Жанр: Электронное издание
Pikul-15
...аба. По этой причине Москва получала из штаба Тимошенко одни
сведения, а Семен Константинович иногда заверял Москву, что причин для волнений нет.
Потом [459] маршал вообще пропал, в Гороховке его не было, а куда он делся - никому
неизвестно.
Василевский в эти дни даже почернел от переживаний, безжалостно обруганный
Сталиным за то, что Генштаб потерял контроль над положением фронта, самого
ответственного сейчас. Операторы сбились с ног, отыскивая пропавшего маршала, между
собой делились сомнениями, что с Тимошенко это не первый раз:
- Помните, под Харьковом... он тоже "пропадал". Весь день просидел в кустах или под
мостом. А где сидит сейчас?
Генерал Бодин, посланный на фронт как представитель Генштаба, докладывал в Москву:
"Его (маршала) отсутствие не позволяет проводить неотложные мероприятия... у меня
есть определенные опасения, что это дело добром не кончится!"
Никита Сергеевич Хрущев высказал то, о чем другие боялись и думать:
- Слушайте, а не драпанул ли он к немцам? Ведь за такие дела, как наши, ему головой
отвечать придется...
"Появилась, знаете, у меня такая мысль, - вспоминал позже Хрущев. - Хотел ее
отогнать, но она сама нанизывалась на факты... Естественно, зародились нехорошие
мысли". И лишь 9 июля раздался в штабах почти торжествующий вопль:
- Нашли! Жив наш маршал... вот он, объявился!
Тимошенко, как всегда, выглядел бодро, он вел себя так, будто ничего особенного не
случилось, а на все вопросы отмалчивался. Вместе с ним был и Гуров, который шел, низко
опустив голову, словно опозоренный. От маршала ответа не дождешься, а потому все
наседали с вопросами на Гурова:
- Так где же вы были? Объясни наконец.
- Идите все к черту! - мрачно отвечал Гуров.
Газеты бестрепетно возвещали прежнее: "На фронте без перемен", и потому люди
интуитивно чувствовали:
- Без перемен - значит, погано. Боятся сказать правду...
Жарища - невыносимая! Пить хотелось. Пить бы и пить, блаженно закрыв глаза, а воды
не было. В редких хуторах мигом вычерпывали колодцы, оставляя их [460] сухими, и,
подкинув на спинах тощие вещевые мешки, далее, отступая. На бахчах оставались
дозревать арбузы и дыни, а громадные подсолнухи склоняли над плетнями царственновенчанные
головы, словно навеки вечные прощались с уходящим. Избавляясь от лишнего,
солдаты шли босиком по обочинам шляхов, распоясавшись, офицеры покрикивали:
- Любую хурду бросай, а саперные лопатки береги... еще окапываться. И не раз! Не век
же драпать. Остановимся!
"А где?" Среди молоденьких лейтенантов, только что вышедших из военных училищ и
сразу угодивших в сатанинское пекло такой вот войны-войнищи, не умолкали
мучительные разногласия:
- Не понимаю! Нас со школы учили: самое главное - человек, а техника уж потом.
Этим же гадам, Клейсту иль Готу, плевать на человека. У них другое в башке: броня,
скорость, огонь. И вот результат: я, гордый человек, царь природы, и что есть мочи
драпаю от этой самой вонючей техники.
- Так чего ж ты, Володя, не донимаешь?
- Не укладывается в голове, как это мы, поставив человека выше техники, отступаем до
Волги, а немцы жмут нас во всю ивановскую. Несгибаемые большевики - так внушали
нам с детства - а живем полусогнутыми - под бомбами.
- Да, ребята, кто прав? Я согласен: железо само по себе воевать не умеет. Но бьют-то нас
все-таки железом и моторами.
- Наверное, Игорек, кой-чего у нас не хватает.
- Мозгов не хватает!
- К мозгам нужна и техника. Вот у меня сестренка. Еще сопливая, а уже по восемнадцать
часов у станка вкалывает Куску хлеба радуется. Я верю, что в тылу люди мучаются не
напрасно. Будет и у нас железяк всяких... во как, выше головы! Только бы до Волги живым
дойти, а пировать станем на Шпрее.
- Оптимист... голова садовая! Давай вот, топай... Да, мы опять отступали.
И до чего же обидно было нашим бойцам, когда они, едва живые после изнурительных
маршей, позволивших оторваться от противника, потом разворачивали газеты и читали
написанное: "На Юго-Западном фронте без перемен". Армия Тимошенко [461]
изнемогала, вся в крови и бинтах, а Москва еще боялась сказать народу горькую правдуматку,
и солдаты злобно рвали газеты на самокрутки?
- Во, заврались! Кажись, нам живьем надо самого Гитлера поймать да яйца ему отрезать,
тогда увидят они перемены...
В немецких штабах были крайне удивлены: при таком страшном напоре и скорости
продвижения русских пленных было "не как в сорок первом", ничтожно мало. Из этого
следовал вывод: наши рядовые бойцы даже в самых тяжких условиях, все-таки научились
сражаться, а вот их военачальники еще не овладели искусством войны... Самолеты
эскадрилий Рихтгофена поливали колонны отступающих из пулеметов, сыпали на них
пачки осколочных бомб, иногда с неба слышался такой страшный свист и вой, что даже
отчаянные храбрецы вжимались в землю. Не сразу сообразили - что к чему, и скоро в
колоннах хохотали:
- Надо же! На испуг нас берут. Колесами...
Да, для устрашения отступающих немцы иногда сбрасывали колеса тракторов из МТС,
которые - в силу своей конфигурации - издавали почти немыслимые завывания.
- Хоть бы Волга-то поскорее, - говорили усталые.
- А на что она тебе, Волга-то?
- Говорят, там и остановимся. Чтобы ни шагу назад.
- Это какой же умник тебе сказывал?
- Да начальник станции. Дядька начитанный. Умный...
Соседей зорко оглядывали - не затесался ли кто чужой? В такое-то время всякое бывает.
Заметили одного вихрастого, у которого в петлицах гимнастерки что-то непонятное было.
- Это что у тебя там обозначено?
- В петлицах-то? Так это лира. Признак музыкальности.
- А сам-то ты, выходит, на лире играл?
- На трубе!
- А где труба-то твоя?
- Спрашиваешь! Скоро нам всем труба будет.
- Не каркай.
- А что? [462]
- А то, что и по мордасам получить можешь...
Отступая, они еще и сражались (и немцы, угодившие плен, на допросах признавались:
"Это был ад... мы никак не ожидали встретить от вас, отступающих, такое
сопротивление!").
- Так где же вы были? - продолжали пытать Гурова.
- А откуда я знаю? - огрызался тот, явно смущенный...
Наконец сам Н. С. Хрущев спросил его об этом же.
- Маршал, - отвечал Гуров, - отыскал стог сена, забрался в него, бурку свою разложил
и говорит мне: давай, мол, Кузьма Акимыч, посидим здесь, чтобы не приставали.
- Что? - удивился Хрущев. - Так и сидели в стогу?
- Да нет. Иной раз, завидев отступающих, маршал вылезал из сена и показывал, куда
идти, где сворачивать.
- О чем хоть думали-то... в сено забравшись?
- Маршал сознался, что сил нет появляться в штабе, говоря: "А что там делать? Хозяин
станет по ВЧ мытарить, а что я скажу в оправдание? Войск нет. От меня потребуют
жесткой обороны, для которой сил нет..." Вот так и сидели!
- Хорошо, хоть выбрались из этого стога, - сказал Хрущев. - А то ведь, знаешь, что я
тут думал? И не один я.
- Догадываюсь, - согласился Гуров...
Только 9 июля Тимошенко удалось залучить в Калач - к аппарату Бодо, и в разговоре со
Сталиным маршал открыто и честно признал свое бессилие и слабость своих войск:
- Над моей армией нависла серьезная опасность!
Вот с этого и надо было начинать, а не отсиживаться на куче сена, разложив под собой
героическую бурку эпохи гражданской войны. Язык не повернется, чтобы в этом случае
винить и Гурова в трусости (вспомните, как он на танке вырвался из котла под
Барвенково - человек смелый!). Но появление Тимошенко в Калаче ничего не изменило;
его фронт разваливался, маршал [463] жаловался Сталину, что без подкреплений и
авиации ни о каком отпоре противнику и речи быть не может:
- Враг очень силен, товарищ Сталин.
- А это я и без вас знаю, - грубо отвечал Сталин...
Наверное, в давних боях за Царицын маршал чем-то угодил Сталину, ибо даже сейчас
голова его уцелела. Тимошенко продолжал оставаться героем штурма "Линии
Маннергейма". Но в Москве наконец-то поняли, что события на южных фронтах стали
неуправляемы, а Семен Константинович, кажется, и не был способен управлять ими. В
одном маршал был прав: немцы хотели его войска взять в кольцо окружения, а он из этого
кольца выкручивался, отступая все дальше и дальше... А куда же дальше?
Южный фронт генерала Р. Я. Малиновского рискованно склонялся к Ростову, а войска
Тимошенко отжимались Паулюсом за Дон, а в рядах наших отступающих бойцов все чаще
можно было услышать;
- Что ж это, земляки? Весной хотели из Днепра напиться, а сами уже за Дон тащимся.
Гляди, так и до Волги недалече.
- А мы что? Мы люди маленькие. Скажут остановиться, мы и остановимся. Начальству
виднее.
- Да где ты видел-то начальство? Лучше в газетку вчерашнюю глянь: на фронте у нас без
перемен. Вот и получается, что там, наверху, ни хрена еще толком не знают...
Понятно, что им, рядовым труженикам военной страды, не дано было знать, что "там,
наверху" - в ночь на 12 июля - родилась грозная директива Ставки № 170495: "Прочно
занять Сталинградский рубеж западнее реки Дон и ни при каких условиях не допустить
прорыва противника восточнее этого рубежа в сторону Сталинграда", - солдаты не
знали, что в Ставке уже смирились с тем, что немцы займут излучину Дона, и им,
солдатам, будет разрешено переплывать на восточный берег тихого Дона.
В ту же ночь фельдмаршал фон Бок, сильно встревоженный, вышел на связь с Гитлером и
стал доказывать, что пока Вейхс не разделался с Воронежем, дальнейшее продвижение к
Сталинграду и на Кавказ опасно для вермахта? [464]
- Мой фюрер, не забывайте о флангах, - напоминал он.
- Вы мне более не нужны! - отвечал Гитлер, взбешенный тем немаловажным
обстоятельством, что какой-то там фельдмаршал осмеливается учить его, бывшего
ефрейтора...
Гитлер спустил директиву для Вейхса, словно предчувствуя, что сказано в директиве
Сталина: "Не позволить противнику отступить на восток и уйти через реку Дон..."
Вейхс никогда не был заметным дарованием в рядах пышного генералитета немецкого
вермахта, и он, человек умный, с оттенком грусти известил Паулюса, что именно
отсутствие талантов выдвинуло его на высокий пост в такой напряженный момент,
Гитлер, по словам барона, сделал из него удобную пешку, а сам остался ферзем, от
которого зависит и участь пешки.
- Фюрер запретил русским выкупаться в Доне, приказав задушить их в дуге большой
излучины, но - посмейтесь, Паулюс, вместе со мною! - русские уже переправляются на
левый берег Дона, никак не желая оставаться в пространстве этой излучины...
Немецкие "панцеры" генерала Альфреда Виттерсгейма уже ворвались в мирную
Ольховатку, танкисты 14-го танкового корпуса, столь обожаемые Паулюсом за дерзость,
мигом растащили с маслобоен все сливки и сметану - котелками и касками, они алчно
заглатывали масло целыми кусками; отсюда оставалось всего 30 километров до Россоши,
жители которой еще не подозревали о близости врага, наивно полагая, что они живут в
глубоком тылу. Паулюс давно не улыбался, усталый.
- Барон, - сообщил он Вейхсу, - ожесточение русских накалено до такой степени, что
моя пехота отказывается ходить в атаки без танков, а танкисты Виттерсгейма прежде
запрашивают прикрытие с воздуха...
В тот же день, до предела насыщенный событиями, московские газеты вдруг перестали
вспоминать Юго-Западный фронт, который был упразднен. Но газеты, подвластные
жесткой цензуре, стыдливо умалчивали о том, что взамен исчезнувшему фронту. Сталин
распорядился образовать новый - Сталинградский, командовать которым оставался
опять-таки маршал Тимошенко. [465] Довольный, что так случилось и больше не придется
метаться по пыльным шляхам, маршал, поникший от неудач, выбрался из легковой
машины на площади Павших Борцов...
- Ах, как здесь хорошо! - сказал Семен Константинович. - И словно нет войны. Даже,
глядите, за пивом очередь... Сколько тут цветов! Ах, до чего ж я люблю запах цветущих
акаций...
В газетах, чтобы людей не пугать раньше времени, Сталинград еще не поминался,
писалось о том, что наши войска планомерно выравнивают свои позиции (отступая,
добавлю я от себя), комсомолец Петухов двумя последними гранатами уничтожил два
вражеских танка, прядильщицы Ивановского полотняно-ткацкого комбината взяли на
себя новые социалистические обязательства по случаю геройских побед Красной Армии,
а концерты латышской певицы Эльфриды Пакуль проходят с неизменным успехом... Ну,
так и надо!
А в Сталинграде - правда - благоухали акации.
В густой пылище утопали фронтовые грузовики, сплошь забитые ранеными, в кузовах
иных машин везли солдат, столь утомленных, что они не просыпались даже от толчков на
ухабах. Какие там дороги? Иногда шоферы гнали свои машины прямо по целине, а взрывы
бомб или снарядов на поле подсолнухов осыпали бойцов тучами перезрелых семечек...
Пыль, пыль, пыль - почти как по Киплингу! Эта пыль лежала на людях словно плотное
бархатное одеяло. Пить хотелось, только бы - пить...
- Немцы-то где? - вопрошали встречные.
- Да, эвон... недалече отсель. Подпирают.
- Много их, паскудов?
- Бить - не перебить. На всех хватит. Диву даешься! Откуда в Германии столько
мужиков здоровых набрали? Кажись бы, уж после Москвы - все ясно, наша взяла, ан
нет... Хреново!
К отступающим присоединялись жители, обычно те, что помоложе, шли женщины с
детьми, и солдаты брали детей на руки, а с матерями, шагавшими рядком, судачили о том
о сем, беседуя житейски. В деревнях и станицах собаки уже не лаяли - привыкли к тому,
что [466] теперь много-много людей ходит туда и обратно, какой-нибудь Шарик или
Жучка иногда для приличия гавкнет из-под забора, но тут же и хвостом завиляет, словцо
извиняясь за собачью невежливость...
Хлебные поля наливались колосом, который в этом году отряхнет свои зерна не в ладонь
человека. Сады обогащались плодами, которые деревья роняли на землю, никого больше
не радуя. И сама добрая мать-земля заново наполняла пустые колодцы водою, которую
выпьют злые пришельцы. Однажды солдаты видели лошадь с оторванной ногой; стоя на
трех ногах, она продолжала хрумкать травой. Потом заржала - прощалась.
Плакать хотелось вчерашним мужикам от этого ржанья:
- Ну, ладно уж мы... человеки! Притерпелись. А вот животная... Разве объяснишь, за што
ей такие муки выпали?
Жарища была - выше сорока градусов. Полуголые танкисты армии Гота высовывались из
люков своих машин, на их груди качались уродливые амулеты, сулившие им бессмертие.
Немецкая пехота шагала в нижних рубашках и трусиках. Завидев колонны отступающих
русских, немцы горланили еще издали - почти дружелюбно, совсем без воинственной
злобы:
- Эй, рус, ком, ком... рус, капут! Сдавайс...
Нет, теперь-то русские им не сдавались. А скоро отступающие войска Тимошенко
заметили, что не вровень с ними, а навстречу им, израненным и оборванным, двигаются
новые войска - бодрые, уверенные, отлично обмундированные, идущие не шаляй-валяй, а
чуть ли не в ногу - празднично. Словно не ведая того, что впереди ожидает враг, они
смело шли наперекор общему потоку - на запад. Как тут не удивишься?
- Эй, куда вас понесло, братцы? Там уже немец.
- Ты и драпай дальше. А мы знаем, куда нам надо.
- Откуда вы, славяне? Какая армия?
- Шестьдесят вторая... непромокаемая, несгораемая! Скоро на позициях приметили
нового генерала. Еще молодой, курчавый, резкий в движениях, недоверчивый к докладам
штабов, этот генерал так и лез под огонь, чтобы все видеть своими глазами. При этом -
даже в окопах - не снимал белых перчаток. [467]
- Кто такой? - спрашивали вокруг с большим недоверием.
- Чуйков... наш генерал. Из Китая приехал.
- А зовут-то его как?
- Как и Чапаева - Василием Ивановичем.
- Чего это он в белых перчатках, как на параде?
- А бес его знает. Видать, фасон держит...
7."Степь да степь кругом..."
Знойный день миновал. Чуть-чуть повеяло едва замет, ной прохладой. Поникла в полях
пшеница, картофельные поля давно были вытоптаны инфантерией, размолоты
гусеницами танков. В вечерней духоте жалобно попискивали степные суслики.
- А мы, кажется, заблудились, - сказал фельдфебель Гапке.
Его взвод с утра рыскал по бездорожью, отыскивая хутор Поливаново, два вездехода
марки "Кюбель" тарахтели за ним, иногда посвечивая фарами.
Гапке вдруг широко раздул ноздри:
- Клянусь, здесь кто-то жарит печенку.
Тут и все солдаты принюхались:
- Наверняка кукурузники... жрут, как всегда.
Заглянули в ближайший овраг - точно! Там горел костерок, а румынские солдаты
жарили на вертеле печенку.
- Эй, откуда у вас такая роскошь? - окликнули их немцы.
- Лошадиная!
Румыния всегда славилась кавалерией.
- А на чем поедешь, если лошадь осталась без печенки?
- На ваших грузовиках. Мы уважаем немецкую технику.
- Вы слишком сообразительны! - хохотал Гапке. - Техника не для вас. Впрочем, гони
сюда печенку, пока она не подгорела, а мы устроим вам плацкартные места в нашем
"Кюбеле" без брезента.
Кроме румын, хорватов и мадьяр, к 6-й немецкой армии примыкали, почти растворяясь в
ней, войска итальянской армии. Паулюс не торопил Гарибольди, держа [468] союзников
подальше от передовой, не слишком-то им поверяя. Неизвестно, кто распустил слух, будто
немцы скоро вооружат итальянцев новейшим электропулеметом.
- Кто их знает? - сомневались итальянские солдаты. - От немцев всего ожидать
можно. Если они даже изобрели такой пулемет, то нам-то что с него?
- Интересно, - тут же возник вопрос, - если пулемет электрический, то куда включать
штепсель в этой унылой степи?
- Как куда? Втыкай себе под хвост, и тогда пулемет будет работать безотказно, а каждая
фасолина попадет в цель.
- Не так-то все просто, компаньо, - шутили другие. - Если вставить вилку кому-то из
нас, ничего не получится. Пулемет стреляет только в том случае, если получит энергию из
задницы верного члена нашей партии... Лучше всего его включать сразу под хвост нашего
славного Итало Гарибольди!
(Когда эти итальянцы попадали к нам в плен, пришлось поломать головы в наших штабах,
ибо из их показаний было трудно понять, о каком "новом секретном оружии" идет речь и
где главный источник питания этого пулемета?)
Положение вермахта считалось устойчивым, в победе над Россией немцы не сомневались.
Личные вещи убитых сразу отсылали родным (на память), личный жетон убитого
квартирмейстеры переламывали пополам, одну половину его бросали в могилу, а вторую
часть жетона отсылали в штаб - для документации. Даже в моменты фронтовых
кризисов немецкие солдаты регулярно получали отпуска домой; в Кракове им выдавались
особые "подарки фюрера". Это были стандартные пакеты, в которых к награбленному в
России добавлялись продукты из ограбленной Европы: бутылки французского вина,
масло, кофе, банка сардин, шоколад, сигареты "Юно" и прочее. Являясь домой,
фронтовик невольно ощущал себя в голодной семье неким "сеньором войны".
Впрочем, солдат мог получить отпуск и вне всякой очереди. Для этого надо было подбить
русский разведывательный самолет У-2 или По-2, которые немцы Прозвали "кафемюлле"
(что значит "кофейная мельница"). [469]
Как только по ночам над позициями начинал стрекотать эти тихоходные самолетики, все
немцы хватались за оружие:
- А, русс фрейлен! Проклятые русс фанер...
Эти самолеты вели русские летчицы, и они, как бы зависая в воздухе, точно клали свой
груз, способные, казалось, попасть бомбой даже в печную трубу. Вот немцы и палили!
Чтобы получить Железный крест или недельный отпуск с "подарком фюрера".
А кому, спрашивается, не хочется побывать дома?
6-я армия Паулюса впервые применила новое оружие вермахта - шестиствольные
минометы, поражающие сразу большие площади, наносившие большой урон нашей
пехоте.
- Прекрасно! - восторгался Шмидт. - Силы нашей армии мощной глыбой нависли над
армиями Тимошенко, и маршал спешно отводит полуокруженные войска, боясь их
полного оцепления.
- Вот это-то и плохо, что он их отводит. Фюрер заинтересован не в отступлении, а в
уничтожении живой силы противника... Кто сейчас торчит перед нашим носом? -
спросил Паулюс.
- Двадцать первая армия русских.
- Я не о номере - кто ею командует?
- Генерал-майор Гордов.
- Не знаю такого. Видер! Дайте о нем аннотацию.
Иоахим Видер доложил:
- В. Н. Гордов десять лет назад окончил Военную академию, был на штабной работе,
отличается неуживчивым характером, авторитетом среди подчиненных не пользуется.
- Шмидт, где сейчас "ролики" четырнадцатого корпуса?
- Виттерсгейм в движении к югу от нас.
- Разверните его на меня, - велел Паулюс. - И пусть молодчага Виттерсгейм ударит по
Гордову так, чтобы этот неуживчивый генерал потерял последние остатки авторитета...
21-я армия была раздавлена. Гордов первым отвел войска на левый, восточный берег
Дона, когда другие наши армии еще сражались на западном (в предполье большой
излучины Дона). В два часа русской тягостной [470] ночи Берлин отмечает полночь; в это
время по радио комментировались дневные сводки ОКБ, звучали радостные фанфары,
диктор предупреждал: "Внимание, говорит Ганс Фриче, все слушайте Ганса Фриче..."
Фриче заполнял эфир трескучей буффонадой о подвигах 6-й армии Паулюса.
- ...мне трудно говорить, - притворно задыхался он, как астматик, у своего микрофона
(будто и в самом деле не мог дышать от дыма сражения). - Моя радиоустановка не
успевает следовать за бросками армии, преисполненной пламенной верой в своего
народного полководца. Поверьте, они едины - и сам Паулюс, и его гренадеры, каждым
шагом утверждающие в русских степях могущество непобедимых идей нашего великого
фюрера. Враг растерян. Враг бежит. Враг мечется в безумных поисках выхода...
Снова шли письма от Лины Кнаупфф из далекого Касселя, и это было Паулюсу даже
неприятно, а из Берлина звонила жена, милая Коко, поверившая в радиоболтовню Ганса
Фриче. В эти же дни капитан танковых войск вермахта Эрнст-Александр Паулюс
вернулся из отпуска, который провел в Предеале, на климатическом курорте Румынии.
Вид отца поразил его - лицо Паулюса, дочерна загоревшее, словно обугленное, было
покрыто множеством морщин, напоминая старинный фарфор в мельчайших трещинах.
Изложив домашние сплетни о бухарестских родичах, сын просил:
- Мой румынский дядя хотел бы, папа, чтобы ты позаботился о румынских частях,
которые снабжаются хуже наших... А правда ли, что мы в этом году можем зимовать в
Месопотамии, где тоже богатые нефтепромыслы?
Паулюс нехотя отвечал сыну, что до мосульской нефти в Ираке еще далеко, а нефтяные
вышки Майкопа откроются перед вермахтом сразу за Ростовом, который еще предстоит
взять:
- Впрочем, это забота не моей армии, а фельдмаршала Листа и Клейста с Готом, а мне
предстоит брать Сталинград, после чего мы спустимся вниз по Волге - До Астрахани.
Включи радиоприемник, пришло время послушать истерику Ганса Фриче...
Это случилось 3 июля, когда Ганс Фриче умолк.
- Странно, - сказал Паулюс. - Странно и даже [471] любопытно бы знать, кто из
великих мира сего заткнул его пробкой...
Через день советская авиация АДД (авиация даль него действия) сожгла склады горючего,
упрятанные на дне глубоких степных оврагов, и Паулюс потерял присущее ему
хладнокровие.
- Это уже из области мистики! - воскликнул он досадуя. - Какое роковое совпадение!
Я застрял с пустыми баками в тот же день, когда опустели баки и танков Роммеля,
выскочившего к оазисам Эль-Аламейна. Но, лишив меня горючего, русские обеспечили
себе тактическую передышку...
5 июля его армия форсировала Оскол, а Шмидт напомнил:
- По планам "Блау" нам осталось лишь двадцать дней до взятия Сталинграда, но,
кажется, мы в сроках опаздываем.
- Шмидт! - обозлился Паулюс, сорвавшись в крик. - Играйте со своим чертиком, а не
листайте календарь, словно невеста, высчитывающая, сколько ей осталось дней до
блаженной свадьбы...
7 июля вся мощная группировка армий "Юг" была разделена Гитлером по двум
стратегическим направлениям: группа армий "А" фельдмаршала Листа была нацелена
точно на Кавказ, а группа армий "Б", подчиненная Вейхсу, устремлялась в большую
излучину Дона; 6-я армия Паулюса стала главным колющим оружием, она стала как бы
тяжеловесным молотом, чтобы ударом в сердцевину великой русской реки разрушить
кровообращение всей экономики России, чтобы пресечь все связи России с югом...
Общее руководство группами "А" и "Б" взял на себя Гитлер!
Паулюс в это время находился в Миллерово, зловонном от гниения трупов, и он уже
начинал понимать то, что понял и Франц Гальдер в тихом уютном Цоссене,
благоухающем резедою (оба они мыслили одинаковыми стереотипами). Но беспокойство
Паулюса усилилось, когда его навестили командиры дивизий - Отто Корфес, Мартин
Латтман, Арно фон Ленски, и по лицам этих генералов он догадался, что предстоит
серьезный разговор.
Начал его, как и следовало ожидать, доктор Корфес, [472] сначала заговоривший о
бескрайних русских пространствах:
- Оставим в покое прах Клаузевица, писавшего о непреодолимости этих пространств.
Сейчас нас волнует другое. Шестая армия, по сути дела, путешествует к Сталинграду,
образуя перед собой коридор, она растянулась на десятки километров по безводной степи,
а после того, как фюрер отнял у нас танковую армию Гота, мы остались лишь с танковым
корпусом Виттерсгейма.
(Об этом же тревожился Гальдер, примерно так мыслил и сам Паулюс, но сейчас ему надо
было оправдать... Гитлера.)
- Пожалуй, - отвечал Паулюс, - это верное решение фюрера, ибо Гот и Клейст в
нижнем течении Дона скорее разберутся с Ростовом, открывающим путь к Майкопу.
Неожиданно не Корфес, а Мартин Латтман стал возражать
- Любопытно! - заметил он. - Где и когда наш фюрер постиг алгебру научной
стратегии? Не тогда ли, когда в пивной Мюнхена его боевые соратники дрались пивными
бутылками?
Паулюс резко ответил, что хорошо знает Гитлера:
- Я не согласен с вами: да, фюрер мало знаком с законами стратегии, но ее суть ощущает
интуитивно, а все неприятности на фронте предчувствовал заранее, как женщина
приближение менструаций.
...Обладай Паулюс подобной же интуицией, и он уже тогда понял бы, что его навестили
не просто сомневающиеся генералы, которых легко уговорить, нет, его навестили люди,
думающие иначе, нежели думал он, и эта разница в мыслях скажется не сегодня, а когда
он будет сидеть в подвале сталинградского универмага, а Шмидт станет щелкать перед
ним своим чертиком...
Командиры дивизий пер
...Закладка в соц.сетях
