их ведь
вон сколько! Да лучше бы ему на свет не родиться, чем знать, что хоть один
такой меч занесен над его головой. А я не только не скажу ему про обет, но
постараюсь еще войти к нему в доверие.
- Зачем это вам нужно?
Лицо у Мацька сразу стало хитрое, он сделался похож на старую лисицу.
- Чтобы он мне письмо дал, с которым я мог бы безопасно разъезжать по
землям крестоносцев и в случае надобности прийти Збышку на помощь.
- Достойно ли это рыцарской чести? - с улыбкой спросила княгиня.
- Достойно, - решительно ответил Мацько. - Вот если бы я, к примеру,
напал на него сзади в бою и не крикнул, чтобы он повернулся, тогда я
покрыл бы себя позором, но в мирное время поймать врага хитро на удочку -
да этого ни один настоящий рыцарь не постыдится.
- Тогда я познакомлю вас, - сказала княгиня.
И, сделав знак Лихтенштейну, она познакомила его с Мацьком, решив,
что, если Лихтенштейн даже узнает его, особой беды от этого не будет.
Но Лихтенштейн не узнал Мацька. На тынецкой дороге он действительно
видел старого рыцаря в шлеме, а потом только один раз говорил с ним, да и
то вечером, когда Мацько приходил к нему с просьбой простить Збышка.
Однако поклонился крестоносец довольно надменно и, только увидев
позади рыцаря двоих красивых оруженосцев в богатых одеждах, подумал, что
далеко не всякий может иметь таких слуг; лицо его стало немного
приветливей, хотя он по-прежнему надменно выпячивал губы, как всегда при
разговоре с особой, не принадлежащей к владетельному дому.
- Этот рыцарь едет в Мальборк, и я сама поручаю его приязни великого
магистра; но он знает, каким уважением вы пользуетесь в ордене, и желал бы
и от вас получить письмо.
После этого она отошла к епископу, а Лихтенштейн устремил на Мацька
холодные стальные глаза и спросил:
- Что побуждает вас посетить нашу благочестивую и скромную столицу?
- Побуждения у меня добрые, побуждения благие, - ответил Мацько,
поднимая на него глаза. - Иначе милостивая княгиня не поручилась бы за
меня. По обещанию я бы хотел съездить, да и увидеть вашего магистра,
славнейшего из рыцарей, который печется о мире на земле.
- Мы убогие, но гостеприимные монахи, и тот, за кого ручается
милостивая княгиня, госпожа и благодетельница наша, не будет иметь повода
упрекнуть нас; что ж до магистра, то вам трудно будет его увидеть: он уже
около месяца в Гданьске, а оттуда собирается в Крулевец и дальше на
границу; хоть он и стоит за мир, но вынужден оборонять владения ордена от
вероломных посягательств Витовта.
Услышав это, Мацько так огорчился, что Лихтенштейн, от взгляда
которого ничто не могло укрыться, сказал:
- Я вижу, что вы в равной мере хотели увидеть великого магистра и
выполнить свой обет.
- Да, я хотел, я очень хотел! - поспешно ответил Мацько. - Так война
с Витовтом за Жмудь* дело решенное?
_______________
* В марте 1401 г. в Жемайтии вспыхнуло восстание, которое
приобрело всенародный характер, сопровождалось уничтожением орденских
замков и было поддержано Витовтом. Крестоносцы предприняли
опустошительные походы на литовские земли.
- Витовт сам ее начал, оказав, вопреки обещаниям, помощь бунтовщикам.
На минуту воцарилось молчание.
- Что ж! Да ниспошлет бог удачу ордену, какой он заслужил! - сказал
наконец Мацько. - Не увижу я магистра, так хоть исполню свое обещание.
Сказал он это, а сам, не зная в растерянности, что предпринять, думал
только об одном:
<Где же мне искать теперь Збышка, где же мне теперь найти его?>
Нетрудно было догадаться, что если магистр покинул Мальборк и
отправился на войну, то нечего искать в Мальборке и Збышка; но, во всяком
случае, нужно собрать о нем самые подробные сведения. Старый Мацько сильно
опечалился; но, будучи человеком предприимчивым, решил не терять времени и
завтра же двинуться в путь. С помощью княгини Александры ему легко удалось
получить письма от Лихтенштейна, который питал неограниченное доверие к
княгине. Это были рекомендательные письма к бродницкому комтуру и к
великому госпитальеру в Мальборке. Мацько подарил за них Лихтенштейну
довольно большой серебряный кубок тонкой работы вроцлавских мастеров;
такие кубки с вином рыцари имели обыкновение ставить на ночь у своих
постелей, чтобы в случае бессонницы иметь под рукой и лекарство, и
утешение. Щедрость Мацька несколько удивила чеха, знавшего, что старый
рыцарь не очень охотно раздает подарки, да еще немцам; но Мацько сказал
ему:
- Я потому это сделал, что дал обет вызвать его на бой и мне придется
с ним драться, нехорошо будет поднять руку на человека, который оказал
тебе услугу. Не в нашем это обычае...
- Но жаль хорошего кубка! - не соглашался чех.
- Не беспокойся, - сказал на это Мацько, - я ничего не делаю не
подумавши! Ежели с божьей помощью я одолею немца, то и кубок верну, и
захвачу другую богатую добычу.
Затем они вместе с Ягенкой стали обсуждать, что делать дальше. Мацько
подумывал о том, не оставить ли ее и Анульку в Плоцке на попечении княгини
Александры, раз у епископа хранится завещание аббата. Однако Ягенка
решительно воспротивилась этому и со свойственной ей непреклонностью
твердо стояла на своем. Конечно, ехать без них вольготнее, на ночлегах не
нужно заботиться об отдельных комнатах и соблюдении благоприличия, а также
думать об опасности и всяких иных обстоятельствах. Но не для того же они
выехали из Згожелиц, чтобы сидеть в Плоцке. Раз уж завещание у епископа,
оно не пропадет, а если надо где-нибудь оставить их, так лучше не у
Александры, а у княгини Анны, при дворе которой крестоносцев
недолюбливают, зато больше любят Збышка. Правда, Мацько на это ответил,
что не бабьего ума дело <рассуждать>, а девке это и вовсе не пристало,
однако не стал особенно противиться и совсем уступил, когда Ягенка отвела
его в сторону и со слезами на глазах сказала:
- Знаете что, бог видит, что по утрам и вечерам я молюсь за Данусю и
за счастье Збышка! Бог в небесах лучше все это видит! Но и вы, и Глава
говорите, что она уже погибла, что живой ей из рук крестоносцев не
вырваться. А коли так, то я...
Она заколебалась; слезы набежали у нее на глаза и медленно скатились
по щекам. Наконец она тихо закончила:
- То я хочу быть при Збышке...
Мацька тронули эти слезы и эти слова, все же он сказал:
- Коли та погибнет, Збышко с горя и не взглянет на тебя.
- Я и не хочу, чтобы он глядел, я хочу только быть при нем.
- Ты сама знаешь, что и я хочу того же; но с горя он еще может
накинуться на тебя с бранью...
- Пусть бранится, - с печальной улыбкой ответила она. - Только не
сделает он этого, потому что и не догадается, что я при нем.
- Он тебя признает.
- Не признает. Ведь и вы не признали. Скажете ему, что это Ясько, а
Ясько очень похож на меня. Скажете, что вырос хлопец, - вот и все. Збышку
и в голову не придет, что это не Ясько...
Старый рыцарь стал опять что-то бормотать о коленях, которые смотрят
внутрь; но такие колени бывали иногда и у хлопцев, так что это не могло
служить препятствием, тем более что Ясько и впрямь был как две капли воды
похож на Ягенку, да и волосы после последней стрижки отросли у хлопца, так
что он уже заправлял их под сетку, как все мальчики благородного
происхождения, да и сами рыцари. Поэтому Мацько уступил, и все заговорили
уже о дороге. Собрались выехать завтра. Мацько решил двинуться в земли
крестоносцев, добраться до Бродницы, там обо всем поразведать, и если
магистр, вопреки предположениям Лихтенштейна, еще в Мальборке, ехать в
Мальборк, в противном случае направиться вдоль границы владений
крестоносцев в сторону Спыхова и по дороге расспрашивать о молодом
польском рыцаре и его слугах. Старый рыцарь надеялся даже, что в Спыхове
или при дворе варшавского князя Януша скорее удастся узнать про Збышка,
чем в каком-нибудь другом месте.
На другой день они выехали. Весна уже вступила в свои права, реки,
особенно Скрва и Дрвенца, разлились и замедляли путешествие, так что
только на десятый день после выезда из Плоцка Мацько со спутниками
переехал границу и очутился в Броднице. Это был чистенький и опрятный
городок, но уже при въезде чувствовалась железная немецкая рука - на
огромной каменной виселице, воздвигнутой за городом у дороги в Горченицу*,
качались тела повешенных, среди которых была одна женщина. На сторожевой
башне и на замке развевалось знамя с кровавой рукой на белом поле. Самого
комтура путники не застали; с частью стражи он во главе окрестной шляхты
выехал в Мальборк. Это объяснил Мацьку старый, слепой на оба глаза
крестоносец, который был когда-то комтуром Бродницы, привязался к этим
местам и доживал в замке остаток своих дней. Когда местный капеллан
прочитал старому крестоносцу письмо Лихтенштейна, он радушно принял
Мацька; живя среди польского населения, старик прекрасно изъяснялся
по-польски, и с ним легко было разговориться. Оказалось, что шесть недель
назад крестоносец ездил в Мальборк, куда его как опытного рыцаря вызвали
на военный совет, и знал поэтому, что творится в столице. Когда Мацько
спросил, не слыхал ли он там про молодого польского рыцаря, старый
крестоносец сказал, что слыхал, как звали его, позабыл, но помнит, что
этот рыцарь сперва всех удивил тем, что, невзирая на молодые годы, был уже
опоясан, а потом удачно сражался на ристалище, которое великий магистр
устроил, по обычаю, для иноземных гостей перед выступлением в военный
поход. Старик вспомнил даже, что этого рыцаря полюбил и взял под особое
свое покровительство храбрый и благородный брат магистра, Ульрих фон
Юнгинген, и дал ему охранные грамоты, с которыми юноша, кажется, уехал
потом на восток. Этим вестям Мацько очень обрадовался; он нимало не
сомневался в том, что молодой рыцарь был Збышко. Теперь не было надобности
ехать в Мальборк: если даже великий госпитальер или другие оставшиеся в
Мальборке старшие братья и рыцари могли дать еще более подробные указания,
то они все равно не знали, где сейчас Збышко. Впрочем, сам Мацько отлично
знал, где можно найти племянника: нетрудно было догадаться, что он либо
кружит где-то около Щитно, либо, не найдя там Дануси, разыскивает ее в
более отдаленных восточных замках и комтуриях.
_______________
* Руины этой виселицы сохранялись до 1818 года. (Примеч.
автора.)
Не теряя времени, путники тронулись по землям крестоносцев на восток,
к Щитно. Они быстро подвигались вперед, так как часто встречавшиеся на
пути города и местечки были соединены удобными дорогами, которые
крестоносцы, вернее купцы, жившие в городах, содержали в порядке, так что
они были не хуже польских дорог, проложенных при хозяйственном и
деятельном короле Казимире. К тому же установилась чудная погода. Ночи
были звездные, дни ясные, а в пору обеденной дойки дул теплый, сухой
ветерок, наполнявший грудь бодростью и свежестью. На полях зазеленели
озими; луга покрылись коврами цветов, а сосновые леса источали уже аромат
смолы. На протяжении всей дороги до Лидзбарка, а оттуда до Дзялдова и
дальше до Недзбожа путники не видели на небе ни одной тучки. И только в
Недзбоже ночью разразилась гроза, и они впервые в эту весну услышали гром;
но буря промчалась, и утро назавтра встало такое ясное, алое, золотое и
такое сверкающее, что все кругом, насколько хватает глаз, переливалось
алмазами и жемчугами, и казалось, вся земля улыбается небу и радуется
жизни, кипящей вокруг.
В такое-то утро путешественники повернули от Недзбожа к Щитно.
Мазовецкая граница была не особенно далеко, и они легко могли свернуть к
Спыхову. Мацько хотел даже это сделать, но через минуту, взвесив все
обстоятельства, предпочел держать путь прямо к страшному гнезду
крестоносцев, где так мрачно решилась судьба Збышка. Взяв в провожатые
крестьянина, Мацько велел ему вести их в Щитно; правда, особой надобности
в провожатом не было, так как от Недзбожа шла прямая дорога, на которой
немецкие мили были обозначены белыми камнями.
Провожатый ехал впереди, за ним на расстоянии нескольких десятков
шагов следовали верхом Мацько и Ягенка, затем довольно далеко позади чех с
красавицей Анулькой, а заключали весь поезд повозки под охраной
вооруженных слуг. Было раннее утро. Небо на востоке еще розовело, хотя
солнце уже сияло, обращая в опалы капельки росы на листве деревьев и на
травах.
- Ты не боишься ехать в Щитно? - спросил Мацько.
- Не боюсь, - ответила Ягенка. - Меня бог хранит, я ведь сирота.
- Никому нельзя там верить. Правда, самый лютый пес был у них
Данфельд, его и Готфрида убил Юранд... Так говорил чех. Другой после
Данфельда был Ротгер, он пал под секирой Збышка; однако старик тоже
изверг, он продал душу дьяволу... Люди толком ничего не знают, только,
думаю я, если Дануська погибла, так от его руки. Болтают, будто что-то
стряслось над ним, но княгиня говорила мне в Плоцке, что он дешево
отделался. С ним-то и придется нам иметь дело в Щитно... Хорошо, что у нас
есть письмо от Лихтенштейна, сдается, эти собаки боятся его больше, чем
самого магистра... Говорят, он особа очень важная и в большом почете у
них, да к тому же мстителен. Никакой обиды не прощает.
...Закладка в соц.сетях
