Жанр: Электронное издание
Pikul-15
...ы мастерят столбы дорожных указателей - на Москву! Немецкие офицеры,
угодившие в наш плен, на допросах охотно показывали, что сейчас фельдмаршала Клюге
интересует оперативная линия: Тула - Москва - Калинин. Если суммировать все эти
данные, сомнений не возникало: враг уже готов повторить удар по нашей столице
Сталину доложили, что Клюге ведет сильные атаки на московском направлении, и,
наконец, перед ним на стол выложили подлинный приказ фельдмаршала от 29 мая. Вот
его [364] начало:
"Документ № 1"
Ко
ма
нд
ов
ан
ие
гр
уп
п
ы
ар
м
ии
"
Це
нт
р"
.
Ш
та
б
29
.0
5.
42
г.
О
пе
ра
ти
вн
ы
й
от
де
л.
№
50
2.
Со
ве
р
ше
нн
о
се
кр
ет
но
Д
ок
ум
ен
т
ко
ма
нд
ов
ан
ия
эк
зе
м
пл
яр
а.
-й
эк
зе
м
пл
яр
Ш
та
м
п:
С
ов
ер
ш
ен
но
се
кр
ет
но
!
Со
де
р
жа
ни
е:
"К
РЕ
М
Л
Ь"
Д
ок
ум
ен
т
ко
ма
нд
ов
ан
ия
6й
Пе
ре
да
ва
ть
то
ль
ко
оф
иц
ер
ам
ПРИК
АЗ О
НАСТ
УПЛЕ
НИИ
НА
МОС
КВУ
(карта
1 :
000)
1.
Главн
ое
коман
довани
е
сухопу
тных
войск
отдало
приказ
о
возмо
жно
скорей
шем
возобн
овлени
и
наступ
ательн
ой
операц
ии на
Москв
у..." и
так
далее.
Даже первого пункта этого приказа Сталину было достаточно, чтобы он окончательно
уверовал в свои предначертания.
- Вот! - говорил он, даже довольный. - Теперь ни у кого не может быть сомнений
относительно летних планов Гитлера...
Наш историк А. М. Самсонов признает:
"Тот факт, что Советское Верховное Главнокомандование не разгадало
подлинных намерений противника на летнюю кампанию 1942 г., позволяет
предполагать, что это крупное дезинформационное предприятие фашистов
не осталось без последствий".
Смею думать, что Сталин еще более утвердился в своем ошибочном мнении после того,
как маршал Тимошенко доложил ему с фронта:
- Товарищ Сталин, по моему глубокому убеждению, противник в настоящий момент на
юге уже мною ослаблен, способный лишь на вспомогательные удары. Все свои главные
силы он придерживает, конечно, для нового удара по Москве...
План операции "Кремль" и эти прогнозы маршала Тимошенко имели одну общую дату -
29 мая. Конечно, это случайное совпадение, какими история иногда любит шутить над
нами.
...Эта глава была уже написана мною, когда вдруг недавно, буквально на днях, я раскрыл
свежий номер "Военно-исторического журнала" и понял, что Сталин все-таки отыскал
главного виновника разгрома армий Тимошенко под Харьковом. [365] Им оказался,
конечно же, Иван Христофорович Баграмян!
"Товарищ Баграмян, - диктовал Сталин, - не удовлетворяет Ставку не только как
начальник штаба, призванный укреплять связь и руководство армиями, но не
удовлетворяет Ставку даже и как простой информатор, обязанный честно и правдиво
сообщать в Ставку о положении на фронте. Более того, т. Баграмян оказался неспособным
извлечь урок из той катастрофы, которая разразилась на Юго-Западном фронте...
благодаря своему легкомыслию не только проиграл наполовину уже выигранную
Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18 - 20 дивизий..."
Длинные колонны наших военнопленных - несчастных.
Виноватого нашли! Легендарный "стрелочник" необходим...
В самом конце мая Харьковская операция закончилась, и Паулюс спросил своего
квартирмейстера фон Кутновски:
- Каковы потери моей армии в минувшем сражении?
- Двадцать две тысячи.
- Почему такая округленная цифра?
- Калькуляция потерь подведена лишь условно. Много пропавших без вести, еще
отыскивают раненых. Кажется, - добавил Кутновски, - мы с трудом выбрались из этого
кризиса?
- Да, - не скрывал от него Паулюс, - под Харьковом иногда возникали моменты, когда
я думал, что город придется оставить. Но виновником моих опасений было упорство
русского солдата, а никак не упрямство маршала Тимошенко... Впрочем, Наполеон был
прав: Бог всегда на стороне больших батальонов!
Полковник Адам настраивал радиоприемник. Из трескотни эфирных помех вдруг
выделилось имя Паулюса. Берлин голосом Ганса Фриче возвестил о том, что генераллейтенант
танковых войск Фридрих Паулюс за полный разгром армии маршала
Тимошенко возводится фюрером в кавалеры Рыцарского креста.
- Признаюсь, - сказал Паулюс, - я надеялся на следующий чин генерал-полковника.
Но стоит радоваться [366] и кресту, ибо получение его сопряжено с приятным визитом в
столицу.
Самолет приземлился в Темпельгофе лишь в два часа ночи, и Паулюс был безмерно
удивлен, встретив Франца Гальдера, который ждал его. Скупо поздравив с наградой,
Гальдер сказал:
- Мне без вас трудно работается, вы умели ладить с этим психопатом, а мы с ним
грыземся, словно бродячие собаки из-за каждой кости. Я с трудом переношу его
оскорбления, от которых краснеют не только стенографистки, но даже Кейтель с
Йодлем... Садитесь в мою машину, дорогою переговорим. - Едва захлопнув дверцу,
Гальдер сразу же начал бранить фюрера за непонимание самых насущных законов
стратегии. - После ошеломляющей победы под Харьковом разве не абсурдно ли
последующее расчленение армий на две группировки с дирекцией - на Кавказ и на
Сталинград. Русские передушат нас там поодиночке...
Паулюс никак не желал драматизировать летние планы:
- Что бы вы сделали на месте фюрера, Гальдер?
- Сейчас мне хватило бы лишь одного Сталинграда.
- Но тогда моя шестая армия образует невыгодный клин с необеспеченными флангами
от Воронежа до Ростова, вот тогда-то меня русские и задушат...
Гальдер сказал, что падение Воронежа (со стороны барона Вейхса) и возврат Ростова (со
стороны Клейста) будут обеспечены в ближайшее время.
- Таким образом, ваша боязнь за свои драгоценные фланги отпадает сама по себе. Дело
не в этом! - многозначительно произнес Гальдер и замолк, надвинув козырек фуражки
на глаза.
Машина мчалась во мраке, пронзая улицы Берлина, еще два-три поворота, и они выедут на
Альтенштайн-штрассе.
- Вы, кажется, не поняли меня, - продолжил Гальдер. - Выходом к Волге я бы разом
перекрыл все краны, из которых русские черпают горючее, и Красная Армия скончалась
бы сама в жестоких корчах топливной дистрофии. Но при этом нам не пришлось бы
штурмовать Эльбрус и залезать в Баку!
- И вы ждали меня, чтобы...
- Ждал. Чтобы просить вас, Паулюс, при свидании с фюрером убедить его высочайшее
невежество в стратегической [367] выгоде одного лишь сталинградского направления.
- Обещаю. Но при условии. Если ваши оперативные сентенции не нарушат ритуала
моего награждения...
(Оба они, и Гитлер, и Гальдер, желали выиграть войну, теперь уж если не оружием, то
хотя бы топливным дефицитом советской промышленности, конкретным наличием
советских двигателей. Но подходили к этой победе разными путями. Гитлеру хотелось
сосать горючее прямо из нефтяных скважин Кавказа, а Гальдер) более осторожный, желал
лишь перекрыть Волгу, которая в те годы была для нас главным "нефтепроводом". Мне,
автору, трудно давать оценку вражеским рассуждениям. Я сошлюсь на мнение видного
английского историка Лиддела Гарта; в книге "Стратегия непрямых действий" он писал о
планах вермахта на Кавказе: "Это был тонкий расчет, который был ближе к своей цели,
чем принято думать...")
Дома Паулюса не ждали; разбуженная его появлением жена, оказывается, все уже
знала - по газетам.
- Рыцарский крест, - горячо шептала она, - к нему бы еще мечи и дубовые листья. А
потом и жезл фельдмаршала... Ах, Фриди! Как я счастлива, что стала твоей женой... Мне
последние дни все чаще вспоминался давний Шварцвальд, наша первая прогулка в горы,
где у тебя закружилась голова.
- Коко, спасибо тебе за все! - отвечал Паулюс. - Но голова у меня кружится и теперь.
Я трудно переношу всякую высоту...
Берлин сильно изменился. Высокие заборы отгораживали здания, уничтоженные
английскими фугасками. Прохожие выглядели озабоченно. Семью Паулюса нужда не
коснулась, но другие - не элита общества! - получали в неделю 250 граммов сахара,
столько же маргарина, который иногда заменяли свекольным мармеладом. На все
продукты были введены карточки, ордера-бецугшайны - на одежду и обувь, особые
талоны - купоны - на обед в ресторанах. Горничная рассказывала Паулюсу:
- Множество талонов и карточек! На случай отпуска, болезни и регистрации брака.
Карточки для тех, кого еще не бомбили, и карточки для тех, кто уже испытал это безумное
удовольствие, для инвалидов другие - с [368] повышенной калорийностью. Если бы не
посылки солдат с Украины, я не знаю, как бы мы тут жили...
В подворотнях Берлина торчали безногие и безрукие калеки. Выкриками на ломаном
русском языке они давали понять, что побывали на Восточном фронте. Их выкрики,
порою грубые, иногда безобидные, зачастую предназначались тем же русским людям,
насильно угнанным в Германию, и теперь эти "рабы" ковырялись лопатами в канавах,
они чистили трамвайные пути, разбирали руины зданий... Странно, что на московских
радиоволнах слышались задорные частушки, а немцы казались подавленными.
Бархатный воротник генеральского мундира ласкал шею Паулюса, которую облегала
лента Рыцарского креста. Гитлер долго тряс руку, заглядывая прямо в глаза:
- Сейчас есть два громких имени в Германии - это вы и Роммель! Я всегда высоко
оценивал ваши способности и был рад доверить вашему руководству именно шестую
армию, лучшую армию вермахта. Надеюсь, победа под Харьковом послужит для вас
удобным трамплином для прыжка через Дон - прямо к Волге! Помните, что я вам сказал
однажды: с такою армией, какова шестая, можно штурмовать даже небо...
После таких слов терялся всякий смысл отстаивать брюзгу Гальдера, и Паулюс вскинул
руку в нацистском приветствии.
- Служу великой Германии, - был его ответ по уставу...
Геббельс в эти дни сотворил из Паулюса кумира всего вермахта, сделал из него
популярный "боевик" для своей пропаганды. Газеты именовали Паулюса подлинно
народным генералом, вышедшим из народных низов, его называли героем нации,
портреты Паулюса были выставлены в витринах магазинов на Курфюрстендам, их
показывали в обрамлении лавровых венков. Правда, подле изображения Паулюса всегда
соседствовали и портреты его приятеля - Эрвина Роммеля. Иногда меж ними являлся и
весело хохочущий Курт Зейдлиц, аристократ с лицом деревенского парня, герой прорыва
окруженной армии из гибельного Демянского котла...
- Фриди, ведь это слава, - говорила Коко, стараясь не выдавать своего ликования. -
Когда смотрят на [369] тебя, то все невольно оглядывают и меня. Расскажи еще раз о
нашем сыне.
- Не волнуйся. Доктор Фладе следит за его здоровьем. Я его отправлю погостить к
румынскому дяде - твоему брату, пусть он восстановит силы на королевском курорте в
Предеале...
Паулюс появился с женою в опере, и за спиной не раз слышал восторженные голоса:
"Паулюс... тот самый! Герой нации и любимец фюрера..." Да, это была слава, которая не
так уж часто ласкает честолюбие полководцев. Он нашел время навестить сестру
Корнелию у которой застал какую-то тихую пожилую женщину, всплакнувшую при виде
Паулюса, и он с большим трудом узнал в ней ту самую девицу, что давным-давно была в
него влюблена:
- Неужели вы... Лина Кнауфф?
- Увы! Была. А теперь... вдова Пфайфер. Я счастлива, что вижу вас снова, а вы такой же
стройный, как и в молодости.
Это свидание невольно всколыхнуло былое, Паулюс с какой-то минорной грустью
вспомнил прежние годы, не забыв и тот гороховый суп, что приносил из тюрьмы бедный
и добрый отец.
- А как ведь было вкусно! - сказал он...
Дела звали на фронт. Паулюс устроил прощальный ужин в ресторане "Фатерлянд" на
Потсдамской площади. Среди множества его богатых залов - баварского, рейнского,
саксонского и прочих - он выбрал для себя родной гессенский зал.
- Что вам угодно? - склонился метрдотель.
- Картофельные оладьи, - ответил Паулюс.
- Простите, я не ослышался? У нас ведь очень богатая кухня, в "Фатерлянде" кормят
гостей не по карточкам.
Паулюс не изменил своим привычкам:
- Оладьи! С луковой или грибной подливкой... К сожалению, у меня строгая диета, а я
должен оставаться в форме.
Долго-долго тянулись от Барвенково многотысячные колонны военнопленных, которых
совсем не кормили. Потом, когда их загнали за колючую проволоку, всем дали - ешь,
сколько влезет! - по миске круто сваренной [370] баланды из "магары". Наш художник
Владимир Сойдарец, угодивший в плен под Барвенково, описал, каковы были последствия
этой кормежки: "Многие сразу поняли весь ужас своего положения, перепуганно
приуныли и целыми днями висели на краю зловонной ямы, пытаясь проволочной петлей
извлечь из себя затвердевшую пищу. Но было уже поздно..." Тысячи, десятки тысяч трупов
там и остались. Если бы Сталину рассказали об этом, он, скорее всего, ответил бы
убежденно:
- А не надо было изменять Родине...
Дикая мораль! По мнению Сталина, советский человек, если ему угрожает плен, обязан
покончить с собой. Для "вождя народов" как бы не существовало многовековой военной
истории, в которой всегда бывали пленные, но никакой тиран не требовал от своих
верноподданных, чтобы они стрелялись, вешались, травились или резались. В самой идее
Сталина было заложено безнравственное начало! Никогда не щадивший людей, он от
людей и требовал невозможного - чтобы они тоже не щадили своих жизней.
Да, он умышленно не подписывал Женевскую конвенцию! Мне рассказывали люди,
пережившие все ужасы гитлеровских концлагерей, что французы, англичане и прочие
узники регулярно получали продовольственные посылки от международного Красного
Креста, и только наши бедолаги, взращенные "под солнцем сталинской конституции",
ничего не имели, умирая от голода. А немцы им говорили (и на этот раз, кажется, даже
справедливо):
- Мы не виноваты, что вы доходяги! Надо было вашему усатому подписать Женевские
протоколы, тогда бы и вы не шатались от голода. А теперь - вон помойка! Иди и копайся
в ней. Что найдешь, все твое будет.
Хочется эту тему продолжить. Англичане не меньше нас, русских, любят свою родину, но
даже их традиционный "джингоизм" (ура-патриотизм) никогда не мешал им сдаваться в
плен целыми гарнизонами, и в Англии их за это не клеймили позором, за решетку их не
сажали. Но у нашего вождя было иное мнение о всех военнопленных, весьма далекое от
примитивного гуманизма. Дело дошло до того, что однажды Де Голль сообщил Сталину,
что его люди проникли в тот концлагерь, где сидел его сын Яков Джугашвили, и разведка
[371] Де Голля бралась вызволить его из неволи. Сталин и это предложение даже не
ответил. Наверное, он и родного сыночка считал "изменником" (или "пропавшим без
вести", как называли тогда всех, кто попал в плен)
...Прямо от стола гессенского зала "Фатерлянда" доев свои оладьи с подливкой, Паулюс
вылетел на фронт. В полночь радист "юнкерса" принял из эфира депешу из канцелярии
Геббельса, который извещал Паулюса, что скоро пришлет в Харьков радиокомментатора
Ганса Фриче, чтобы тот с места событий воспевал геройские подвиги его прославленной
армии.
Паулюса на аэродроме в Харькове встречал верный Адам.
- Я уверен, - сказал ему Паулюс, - что фон Клюге, разыграв эту фальшивую операцию
"Кремль", замаскировал внимание русских от наших южных направлений. Завтра мы и
приступим...
Спал он очень мало, но рано утром в Красных Казармах Харькова, где когда-то
размещались штабы советской армии, Паулюс сразу поднялся в оперативный отдел.
- Внимание! - распорядился он. - Прошу разложить карты большой излучины Дона,
которая выгибается столь усердно, словно природа когда-то желала влить донские воды в
Волгу.
Сразу засуетились десятки расторопных офицеров!
- В каком масштабе карты? В стратегическом?
- Нет, Сразу в оперативном. Уже в конце июля этого года мы должны быть в
Сталинграде на Волге.
- Тогда прикажете готовить и карты Волги?
- Да, от Саратова до Астрахани. Я выбираюсь на черту, которую сам и установил для
вермахта два года назад... Внимание!
19. На пороге нашей победы
Итало Гарибольди, начернив усики и глядя на портрет Наполеона, с которым он не
расставался с тех пор, как переболел триппером в Париже (еще до первой мировой
войны), уже входил в роль великого итальянского полководца. Проверив, как расположена
на его груди гирлянда сверкающих орденов, он [372] сказал:
- Такие вещи прощать нельзя! Затребуйте в Харьков выездную сессию военного
трибунала, чтобы судить этого... как его?
- Франческо Габриэли.
- Вот-вот! Этого негодяя надо расстрелять перед строем...
Вина берсальера Франческо была ужасна. Он сидел на заваленке избы в деревне
Телепнево и ел огурец, краденный на ближайшем огороде, когда кто-то, проходя мимо,
окликнул его:
- Опять жрешь. А сейчас твоего капитана Эболи шлепнули.
На это бравый берсальер встряхнул петушиным хвостом, украшавшим его каску, и, доедая
огурец, изволил ответить:
- Ну и что? Одним меньше. Туда ему и дорога...
В бывшем клубе металлистов Харькова состоялся судебный процесс над Франческо
Габриэли, а подсудимый оправдывался:
- Правда, ваша честь. Я не скрываю, что имел глупость произнести именно такие слова.
Но как раз в этот момент я приканчивал огурец, и мой возглас "Одним меньше"
относился только к этому огурцу, и никак не к погибшему капитану Эболи, отдавшему
жизнь за нашего короля и нашу славную партию.
- Вы тут не выкручивайтесь! - разъярились судьи. - Да, свидетели подтверждают, что
вы ели огурец. Но после выражения "одним меньше" вы добавили слова "туда ему и
дорога". Чем вы объясните свое предательское поведение?
- Правда, ваша честь, - сознался берсальер, начиная плакать. - Все так и было. Когда я
увидел, что от огурца ничего уже не осталось, я сказал: "Туда ему и дорога!" При этом,
ваша честь, я имел в виду свой ненасытный желудок, давно тоскующий по макаронам. Не
мог же я запросы своего желудка сравнивать с геройской гибелью своего отважного
капитана...
Суд вынес постановление: Франческо Габриэли намертво приковать к пулемету и
посадить в обороне на самый опасный участок фронта, чтобы он отстреливался до
последнего патрона. Ночью этот берсальер ушел к русским и утащил за собой пулемет.
Там русские солдаты его расковали и накормили опять-таки огурцами, [373] которых
полно было тогда на брошенных огородах.
"Одним меньше!"
А здесь - тоже суд, и нам уже не до юмора.
На скамье подсудимых - жалкий, затравленный человек.
Но суд военного трибунала безжалостен:
- ...гражданин П. А. Головченко, исполняя должность начальника вагонного депо
сортировочной станции Сталинград-П, используя свое служебное положение, в первых
числах мая сего года отцепил от воинского эшелона железнодорожную емкость -
цистерну с авиационным спиртом, который и расходовал в корыстных целях. Исходя из
законов военного времени, гражданин П. А. Головченко приговаривается к высшей мере
наказания - расстрелу! Подсудимого можно увести...
Чуянов ничего этого не знал, поглощенный повседневными заботами, которые
обрушивались на него со всех сторон, требуя ежедневных, ежечасных, ежеминутных
решений. Первые бомбежки Сталинграда (начались еще в апреле) не нарушили
городского ритма, зенитным огнем отстояли цеха заводов от попаданий фугасок, но
Рихтгофену удалось высыпать вороха зажигалок на жилые кварталы Рынка, на рабочие
поселки СТЗ. Фронт надвигался. Из станицы Вешенской, где проживал М А. Шолохов,
сообщали, что их бомбят непрестанно.
Воронин удивлялся:
- За что так достается станице Вешенской?
- Как не понять? Популярность Шолохова исключительная, лишиться его сейчас -
нанести рану всем нам, а заодно и порадовать Геббельса... Вот и сыпят осколочными! Я
недавно видел Михаила Александровича, - сказал Чуянов, - он в ужасном состоянии и,
подобно многим казакам, отказывается понимать, как это случилось, что немецкие танки
уже вылезают к Тихому Дону.
- Я тоже не понимаю, - сознался Воронин. - Черт его задери - этот Барвенковский
выступ! С него-то все и началось. Как говорится, "пошли по шерсть, а вернулись сами
стрижены...".
В это время у нас в стране с доставкой горючего все было более или менее в порядке, не
хватало только высокооктановых [374] сортов авиационного бензина (его поставляли нам
союзники с караванами - через Мурманск). Москва постоянно требовала от Астрахани в
Сталинграда энергичнее перекачивать в верховья Камы запасы жидкого топлива -
судами "Волготанкер" или нефтеналивными баржами. С трудом, но справлялись! Сама
цифра вывоза невольно ужасала - десять миллионов тонн, в первую очередь следовало
спасать высокосортные нефтепродукты (бензин и лигроин). В низовьях Волги уже не
знали, куда сливать запасы нефти, поступающие из Баку в немыслимых количествах.
Емкостей для хранения не было.
Алексей Семенович срочно вылетел в Астрахань, где увидел гигантские нефтяные озера в
искусственных ямах. "Немецко-фашистская авиаразведка, - писал он в дневнике, -
непрерывно ищет эти склады... подняли на ноги всех пожарников. Всякое может быть -
и бомба, и удар молнии в земляной склад, а тогда катастрофа неминуема". Чуянова
порадовало скорое создание многопролетного моста через Волгу под Астраханью - мост
позволял "протолкнуть" длиннейшие эшелоны, застрявшие на путях Кавказа.
Домой возвращался на попутном истребителе, который в полете все время забирал правее,
в калмыцкие степи, чтобы не напороться на немцев; подлетая к сталинградской
Бекетовке, издали видели шапки зенитных разрывов - это девушки-зенитчицы
отстаивали от пиратов Рихтгофена элеватор, мясобойни и здание СталГРЭСа.
Алексей Семенович выискивал скрытые резервы города.
- А что делают наши трамвайщики? - однажды спросил он.
- Как что? Людей возят. На работу и обратно.
- Бездельники! У них там свое депо, свои мастерские и старые рабочие кадры. Пусть
наладят производство гранат...
Над столом Чуянова - плакат: "Все для фронта, все для победы!" Кирпичные заводы
Сталинграда уже выдавали взрывчатку - динамон марки "О". Чуянов вспомнил, что в
вагонном депо задержали сдачу бронепоезда фронту: не хватало спирта, нужного для
обработки металла. На звонок в депо дежурная ответила, что инженера Головченко
теперь у них [375] нет:
- Под статью подвели. Наверное, давно ходанул.
- Головченко? - оторопел Чуянов. - Под статью? За что?
- Не знаем. Дело тут темное, а мы люди маленькие...
Воронин сообщил из НКВД, что тюрьма уже переполнена:
- Провели облавы по вокзалам и пристаням, в очередях. Взяли всех, кто без документов.
Спекулянтов, дезертиров, хапуг, жуликов, паникеров. В донских станицах каждую ночь
ловят диверсантов. Посылаю туда истребительный батальон.
- Стоп! Сначала доложи - что там с Головченко?
- Отцепил, гад, цистерну со спиртом и угнал к себе в депо.
- Спирт-то он пил?
- Нет. Все трезвые.
- Живой? - Не знаю.
- Приостановить действие приговора...
- Постой! Он же ведь сам во всем сознался.
- К вам только попади, так сразу сознаешься, что это я велосипед изобрел... А я знаю
Головченко, это честнейший человек, трудяга. Не спорю, что увел спирт. Просто он
напоролся на нашу бюрократию. Дело в депо стояло, а под боком торчала на путях и эта
цистерна со спиртом. Вот и пошел на преступление. Но ради дела общей победы...
Головченко я не отдам! Буду жаловаться.
- Семеныч, да кому жаловаться-то?
- Лично товарищу Сталину. Если ты, начальник областного НКВД, однажды отыскал
целый эшелон с пушками, то почему бы другому эшелону не потерять одну цистерну со
спиртом? Понял? Или не дошло?
Воронин, уходя, оставил ему вражескую листовку: "Сталинградские дамочки, готовьте
свои ямочки", - так и было написано.
- Во, заразы! - ругался Чуянов. - Хоть бы постыдились. И где они поэтов находят...
однако все в рифму.
Чуянов, весь в запарке, уже издерганный, позвонил в Воронеж - секретарю тамошнего
обкома партии Тищенко:
- Владимир Осипыч, как там справляешься?
- А., никак! - донеслось из Воронежа. - У меня [376] в городе уже двадцать два
госпиталя. Эвакуированные, с детишками. С мешками. Голодные. На вокзалах - стон
стоит. По улицам гонят колхозные стада. Коровы их не успеваем выдаивать. Элеваторы
забиты зерном. Молоть уже некогда. Зерно самовозгорается. А тушить- вода. Значит,
зерно сгниет. В холодильниках всего навалом. Начиная со шпика и кончая банками с
камчатскими крабами. Вывозить? Так нет транспорта. И если есть транспорт, так нет
бензина. Лимит, братец, лимит! Мне кричат из Москвы: "Вывози, такой-сякойнемазаный..."
А - как?
Чуянов выслушал коллегу, посочувствовал, ответил:
- Только не гони беженцев ко мне - Сталинград не резиновый. Со скотом тоже не знаю
как быть... Бомбят?
- Не очень. Уже привыкли.
- Ну, жди! Ты ближе. Западнее... Пока!
Только отговорил с Воронежем, звонок из Астрахани:
- Семеныч, это я - Голышев... Нас тут бомбами разнесли к чертям собачьим. В городе
пожары. Деревяшки горят. Два часа без передыху садили по переправам. Водопровод не
действует. Сидим без света. Но нефтехранилища уцелели... Мы тут сами диву даемся: как
немцы в самолетах сверху их не заметили?
Никак было не дозвониться в местный штаб ПВО, пришлось связаться с генералом
Герасименко, начальником военного округа:
- Василий Филиппович, слышал ли? Астрахань уже разбомбили. Я на днях летел оттуда,
так с высоты видел нефтяные ямы - они сверху, как зеркала. Понимаю. Одеялом не
закроешь. Но ты подумай сам: нужны ли над нефтехранилищами аэростаты? Что?
Отпугивать врага? А, может, наоборот, они привлекают? Эти "колбасы" и у нас в
Сталинграде точно показывают немцам, где мы храним все свое горючее... Ладно. Ты
зайди ко мне.
А потом думал: "Ну, ладно - нефть. А как замаскировать от летчиков огненное зарево
мартеновских печей? Ведь ночные бомбардировщики видят их пламя за многие мили и
летят, как мухи на патоку... Чем тут закроешься?" Из Вешенской сообщили, что немецкая
авиация недаром кружила над станицей: вчера бомба разорвалась как раз во дворе дома
Шолохова:
- Мать писателя погибла. Михаил Александрович страшно переживает. Семью он
потерял. Наверное, после [377] похорон выедет к вам. Вы уж как-нибудь его... Ладно?
Вскоре Чуянова навестил командующий округом Герасименко:
- Жарко, Семеныч. А я к тебе... по важному делу
- Садись. Я тоже замотан. Ну, что у тебя?
- Понимаешь, - начал Герасименко, прищелкнув пальцами для полноты
впечатлений, - у нас в гарнизоне полно девах разных. По мобилизации. Ну, и
...Закладка в соц.сетях
