Жанр: Электронное издание
Pikul-15
...ел странной фигурой. Пришелец из-за
океана, в Англии он уже подчинил себе 336 генералов высшего ранга и даже позволял
себе курить в присутствии капризного, как барышня, Монтгомери.
Наш посол И. М. Майский, хорошо изучивший Черчилля, считал, что премьер "был явно
влюблен в Египет, в Аравию, в северный берег Африки... здесь было его сердце и его ум, а
имена Тобрука или Эль-Аламейна говорили гораздо больше ему, чем имена Гавра или
Лилля". Сталин, осведомленный о том, что англичане не собираются открывать второй
фронт в Европе, писал Черчиллю: "Боюсь, что этот вопрос начинает принимать
несерьезный характер..." Читая это послание, Черчилль был не совсем трезвехонек, а
слова Сталина воспринял болезненно.
- Уж не значит ли это, что вы собираетесь оставить Англию в одиночестве? -
обратился он к Майскому о явной тревогой...
В ночь на 30 июля Майскому позвонили е просьбой - срочно приехать на Даунинг
Стрит, где обычно работал Черчилль. Он принял посла в "костюме сирены", рядом с ним
сидел Антони Идеи в домашних шлепанцах. Майский вспоминал:
"Оба выглядели утомленными, но возбужденными. Премьер был в одном из тех
настроений, когда его остроумие начинает искриться добродушной иронией, и тогда он
становится очень привлекательным. [681]
- Вот, посмотрите, годится ли это куда-нибудь?..
Он ознакомил Майского с посланием Сталину, выражая желание встретиться с ним - в
Астрахани или на Кавказе. 1 августа Черчилль собирался вылетать в Каир, и в этот же
день был получен ответ Сталина, который соглашался на встречу в Москве "для
совместного рассмотрения неотложных вопросов войны против Гитлера, угроза со
стороны которого в отношении Англии, США и СССР теперь достигла особой силы...".
Решительные успехи вермахта на подступах к Волге и Кавказу вызвали в Англии
нервозную озабоченность (за сохранность империи):
- На Дону и Кубани русским не удержаться! Но что будет с нашими владениями на
Ближнем и Среднем Востоке, если русские не устоят на Волге и на Кавказе?..
В дорогу до Москвы Черчилль брал немалую свиту: начальника генштаба Алана Брука,
маршала авиации Теддера, из Индии был вызван генерал Арчибальд Уэйвелл - тот
самый, что когда-то сражался с Роммелем в Ливии и который хорошо владел русским
языком. В Каире их ждал личный представитель Рузвельта - Авелан Гарриман,
обещавший Черчиллю не давать его в обиду, если кремлевский "дядюшка Джо" слишком
разъярится. "Дядюшкой Джо" (иногда с прибавлением эпитета "сердитый") союзники
называли Сталина. Садясь в самолет, Черчилль сказал, что Сталин не обрадуется
отсутствию второго фронта в Европе?
- Мы на пути в Каноссу! Тащить на себе это известие до Москвы - все равно, что
отвозить на Северный полюс глыбу льда.
Сейчас их политический престиж был вроде бы однозначен: за Сталиным крылась
мрачная тень поражений под Керчью и Харьковом, сдача Севастополя и неудачи на юге
страны, но Черчилль тоже "сидел в замазке" по самые уши - его армия в Сингапуре, не в
пример Севастополю, позорно капитулировала перед японцами и перед Роммелем в
неприступном Тобруке. Так что партнеры по коалиции в военной игре имели как бы
равные козыри.
Геббельс, узнав о визите Черчилля в Москву, дал указание прессе не придавать этому
визиту никакого значения. [582]
- Информируйте кратко, и этого пока достаточно...
В это время фельдмаршал Роммель жаловался Гитлеру на свою безмерную усталость -
и - по слухам - собирался подлечиться в условиях горного санатория в Земмеринге, но
в Каире уже учитывали его как сильного и талантливого противника. "Африканские
качели" еще поскрипывали возле Эль-Аламейна. Роммель не имел сил и горючего, чтобы
отодвинуть англичан к Нилу, а Окинлек не испытывал желания отшвырнуть Роммеля в
пески Киренаики. Окинлека даже возмущало, если Роммель атаковал его в воскресенье:
"Безбожник! Сегодня же нерабочий день..."
Черчилль понимал, что Окинлек не пригоден для борьбы с Роммелем, как раньше был не
пригоден и Уэйвелл, но трудно найти нового герцога Веллингтона. 4 августа, подлетая к
Каиру, он сказал Бруку, что на Роммеля нужна длинная веревка:
- Если не удалось убить этого бандита, так можно прогнать Окинлека, заменим его...
хотя бы этим чудаком "Монти"!
Во время остановки в Каире Черчилль призвал Окинлека к наступлению на Роммеля, но
Окинлек воспротивился:
- Раньше сентября ничего не получится. Солдаты еще не акклиматизировались в
условиях пустыни. А за Роммеля не стоит волноваться: он уже загибается от
инфекционной желтухи...
Черчилль просил его навязывать немцам постоянные стычки - не ради побед, а чтобы
заставить Роммеля тратить остатки горючего, надо регулярно бомбить позиции у ЭльАламейна.
- Все позиции мы уже разбомбили. Что еще бомбить?
- Так бомбите... землю, - указывал Черчилль.
Черчилль убедился, что в Африке нужен человек, способный поставить капкан на
"лисицу пустыни", и все больше склонялся к мысли, что для сокрушения армии Роммеля
необходим Монтгомери ("Монти"), который таскал в бумажнике портрет Роммеля,
считая его талантливым полководцем.
- Под дудку нашего "Монти", - говорил [583] Черчилль, - Роммель станет плясать до
тех пор, пока мясо не отвалится от костей.
Черчилль пробыл в Каире до 10 августа; от Нила самолет премьера развернулся на
Палестину; после отдыха в Тегеране летели над Каспием, внизу тянулись унылые
калмыцкие степи. "В самолете теперь находились два русских офицера, - писал
Черчилль, - и Советское правительство взяло на себя ответственность за наш перелет".
Пилоты забирали вправо от Волги, дабы не нарваться на германские истребители. Во
время полета Черчилль (говоря его же словами) "размышлял о своей миссии в это
угрюмое и зловещее большевистское государство, которое я когда-то настойчиво
стремился удушить при его зарождении...". Генерал Уэйвелл обратил внимание, что слева
по курсу остается Сталинград, где грохочет небывалая битва. Но премьера, кажется, более
тревожил Кавказ, за горами которого вермахт мог открыть ворота не только в
нефтеносный Иран, но даже... даже в Индию! Уэйвелл проявил поэтический дар, сложив
песню, в которой рефреном звучали слова: "Второго фронта не будет", и генералы
исполнили ее хором. Подлетая к Москве, Черчилль выразил желание перекусить:
- Еще неизвестно, чем накормит нас добрый "дядюшка Джо"!
Вот и Москва! Отгремели гимны трех союзных стран, почетный караул вскинул винтовки,
оружием салютуя высокому гостю. Черчилль - факт известный! - чересчур пристально
всматривался в лица наших солдат, застывших в шеренгах, казалось, он сомневался -
смогут ли эти ребята в касках выстоять перед страшным напором железного вермахта?
Растопырив пальцы, Черчилль изображал букву V (виктория), но русские хотели бы
разгадать в этом жесте иной смысл - цифру 2 (второй фронт).
В машине Молотова, встречавшего Черчилля, высокий гость обнаружил, что ее боковые
стекла имели толщину не менее двух дюймов. "Это превосходит все известные мне
рекорды", - большевистские заправилы очень боялись покушений. Сама же Москва
выглядела настороженной, даже мрачноватой, а в среде москвичей часто сравнивали
героическую оборону Сталинграда с поспешной капитуляцией Тобрука. Молотов отвез
гостя на правительственную дачу № 7 (в Кунцево), где "буфеты [584] были заполнены
всякими деликатесами и напитками, какие только может предоставить верховная власть...
Кроме того, было много других блюд и вин из Франции и Германии". Черчилль сказал
Молотову:
- Я готов встретиться со Сталиным этим же вечером...
Не так-то легко было свалить "глыбу льда" к ногам союзника. Премьер сначала рассыпал
похвалы в адрес Красной Армии, но "дядюшка Джо" не поддержал этой восторженной
темы:
- Вы моих солдат не захваливайте! Они слишком много земли отдали врагам. Они
только учатся воевать и со временем станут хорошими воинами... Пока же, - сказал
Сталин, - наши дела на фронте идут плохо. Иногда я даже не понимаю, откуда Гитлер
мог собрать столько войск и техники? Надо полагать, что он выкачал все, что мог, из
Европы. Там, в Европе, он держит свои потрепанные дивизии неполного состава, а
хорошие боевые дивизии полного комплекта направляет в Россию...
Далее Сталин сказал, что Красная Армия начала весну с наступательных операций, и это
было оправдано - при условии, что союзники помогут ей высадкой во Франции, но
союзники второго фронта не открыли, и наступление, не поддержанное с Запада,
обернулось для Красной Армии трагическими осложнениями.
- Нам не удается остановить немцев, - признал Сталин...
Ссылаясь на нехватку десантных судов и прочность немецкой обороны в Ла-Манше,
премьер сказал, что вопрос о высадке в Нормандии может быть разрешен только в 1943
году, и просил Гарримана подтвердить это. Американец ответил, что его мнение
совпадает с мнением премьера.
Сталин, помрачнев, упрекнул союзников в нарушении прежних обещаний:
- У нас иначе смотрят на войну. Кто не боится рисковать, тот войны и не выиграет, -
сказал он. - Для того, чтобы обучить войска, их надо сунуть под огонь и как следует
обстрелять. А до этого никто вам не скажет, чего они стоят...
Затем он спокойно заметил, что настаивать на высадке не будет... Черчилль, уязвленный
этим пренебрежением, стал оправдывать свою политику подготовкой операции "Торч"
[585] ("Факел"):
- Высадившись в районах Касабланки и Бизерты мы получим великолепный плацдарм
для нанесения бомбовых ударов по Италии. Параллельный нажим от Марокко и со
стороны Египта сразу поставит армию Роммеля в безвыходное положение.
- Да, - ответил Сталин, - я читал ваше послание в котором вы писали, что прежде
всего вам хочется разбить Роммеля... Я не отрицаю стратегических выгод от операции
"Торч": это нанесет удар с тыла по Роммелю, с которым вы давно хотите расправиться,
это отразится и на Италии с ее режимом Муссолини и даже... даже на Испании Франко...
"Очень немногие из живущих людей смогли бы в несколько минут понять соображения,
над которыми мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев", - отметил
Черчилль, никаких симпатий к Сталину не питавший. К вопросу о бомбардировках
городов в Германии Сталин тоже отнесся доброжелательно, считая, что они ударят по
моральному состоянию немцев. Сталин всегда привык работать с картами, но Черчилль
предпочел глобус, вращая который он доказывал преимущества операции "Торч" перед
десантами во Франции. Наконец, он увлекся настолько, что специально для Сталина
нарисовал ему страшного крокодила:
- Морда его оскалена во Франции, а всеядное брюхо распростерто в южной Европе.
Последующей высадкой в Италии через Африку мы вспарываем ему брюхо. Не все ли
Москве равно, отчего крокодил подохнет? То ли от удара по башке, то ли потому, что у
него вывалятся наружу все кишки...
В разговоре о поставках военного снаряжения, от которого Сталин никогда не
отказывался, он сказал Черчиллю, что сейчас грузовики для Красной Армии важнее
танков, которые он сам выпускает с конвейера до двух тысяч в месяц. (Но по материалам
о войне я, автор, не вижу, чтобы мы тогда обладали достаточным количеством танков -
их как раз было очень мало!)
Встреча продолжалась четыре часа.
Только в машине Черчилль и Гарриман вздохнули свободнее. Черчилль сказал:
- Кажется, первый раунд остался за нами.
Гарриман охотно с ним согласился:
- Да. Выкидывать полотенце не пришлось. [586]
- Это была, - признал Черчилль, - самая важная конференция из всех конференций,
какие я провел за всю мою жизнь.
Он откинулся на спинку сиденья с видом усталого, но довольного человека. В самом деле,
все складывалось хорошо. Под конец беседы Сталин вежливо интересовался деталями
операции "Торч".
А где-то далеко полыхала земля Сталинграда...
На следующий день им пришлось разочароваться. Гарриман в полночь был занят
"коктейлем" для гостей, когда Черчилль вызвал его по телефону прямо из Кремля:
- Я уже здесь. Выезжайте немедленно.
- А что еще могло случиться?
- Наше полотенце болтается на канатах...
Сталин вручил им меморандум, в котором разоблачалась криводушная политика
союзников.
"Легко понять, - говорилось в меморандуме, - что отказ Правительства
Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный
удар всей советской общественности... осложняет положение Красной Армии на фронте и
наносит ущерб планам Советского Командования".
Сталин дополнил меморандум словами:
- Мы видим, что вы оцениваете русский фронт как второстепенный, почему и шлете
свои дивизии в дальние места, тогда как наше правительство справедливо считает
советско-германский фронт пока единственным фронтом, где перемалываются в больших
размерах главные силы нашего общего противника.
Вернувшись из Кремля, Черчилль держал Гарримана у себя до половины четвертого утра,
рассуждая о "загадочном" характере "дядюшки Джо". Снова они вчитывались в
меморандум.
"Мне и моим коллегам, - писал Сталин, - кажется, что 1942 г. представляет наиболее
благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы
немецких войск, и притом лучшие силы, отвлечены на восточный фронт, а в Европе
оставлено незначительное количество сил, и притом худших сил".
- Можно доказать и обратное, - ворчал Черчилль...
Не лучше складывались и консультации, что велись [587] военными специалистами. С
нашей стороны присутствовали К. Е. Ворошилов, Б. М. Шапошников и Н. Н. Воронов. Вот
на них-то Алан Брук и обрушил Ниагару слов, доказывая, что русские люди "сухопутные",
им никогда не понять всего ужаса, когда солдат отрывается от своего берега, чтобы
ступить на берег чужой...
- Против двадцати четырех немецких дивизий, - сказал Брук, - мы способны высадить
в Нормандии лишь шесть наших дивизий. Но даже эти шесть дивизий мы не сможем
обеспечить как надо...
Маршал авиации Теддер развернул обширную программу стратегических бомбардировок
Германии и ее сателлитов. Но больше всего англичан интересовало положение на
Кавказе.
- Как командующий войсками в Индии, - настаивал Уэйвелл, - я должен знать
полную картину возможностей вашего сопротивления... Каковы ваши силы у Моздока?
Каковы резервы?
Ворошилов уклонился от этого вопроса, сославшись на отсутствие полномочий
касательно этой темы. Но, забравшись на вершины Кавказа, англичане с них уже и не
слезали.
(Нам тогда еще не было известно, что Черчилль заранее оформил секретный "план
Велвет" с вторжением союзных войск на Кавказ со стороны Ирана, и сейчас его генералы
хлопотали, чтобы занять Кавказ раньше, нежели туда придут немцы.)
- Мы с удовольствием, - заверял Брук, - выделим авиационные силы для прикрытия
Баку и Батуми с воздуха. Но советская сторона в этом случае обязана предоставить нам
свои аэродромы. Наконец, мы согласны нести даже гарнизонную службу в городах вашего
Кавказа...
Во время перерыва Шапошников сказал Воронову:
- Не странно ли, голубчик, что возник одновременный интерес к Кавказу: с севера
нажимают танки Клейста, а с юга хотели бы забраться туда Уэйвелл с Теддом...
Н. Н. Воронов писал:
"Нас возмущало неверие английских генералов в силы нашего народа. Нужно было им
доказать, что есть еще у нас порох в пороховницах".
Союзников вывезли на подмосковный полигон, где им [588] продемонстрировали работу
гвардейских минометов, после залпа которых трава на этом месте не росла. Результаты
были потрясающи, а Брук сказал:
- Мы бы тоже хотели иметь такое оружие...
Но в каверзном вопросе "сперва Европа?" или "сперва Африка?" англичане все-таки
оставались верны Африке.
- Не о втором фронте они думают, - рассуждал Воронов, - а о третьем. Если же
учесть, что Роммель уже держит третий фронт, то Черчилль откровенно добивается
открытия фронта четвертого. Конечно, при такой "периферийной" стратегий Гитлер
может долго еще отсасывать дивизии из Европы, не опасаясь, что Англия огреет его
дубиной прямо по затылку...
15 августа газета "Правда" поместила злую карикатуру на немецкие укрепления вдоль
побережья Ла-Манша, сделанные из картона. Намек был понятен всем. Однако ни
Сталин, ни Советское правительство не хотели обострять отношений с союзниками. Тем
более Черчилль желал видеть в печати бодрое коммюнике:
- Чтобы лишний раз побесить Гитлера и Геббельса!
Но Сталин не соглашался с его радужной краской:
- В коммюнике надо сказать то, что можно исполнить...
Главное было сказано: "Оба правительства полны решимости продолжать эту
справедливую войну за свободу со всей их мощью и энергией вплоть до полного разгрома
гитлеризма..." По случаю окончания переговоров в Екатерининском зале Кремля был
устроен банкет для почетных гостей. Лондонский "костюм сирены" в условиях
кремлевского зала выглядел простым комбинезоном танкиста (именно так и поняли его
наши генералы, явившиеся на банкет по форме и при всех регалиях). Черчилль вставил в
рот длиннейшую сигару, с удовольствием обозревая убранство стола. Выпив лишнее,
премьер стал говорить, что он всегда был врагом русской революции:
- Простили вы это мне или нет? - спрашивал он.
- Господь Бог вас простит, - ответил ему Сталин...
И. М. Майский писал в мемуарах, что этот банкет не мог исправить натянутости в
переговорах:
"Расставание грозило произойти на ноте острой дисгармоний, если бы в самый
последний момент Сталин не вспомнил о любви [589] британского премьера к беседам в
частном порядке".
Вечером 15 августа Черчилль навестил Сталина в Кремле, чтобы проститься с ним, между
ними возникла беседа. Черчилль спрашивал - могут ли немцы захватить бакинские
нефтепромыслы, чтобы развить свой успех и далее - в страны Востока.
- Мы их остановим, - отвечал Сталин. - Правда, ходят слухи, будто в Турции собраны
двадцать три дивизии для нападения на нас. Но мы и с ними расправимся...
Черчилль сказал, что Турция, пожалуй, останется в стороне от "большой драки", боясь
ссориться с Англией.
Настала минута прощания, и Сталин в некотором замешательстве предложил:
- А почему бы нам не выпить по рюмочке?
Минуя множество коридоров и комнат, они через площадь Кремля, совсем безлюдного,
прошли в квартиру Сталина, где рыжая девица (дочь Сталина), расцеловав отца, стала
накрывать на стол, а ее папочка с большим усердием открывал бутылки.
- Не позвать ли и Молотова? - предложил он. - Думаю, он тоже от рюмочки не
откажется...
За этой "рюмочкой" они и просидели с восьми вечера до глубокой ночи. Провожая гостя,
Сталин просил его передать Рузвельту в дар от русского народа икру, балыки и
белорыбицу, ну, и, конечно же, армянский коньяк. Черчилль передал заокеанскому
союзнику только закуску, а все спиртное уничтожил сам, желая похмелиться после
сталинской "рюмочки".
О переговорах в Москве он известил Рузвельта в таких выражениях:
"Теперь им (русским) известно самое худшее, и, выразив свой протест (в меморандуме),
они теперь настроены совершенно дружелюбно, и это, несмотря на то, что сейчас они
переживают тревожное и тяжелое время".
...Итак, второго фронта не будет, зато для армии Роммеля готовилась западня под ЭльАламейном.
Английский историк Реджинальд Томпсон писал, что решение Гитлера "во
что бы то ни стало взять Сталинград спасло англичан от возможной катастрофы в
Северной Африке...".
Дуайт Эйзенхауэр выражался еще откровеннее.
- Сопротивление русских обеспечивает нам свободу выбора места, времени и количества
сил для наступления. [590] Но будем честны: влияние наших войск в любом из углов
Африки, будь то в Марокко или в Киренаике, никак не отразится на делах русского
фронта, а если такое влияние и скажется, то результат его будет весьма ничтожен...
Может, потому в Англии и недолюбливали генерала "Айка"?
18. Противостояние
Черчилль еще только собирался в Каноссу, когда Гитлер предупредил Муссолини, что все
разговоры о втором фронте в Европе не стоят и пфеннига.
"Считаю второй фронт нелепой затеей, - писал фюрер дуче. - Однако поскольку
решения в "демократических" странах принимаются большинством, а следовательно,
диктуются невежеством, необходимо всегда считаться с возможностью того, что безумцы
одержат верх и попытаются открыть второй фронт..."
Сталинград был уже недалек, немецкие разведчики иногда выходили к его пригородам и,
вернувшись обратно, охотно делились своими миражными впечатлениями;
- Со стороны степи, словно со стороны океана, Сталинград чем-то напоминает НьюЙорк...
на горизонте видны очень высокие здания, не хватает, кажется, только статуи
Свободы, возвещающей нас о прибытии в страну демократов!
Начиная с августа 6-ю армию навещали лекторы но национал-социалистическому
воспитанию, внушавшие солдатам:
- Если мы проиграем эту войну, в Германию вы уже никогда не вернетесь. Русские
загонят вас в Сибирь, где от вас даже могил не останется. Если же кому и повезет, то,
вернувшись на родину, он Германии не узнает. Сталин и его союзники, занюханные
евреями, превратят нашу страну в конгломерат отдельных княжеств, как это было до
Бисмарка, и вместо граждан великой Германии вы все окажетесь бесправными рабами в
клетках бывшего Шлезвига, Баварии, Мекленбурга и прочих... Германию раздерут на
куски - это уж точно!
Близость цели войны - Сталинграда - воодушевляла солдат Паулюса, их манили мягкие
кровати в [591] квартирах города, где, по слухам, было полно фруктов, винограда и рыбы,
они мечтали ежедневно купаться в Волге, вспоминая свои недавние "буль-буль" в тех
реках, что встречались им на пути, и которые для русских служили последними рубежами
их обороны?
- Не забыть, как я блаженствовал вечерами в реке Дон, но уже забыл, как называется эта
станица.
- А я, парни, в паршивой речонке Сал утопил все белье со своими вшами. Вода в этой
речушке теплая и противная.
- Хуже всего Аксай - вода в нем мутная и стоячая, как в болоте. Черт побери, скоро ли
выберемся к Волге?
За годы войны многие немцы шаляй-валяй освоили обиходный русский язык и, бывало,
орали в сторону наших окопов:
- Эй, Иван, давай перекурим! Скоро "буль-буль"...
Паулюс устал. Совсем почерневший от солнечного загара, он чувствовал себя неважно.
Вечерело. Тихо попискивали степные суслики. В окне штабного "фольксвагена"
виднелась знойная степь - бурьян да ковыль. Мимо прошли саперы, и каждый нес по две
громадные дыни с бахчей соседнего колхоза. Невдалеке валялся убитый вол.
"Молниеносная" девица в коротенькой белой юбочке закинула ногу на ногу, чтобы
мужчины оценили ее ажурные чулки, облегавшие сочные колени.
- Я хочу видеть лейтенанта Штрахвица, - сказал Паулюс, отводя глаза. - Будьте
любезны вызвать его по связи.
- Это четырнадцатый танковый корпус Виттерсгейма? Сейчас свяжусь с ним, но
батальон Штрахвица на месте ли?..
Артур Шмидт, поигрывая своим "чертиком", не сводил вожделенных глаз с пухлых колен
девицы.
- Зачем вам эта старина Штрахвиц? - спросил он Паулюса.
- Он тот самый человек, который еще в августе четырнадцатого года выходил со своей
кавалерией в предместья Парижа, а теперь Штрахвиц первым в моей армии увидит
Волгу...
Наступая, 6-я армия сдавала захваченные территории 8-й итальянской армии, а сама,
прикрыв фланги, выдвигалась на новые рубежи, оттесняя русских. Никаких [592] иллюзий
относительно боеспособности "макаронников" немцы не испытывали.
- Их можно понять, - говорил Паулюс. - Они тащатся за мной не ради победы, а лишь
для того, чтобы их дуче набрал побольше акций для мирной конференции после раздела
побежденной России. Сам Итало Гарибольди говорил мне - чем плохо, если Италия
получит Крым или порт Батуми?..
От русских мальчишек итальянцы освоили одно русское слово "тикай", вкладывая в него
особый смысл. "Тикай!" - это звучало почти паролем для них, вовлеченных в эту бойню,
для них не нужную, из которой рано или поздно им предстоит "тикать". Итальянцы
равнодушно обеспечивали 6-ю армию на флангах, равнодушно "тикали" по закуткам
станиц и хуторов, всегда готовые закончить войну в русском плену... Паулюс, закурив
сигарету, прослушал длинную пулеметную очередь, пущенную кем-то наугад - во тьму
быстро густеющей русской ночи, давящей и угнетавшей его безысходно
- Почти музыкальное стаккато, - сказал он Шмидту, - и, судя по разрывам в очереди,
пулемет итальянский... с перебоями от перекосов ленты. Я устал, Шмидт, и удаляюсь к
себе.
Он все чаще уединялся в своем личном автобусе, где был отдельный туалет с душем и
зеркалами, а в спальню вела раздвижная дверь, как в купе международных вагонов. Здесь,
почти в домашней обстановке, среди гардин и портьер, тихо шелестящих, Паулюс
выслушал вечерний доклад квартирмейстера фон Кутновски, который сообщил о
пополнении армии из числа резервов, присланных из тылов.
- Безобразно ведут себя те солдаты, что осенью прошлого года были отпущены по домам
и теперь вторично мобилизованы. Вояки они хорошие, но с большими амбициями, а
медали "за отмороженное мясо" не позволяют наказывать их слишком жестоко...
- Благодарю, - тихо ответил Паулюс. - Меня сейчас волнует даже не усиление моей
армии, а ослабление противника. По сводкам абвера, укомплектованность русских
дивизий крайне низкая и в скором времени, смею полагать, опустится до критической
цифры... из-за невосполнимых потерь! [593]
Паулюс был прав. Еще со времен Сталина наши историки взахлеб писали о небывалом
росте технической "мощи" Красной Армии в этот период, но я что-то нигде этого
возрастания не обнаружил. Время залихватского вранья прошло, и теперь не надо
скрывать, что иные наши дивизии лучше было называть "батальонами". Еременко ведь
лучше историков знал положение на фронте и писал-то он честно: наши танковые армии
только назывались "танковыми", но состояли из стрелковых дивизий. Отсюда и
выводы - для тех, кто будет спрашивать: почему мы отступали? Там, где у нас было от
силы 2 - 4 танка, у немцев было от 10 до 30 "панцеров" - сопоставление ужасающее!
Если же Паулюс или Гот замечали, что у русских появилось поболее танков, они сразу же
вызывали авиацию...
Известны слова Чуйкова об этом времени:
- Если американцы говорят, что "время - деньги", то мы, русские, сейчас говорим
иначе: "время - это кровь..."
Пора уж напомнить о чувстве патриотизма, чувстве, не всегда философски осмысленном в
нашем простом народе, но зато ставшем традиционным, полученным нами с
...Закладка в соц.сетях
