Жанр: Электронное издание
Pikul-15
...адало... Тоже дура хорошая. Тут
земля трещит, страх да смерть ходят, а она с кисточкой ползает.
- Не вини бабу. Каждому свое, - отозвался Василевский...
Ему лишь накоротке довелось повидать Чуйкова - черного, как цыгана, от загара, почти
сожженного палящим солнцем. Возле него стоял худенький майор и блаженно улыбался
- Контужен. Ни гу-гу не слышит, - пояснил Василий Иванович. - Четырнадцать
танковых атак отбил и чудом жив остался. Тут и не веришь, да все равно взмолишься...
Обстановка под Калачом была тогда аховская! В полосе 62-й армии враг держал в кольце
окружения наши дивизии, Паулюс вот-вот мог проломиться к Сталинграду К С.
Москаленко командовал тогда 1-й танковой армией, которая только-только начинала
формироваться, больше всего напоминая птенца, едва проклюнувшегося из яичной
скорлупы. Вовсю квакали лягушки, тянуло сыростью. Дон-то рядышком... Ворчливо,
словно выражая недовольство, начинали работать танковые моторы.
- Не имея полного комплекта, и принимать бой... неужели сразу с колес? - спрашивал
Москаленко.
- Прямо с колес, - отвечал Василевский - Положение сейчас таково, что требует от
всех нас невозможного...
(К чести Москаленко, он позже полностью признал правоту Василевского, который и сам
видел неготовность к контрудару.) Люди сознательно шли на смерть, от начальника
Генштаба не укрылось, что в экипажах машин танкисты имели пистолеты.
- Чего это вы, ребята, так вооружились?
- Кончим себя, ежели понадобится.
- Так уж сразу?
- А живьем в этой банке жариться - лучше?
- Можно ведь и выскочить.
- Куда выскакивать? В лапы извергам? Нет уж... [541]
Танкисты знали, что говорили. У немцев было такое правило: если схватят наших
танкистов, выскочивщих из горящего танка, они сразу обливали их бензином, и люди
сгорали факелами - по этой причине возле подбитых танков всегда находили три-четыре
обгорелых, как головешки, трупа. Танков Т-34 было прискорбно мало, больше устаревшие
Т-70, у которых сразу два мотора: попади хоть в один, и танк полыхал костром. Немцы
предпочитали бить даже не снарядами, а цельнометаллическими "болванками",
которые - даже в танке Т-34! - насквозь прошивали лобовую броню.
Василевский следил за ходом сражения из деревни Камыши, что близ города Калача,
который вернее бы называть поселком. Гордову он, представитель Ставки, сразу дал
понять, что его решения будут иметь большую значимость, нежели доводы Гордова.
Авторитет Василевского прочно покоился на оперативной грамотности, на высоком
воинском интеллекте, какими Гордов, при всем его желании, никогда бы не мог
похвастать...
- Кстати, - сказал ему Василевский, - кажется, что Чуйков после Китая сразу вошел в
атмосферу фронта?
Гордов согласился, отвечая, что генерал Чуйков среди многих недостатков обладает еще
одним, непростительным:
- Терпеть не может начальства. Говоришь ему что, так он делает такую гримасу, будто
его лимонами кормят.
Представитель Ставки от сплетен держался подальше:
- Я тоже не всегда бываю доволен своим начальством. Но приходится терпеть, как
терпят нас и наши подчиненные...
В самый разгар сражения и прорвалось: Гордов, обычно молчаливый, в условиях боя вдруг
обрел небывалое красноречие, дополняя его в приказах по телефону виртуозными
оборотами.
Василевский долго терпел, но решил вмешаться.
- Прекратите! - гневно вспылил он. - Так разговаривать с людьми можно только в том
случае, если вы уверены, что ваш оппонент способен ответить вам такими же матюгами.
Не забывайте, что вы разговариваете со своими подчиненными...
С самого начала сражения было видно, что возможно [542] лишь частичный успех, но
никак не решающий. Накануне вылета из Москвы Василевский глянул в сводку разведки:
6-я армия Паулюса имела 18 дивизий, насчитывая 270 000 солдат, она громыхала из семи
с половиной тысяч орудий, минометов и огнеметов, ее таранную мощь составляли 750
танков, а с небес она была прикрыта воздушным флотом Рихтгофена... И вся эта масса
людей и техники, скопившаяся в большой излучине Дона, теперь рвалась из этой
излучины на простор, как хищник из клетки...
Василевский сказал, что главное - задержать врага, чтобы затрещали все сроки
гитлеровских планов, заодно он спросил Гордова - сколько человек в дивизиях Паулюса?
Гордов пояснил: в пехотных до 12 тысяч, а в танковых еще больше. При этом Гордов
заметил, что на его фронте, прикрывающем Сталинград, есть такие дивизии, где едва
наберется триста штыков.
- На бумаге все выглядит гладко - дивизия на дивизию, баш на баш. Но триста наших
бойцов не могут переломить мощь полнокровной немецкой дивизии... Это же факт!
- Факт, и весьма печальный, - согласился Василевский.
- Потому, - подхватил Гордов, - нам и нельзя вести себя так, будто мы уже находимся
на подступах к Берлину.
Александр Михайлович понял, на что намекает Гордов: мол, чего ты, дурак, эту битву
затеял, сидел бы тихо.
- Пока не закончим эту войну, - жестко ответил он Гордову, - на дивизии полного
штата надеяться не стоит. Но мы находимся на подступах к Сталинграду, и, может быть,
именно отсюда, от этого Калача-на-Дону, и начинается наш путь к Берлину...
Вечером, вернувшись в Калач и долго лавируя на своей "эмке" в кривых переулках, среди
садов и заборов, Василевский слышал, как чей-то женский голос звал его адъютанта.
- Никак тебя? Что, уже познакомился?.. Адъютант вернулся в машину, рассказывая со
смехом:
- Да, эта орет. Согласна комнату сдать. Говорит, что теперь полы просохли. А мужиков в
хозяйстве не осталось. Вдова... [543]
Василевский долго и мрачно молчал; потом сказал шоферу:
- Поехали, Саша... вдова! Как много у нас вдов.
Кривыми улицами Калача утром катился танковый батальон - к переправам, снаружи
все обвевало речным донским ветерком, а из раскрытых люков машин било жаром, как из
банной парилки.
- Левее! - покрикивали. - Забор не тронь... мужиков в хозяйстве не стало, одни бабы...
Теперь правее бери. Прямо!
От железнодорожной насыпи отходил переулок с громким названием - Революционный,
а возле убогой халупы без крылечка стоял однорукий мужик в измятой рубахе, босой и
небритый.
- Эй, братцы! - кричал. - Я же ваш... или забыли?
Это был местный житель - Майор Павел Бутников, израненный в боях под Барвенково и
демобилизованный подчистую, как полностью негодный. Его узнали. Танки
остановились.
Бутников подошел, хромая. Гладил шершавую броню и... плакал:
- Вот, инвалидом стал. Вернулся в Калач, вон, домишко-то мой... а тут и вы. Опять фриц
нажимает. Братцы, куда ж мне теперь деваться? Жить не хочется... чует сердце, что долго
вас не увижу. Так возьмите меня с собой. Все равно пропадать. Так лучше уж с музыкой...
а?
Мосты через Дон не выдерживали груза танков - рушились. Издалека нависала багровая
туча пылищи, жарко и тревожно сгорали на корню хлеба, и шли - опять! - немецкие
"панцеры". Между танками и бронетранспортерами энергично двигалась - перебежками
между стогов - вражеская пехота, которая была вроде эластичных ребер корсета,
которым Паулюс, казалось, удушал нашу оборону... Чуйков - под пулями - спрыгнул в
окоп.
- Умеют воевать, сволочи. Но бить-то их все-таки можно!
Василий Иванович еще не ведал своей легендарной судьбы, а судьба обламывала его
жестоко. Немало наших людей в этих боях под Калачом попало в окружение, из которого
потом выходили кто тишком (по ночам), [544] а кто шел "на ура" средь бела дня,
прорываясь. Но появились и пленные со стороны противника.
Чуйков находил время, чтобы присутствовать при допросе пленных, и они зачастую
удивляли его своей откровенностью.
- Я парикмахер из Кельна, - сказал один из них. - Не скрою, что на фронт пошел
добровольно.
- Что вам худого сделала Россия и русские?
- Ничего. Просто мне захотелось иметь "э-ка".
Его не поняли. Пленный объяснил, что "э-ка" - так в вермахте сокращенно называют
Железный крест (Eiserne Kreuz).
- У меня, - не скрывал пленный, - заведение в Кельне лишь на одно кресло, а имей я
на груди хотя бы одно "э-ка", то мог бы открыть салон на десять клиентов сразу.
- Вот и вся правда, - невольно вздохнул Чуйков и велел увести пленного парикмахера,
мечтавшего о Железном кресте...
Среди пленных попадались итальянцы из 8-й армии Итало Гарибольди - из дивизии
"Сфорческа", что служила Паулюсу заслонкой, дабы прикрывать свою армию с северных
флангов. Эти ребята были чересчур говорливые, нехотя входившие в общую колонну с
немцами.
Однажды конвоир пригрозил немцу:
- Эй ты, фашист, давай, шевели мослами!
- Я фашист? - оскорбился немец. - Я убежденный национал-социалист, а к этой
сволочи, - он показал на итальянцев, - никакого отношения не имел и не желаю иметь.
Пленные итальянцы не желали следовать в наш тыл в одной колонне с пленными
немцами из армии Паулюса.
- Мы честные фашисты! - кричал один офицер. - И мы не желаем маршировать рядом
с этой нацистской заразой...
- Не спорь с ними и уводи в тыл поскорее, - вмешался в этот идеологический спор
Чуйков. - Кто там нацист, а кто фашист, кто лучше, а кто хуже - и без нас в лагере
разберутся.
Именно в эти дни 6-я армия Паулюса несла очень большие потери, а генерал-профессор
медицинской службы Отто Ренольди доложил, что похоронные команды [545] иногда не
справляются с приготовлением могил и тогда используют для захоронений глубокие
воронки. Иногда даже обычных крестов не ставили над солдатскими могилами, а, зарыв
убитого, клали над ним его каску и писали на ней белилами номер полевой почты. Но
каждую неделю в 6-ю армию поступали свежие киножурналы "Вохеншау", и солдаты
Паулюса видели себя бодрыми и веселыми, всегда наступающими, а русские представали
обычно в рядах пленных.
Слухи о больших потерях вермахта в это время достигли Германии, вызвав среди немцев
перешептывания догадки, сомнения и прочее. Немецкая публика каждую неделю
просматривала "Вохеншау" - самые свежие кинорепортажи о делах на Восточном
фронте, и в темных залах кинотеатров иногда слышались почти истерические женские
выкрики - мать узнавала сына, а жена узнавала своего мужа.
Геббельс, с чела которого никто не срывал лавры самого изобретательного
пропагандиста, сказал Фриче:
- Приятель, не сыграть ли нам на этом? Объяви-ка по радио, что каждая немка,
увидевшая в "Вохеншау" близкого ей человека, отныне имеет право бесплатно получить
фотокопию с тех кинокадров, где появились ее муж, сын или братец...
В этом вопросе Геббельс явно поторопился: наплыв заказов на копии отдельных кадров
из боевой кинохроники был настолько велик, что скоро Фриче пришлось внести
поправку. Копии стали высылаться за счет государства только матерям или вдовам, чьи
сыновья и мужья уже погибли на фронте, а все эти занюханные невесты, сестры и прочие
право на копии не имели...
А московское радио, верное себе, каждый Божий день повторяло стереотипную фразу:
"Каждые семь секунд в России погибает один немецкий солдат". Думаю, что в конце
июля 1942 года немецкие солдаты гибли гораздо чаще...
Я внимательно перечитал солидную работу "Великая победа на Волге" под редакцией
маршала К. К. Рокоссовского, изучил "Сталинградскую эпопею" под редакцией маршала
М. В. Захарова, у меня не сходили со стола авторитетные издания "Битва за Сталинград"
[546] и конечно, "Сталинградская битва" нашего историка А. М. Самсонова, и все эти
материалы еще раз убедили меня только в одном: наше контрнаступление, наспех
организованное А. М. Василевским, никаких результатов не принесло, а все
перечисленные мною монографии лишь подчеркивали неготовность наших войск к
наступлению, пусть даже самому малому, и - да простит меня Бог! - я почувствовал,
что мы в ту пору гораздо активнее были в обороне, нежели в наступательных сражениях.
А что немцы? Пожалуй, только одна фраза из мемуаров Вильгельма Адама, адъютанта
Паулюса, убедила меня в том, что Василевский был все-таки прав, начиная это
контрнаступление, плохо подготовленное. Вот она, эта фраза: "Несколько дней 6-я армия
была в опасном положении..."
После войны наши историки и полководцы не раз попрекали в печати А. М. Василевского
за то, что именно он организовал контрудар возле Калача, хотя и сам понимал, что наша
армия к наступлению не была готова. Через 20 лет после окончания войны Василевский в
своем интервью для "Военно-исторического журнала" сказал, что в тех условиях, какие
сложились тогда под Сталинградом, любое наступление - пусть даже слабое! - было
единственным выходом для разрешения трагической альтернативы. Мало того! Александр
Михайлович честно признал, что наши контрудары у Калача "не привели к разгрому
ударной группировки противника, прорвавшейся к Дону, но они, как видно из
последующих событий, сорвали замысел врага окружить и уничтожить войска 62-й и
частично 64-й армий, сыгравших в дальнейшем основную роль в защите города
Сталинграда!".
Немецкий историк Ганс Дерр тоже признал после войны, что наш контрудар возле Калача
"дал (нам) выигрыш во времени примерно в две недели". А это - много! "Затем, -
писал Г. Дерр, - из двух недель стало три, и потому лишь 21 августа 6-я армия Паулюса
Смогла начать свое наступление через Дон..."
Но теперь, именно теперь! - когда Паулюс с трудом выбрался из гущи боев, для него
невыгодных, и его армия несла невосполнимые потери, - Гитлер уважил мнение Йодля
[547]
- Йодль, пожалуй, вы были недавно правы, сказав что судьба Кавказа зависит целиком от
Сталинграда. Прошу, распорядитесь, чтобы четвертая танковая армия Германа Гота
срочно развернулась в сторону Сталинграда, который и будет взят нами в клещи - с
запада от Паулюса, а с юга от Гота!
...Клещи! В ночной степи, выбрасывая из выхлопных труб свирепые факелы гудящего
пламени, загромыхали железные чудовища - "панцеры". Это двинулась в долгий путь
танковая армада Германа Гота, и его машины шли напролом, не признавая дорог - перед
ними лежала гладкая калмыцкая степь, и "панцеры" мчались с включенными фарами, а
все живое, все пугливое быстро пряталось в норы... Клещи!
14."Ни шагу назад!"
Был в Сталинграде такой скромный рабочий по фамилии Гончаров, а имени и отчества
его я не знаю. Когда стали записывать добровольцев в истребительный батальон
народного ополчения, этому Гончарову в записи отказали.
- Иди, иди! - сказали. - Тут и без тебя добровольцев хватает, а у тебя жена и четверо
детей... мал мала меньше.
Вернулся Гончаров в свой домишко на окраине города, в садике его давно перезрели
вишни, пришло время расцветать георгинам. Жена его гладила белье еще бабушкиным
утюгом, доставшимся ей в приданое.
- Не берут меня, - сказал Гончаров.
- Почему? - спросила жена и плюнула на утюг, чтобы по шипению его точно
определить - не надо ли в него жарких угольков подбросить?
- Да вот из-за этих... - показал работяга на своих детишек, гомонивших на кухне. -
Четверо у нас. Вот и пожалели!
Бедный Климент Ефремович! Вот уж, наверное, икалось ему в то время: наши войска
оставили Ворошиловград (бывший Луганск), а теперь немцы угрожали и Ворошиловску
(бывшему Алчевску). Надарили своих имен городам и весям, а теперь эти имена казались
жалкими [548] этикетками, наспех приклеенными - ради украшения. Невольно
вспоминается Екатерина Великая: когда узнала, что турки потопили корабль, носивший
ее же имя, она указала - впредь давать кораблям только нейтральные названия, дабы
личные имена, особенно исторические, ни капитуляциями, ни поражениями никогда не
были опозорены...
Сталин своего приятеля не обижал, ибо они оба из числа "героев Царицына", не забывал
Сталин и царицынскую оборону, которую подхалимы-историки вознесли на степень
величайшего сражения века, сколько о нем было книг и фильмов!
- А что? - говорил Сталин. - Помню, тогда нам здорово помогли бронепоезда. Хорошо
бы и Сталинград защищать бронепоездами, чтобы они ездили по окружной ветке
железной дороги и стреляли из пушек, ограждая город с западных рубежей...
Никто, конечно, не возражал, но что-то я не слышал, чтобы бронепоезда сыграли
решающую роль в битве у Сталинграда. Жесткая директива № 45, сочиненная Гитлером,
еще не была известна в Кремле, но даже не ведая ее содержания, Иосиф Виссарионович
интуитивно предчувствовал, что Сталинграду не миновать жестокой и легендарной
судьбы - под стать царицынской.
Из-под Калача-на-Дону возвратился Александр Михайлович Василевский, и Сталин как
бы невзначай спросил его:
- А что там товарищ Гордов? Как справляется? Тут нам в ЦК звонил товарищ Чуянов,
жаловался товарищу Маленкову, что с товарищем Горловым трудно работать.
Гордов "царицынской" славы не имел, но, казалось, мало чем отличался от маршала
Тимошенко, как бывает и копию трудно отличить от оригинала, и Василевский отвечал
уклончиво!
- Гордов справляется не хуже маршала Тимошенко, но еще не всегда может найти общий
язык с подчиненными и потому не стесняется - даже при женщинах - заменять его
матерным.
Сталин долго ковырялся спичкой в своей трубке, воспетой сонмом поэтов и отраженной в
живописном соцреализме. [549]
- К сожалению, - вдруг сказал он, - генерал Еременко еще на костылях, он врачей
своих за нос водит фокусы всякие показывает, будто и без них обойтись может, чтобы его
на фронт отпустили...
После постыдной сдачи Ростова (уже вторичного за время войны), после того, как немцы
взяли Новочеркасск, славную столицу Донского казачества, и перед ними, наглевшими от
успехов, уже явственно замаячили нефтяные вышки Северного Кавказа, а боевые действия
угрожали даже тем забвенным краям, где издревле кочевал пушкинский "друг степей
калмык", - после всех этих трагических неудач... не поискать ли виноватых? Падение
Ростова явилось для Сталина как бы отправной точкой, от которой и вычерчивалась
сложная схема его умозаключений Ростов не просто оставили - это было, пожалуй,
стихийное бегство массы людей, облаченных в воинскую форму, и вся эта орава (иначе не
скажешь) драпала на Кавказ, а в Ессентуках заградотрядам пришлось даже отбивать
"атаки" на винные склады, на элеватор и консервный завод...
Понятно ли тебе, читатель, почему именно в эти дни появился знаменитый приказ
Сталина под № 227, который в простонародье называли конкретнее: "Ни шагу назад!"?
Сколько у нас писали об этом приказе, погребенном потом в тайниках сверхсекретных
архивов, сколько было сказано слов о его насущной необходимости и его почти лютейшей
жестокости, ибо теперь отступивший на шаг назад подлежал немедленной расправе.
Приказ гласил:
"...надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без
конца отступать... Паникеры и трусы должны истребляться на месте... Ни
шагу назад без приказа высшего командования!"
Нового я ничего не сказал - всем давно это известно.
Но повторяю свое личное мнение:
" Я считаю приказ № 227 самой яркой и выразительной страницей из всех страниц, когдалибо
вышедших из-под пера Сталина, ибо в этом документе, датированном 28 июля, он
эмоционально поднялся до высот настоящего гражданского пафоса. Все-таки, положа
руку на сердце, стоит признать (как это признали очень [550] многие), что такой приказ
(я согласен), был тогда нужен!
Но... и тут у меня есть свои - авторские - "но"!
Призывая людей стоять на месте под страхом расстрела, чтобы наши бойцы и командиры
не смели помыслить об отходе, приказ № 227, по сути дела, лишал нашу армию главного
преимущества в тактике - маневра, сковывая армию роковой неподвижностью, и боец,
боясь покинуть свою траншею, как бы заранее был обречен - или смерть, или... плен?
"Ни шагу назад!" - гласил приказ. Но в этом случае разрушалась сама логика
испытанной веками тактики и стратегии, а старинное искусство побеждать заменялось
примитивной формулой: стой там, где стоишь. Не спорю, что на фронте бывают именно
такие моменты, когда отступать нельзя, когда надо отстреливаться до последнего
патрона, но это моменты - никак не система, а лишь исключение из правил военного
искусства. Теперь же искусство воинского маневра с отходом назад Сталин заменил
командным требованием: "Ни шагу назад!"
Думая так, может, я, автор, в чем-то и ошибаюсь...
Иногда, чтобы победить, надобно прежде отступить. Сталинградский фронт был давно
уже весь в прорехах, и там говорили:
- Где ты видишь линию обороны? Смотри сам, если глаза имеешь. Десять и даже больше
километров фронт удерживают лишь три наших батальона. Чувства локтя давно уж нет и в
помине. Сидим словно смертники! А разрыв между частями - два-три километра, тут
аукаться не станешь, а через наш фронт не только фриц, а целая свадьба проедет - и
даже не заметишь!
Верно. Бойцы меж собой иногда устраивали перекличку.
- Ну, как ты, Сеня? Живой?
- Держусь, - слышалось издалека. - А ты, Петь?
- Я тоже. Копошусь. Три гранаты осталось.
- Махра кончилась. Вот беда! Перебрось.
- Лови кисет. Потом вернешь... кидаю...
Стояли насмерть и без этого приказа № 227.
Но бывало и так, что боец поникал в одиночестве. И тогда страшен был его одинокий зов,
обращенный в пустоту неба:
- Эй, братцы! Есть ли кто тут живой?.. [551]
А в ответ ему - мертвое молчание. Только пиликал над ним свою песню степной
жаворонок да звенели большие зеленые мухи, перелетавшие меж трупов, по лицам
которых они и ползали. И тогда солдату казалось, что он последний солдат России...
Со стороны излучины Дона надвигалась армия Паулюса, а с юга катилась на Сталинград
танковая армия Германа Гота.
Была уже полночь 1 августа, когда в московском госпитале раздался звонок кремлевского
телефона. Еременко дохромал до аппарата.
- Александр Иваныч? Ваш рапорт рассмотрен товарищем Сталиным, и за вами сейчас
приедет машина... приготовьтесь.
Александр Иванович Еременко отложил костыли, взял в руки палку. Но и палку он
оставил в приемной Верховного, чтобы выглядеть молодцом...
"Сталин подошел ко мне, поздоровался и, пристально посмотрев мне в лицо, спросил:
- Значит, считаете, что поправились?.."
Василевский после войны писал:
"Ставка и Генеральный штаб с каждым днем все более и более убеждались в том, что
командование этим (Сталинградским) фронтом явно не справляется с руководством и
организацией боевых действий такого количества войск, вынужденных, к тому же, вести
ожесточенные бои на двух разобщенных направлениях..."
Сталин готовил новую рокировку среди командующих!
Как раз тогда нашумела пьеса А. Е. Корнейчука "Фронт", в которой автор (наверное, с
одобрения Сталина) нанес справедливый удар по тем генералам, что жили прежними
заслугами, воюя по старинке. В главном персонаже пьесы Корнейчук вывел туповатого и
самонадеянного упрямца Горлова, который даже хвастался, что академий не кончал,
радиосвязь - от нее одна лишь морока, а он побьет врага "нутром" и геройством
рядового солдата. Впервые столь открыто ставился вопрос о непригодности
военачальников, не желавших видеть глубоких перемен в искусстве ведения
моторизованной войны, и недаром же такие вот горловы слали проклятья автору, требуя
от властей запрещения вредной - по их понятиям - пьесы. [552]
Гордов тоже был достаточно возмущен:
- Где Горлов, там и я - Гордов... это как понимать?
- Да совпадение, - утешал его Хрущев.
- За такие совпадения морду бить надо...
Вскоре они выехали на передовую, заодно навестили 64-ю армию, которой командовал
Василий Иванович, как называли солдаты Чуйкова, почему-то пренебрегая его фамилией.
Вид у Хрущева, прямо скажем, был довольно-таки кислый, очевидно, под стать своему
командующему, он не очень-то верил в то, что оборона Сталинграда надежна. Да и чем,
спрашивается, они, Гордов и Хрущев, могли помочь фронту? Они и обстановки-то на
фронте не ведали... На передовой же появились не в самый героический момент - армия
Чуйкова откатывалась за Дон, кто плыл в кальсонах саженками или брасом, держа на
голове котомку со шмуткани, иные цеплялись за автомобильные покрышки или за пустые
бочки, держались за бревна.
- А вас... что? - орал Гордов. - Война не касается? Ну что за народ пошел? Только бы
пожрать да драпать...
Зато в штабе 62-й армии дорожки песочком посыпаны, будто тут гулять собрались, сам же
Чуйков - даже в условиях фронта умудрялся выглядеть элегантно. С вызывающим шиком
он, как джентльмен, опирался на трость. Но что особенно поразило Хрущева, так это его
белые перчатки.
- Армия-то драпает... когда воевать научитесь?
- Учимся, - скромно отозвался Василий Иванович.
- Мало вас били, - упрекнул его Хрущев.
- Меня - да - мало! - не возражал Чуйков, и Гордову стало явно не по себе, когда он
со знанием дела стал нахваливать гибкую тактику противника. - Казалось бы, -
доложил он, - оборона вдоль реки и должна бы повторять конфигурацию береговой
черты. Однако немцы умышленно оторвались от береговых контуров. Даже отступили от
реки, нарочно создав "ничейное" пространство, чтобы мы в нем завязли...
- Его армия драпает, а он, такой-сякой, врага же и расхваливает...
Тут Гордова и понесло: мать и перемать, и в такую вас всех, выдал полный набор
душеспасительных слов, а Никита Сергеевич тоже не скрывал, что Чуйков ему [653]
неприятен:
- И не стыдно ли фасонить перчатками? В такой исторический момент, когда вся страна
напрягла свои силы на разгром зарвавшегося...
- Да у меня экзема... еще с Китая.
- Ладно - экзема. А дубина-то в руках для чего?
- Не дубина, а... стек! Мне так удобнее.
Тут Гордов и Хрущев в один голос:
- У него армия бежит, а он... Судить таких надо!
Ух, до чего же неприятен показался им этот Чуйков!
Возвращаясь в Сталинград, Гордов и Хрущев никак не могли успокоиться, дружно ругая
"Василия Ивановича":
- Нельзя таким пижонам доверять армию...
- Нельзя, нельзя, - соглашался Хрущев. - Ведь это на что похоже? Стек, перчатки, еще
цилиндр не успел завести.
- Гнать его в три шеи, - решил Гордов, - чтобы такие пижоны мой Сталинградский
фронт не позорили.
- Верно! В резерв его... пока не поумнеет!
Во время разговора со Сталиным Хрущев доложил, что Чуйкова они сняли - как
неспособного! Не станешь же рассказывать о перчатках да трости, лучше сказать -
неспособный.
- И правильно сделали, - послышался из Москвы ответ Сталина. - Чуйков такой
пьяница, что весь там фронт пропьет...
Василий Иванович пьяницей не был. Но теперь, поди ж ты, доказывай "вождю народов",
что ты
...Закладка в соц.сетях
