Жанр: Электронное издание
piku10
...го я уже не боюся, одних зубных врачей боюся. Вот зубы драть - это,
верно, очень больно, страшно и противно!
7. ИЗГНАНИЕ БЛУДНОГО БЕСА
Царицын... В городе было две фотографии и две типографии. Географы
прошлого с похвалой отмечали, что город разлегся по косогору, отчего вся
грязь самотеком сливается по улицам в Волгу, не застаиваясь на проезжей
части. По дну глубокого оврага текла речка Царица, делившая город на две
части. Первая была ограждена руинами древней насыпи, служившей защитой от
татар; здесь скособочились ветхие церквушки, дремали в пыли сонные куры;
пощелкивая семечки, в дверях лавчонок тошно зевали одурелые от тоски
приказчики в рубахах навыпуск, подвергая злачной обструкции каждого
прохожего. Зато в новой части города уже кричат паровозы, слышны гудки
пароходов, вовсю куховарят дешевые харчевни, возле гостиниц полно пролеток,
а в кабаках на пристани посиживают горьковские челкаши, бароны и сатины...
Пахнет тут разно - водкой и дегтем, овсом и хлебом, рыбой и кислой
верблюжьей шерстью. По булыжным мостовым ветерок перегоняет клочья
утерянного с возов сена, под ногами маститых купцов жалобно пищат арбузные
корки. Арбузы здесь славные, так и назывались - царицынские, вся Россия их
тогда ела...
А через весь Царицын, вздымая тучи желтой пылищи, валит толпа, и в городе
все живое разбегается перед нею:
- Илиодоровцы идут... спасайся кто может!
Толпа... Не дай-то бог угодить в эту толпу, если ты для нее чужой:
разорвут на сто кусков, словно кошку, которая по ошибке затесалась в хоровод
собачьей свадьбы. Через город, захлопнувший двери и ставни, идут илиодоровцы
- биндюжники с флагами, маляры с квачами, дружинники с браунингами, бузотеры
со шкаликами, лавочники с хоругвями, мясники с ножиками, бабы со скалками,
старухи с иконами, мальчишки с рогатками. Нету здесь пролетариев, и полиция
в своих депешах на имя Столыпина никогда не забывала отметить это
обстоятельство... Впереди процессии патлатые ведьмы, полусогнутые от усилий,
влекут по песку колесницу наподобие той, в каких гордые триумфаторы въезжали
в ликующий Рим. Но теперь на колеснице, под белым балдахином, украшенным
курослепом и ромашками, высился иеромонах Илиодор, проницая будущее Руси
зелеными глазами лешего. Надо сказать, что зрение у него было превосходное -
снайперское! Еще за версту Илиодор видел человека в очках или чиновника,
который заранее не скинул фуражки. В таких случаях следовал призыв:
- Вон дурак! Бей его, чтобы умные боялись...
Илиодор останавливал трамваи, а пассажирам велел стоять в вагонах
навытяжку, пока процессия не минует. Он подзывал к пристани волжские
пароходы и указывал капитанам, что средь пассажиров замечены "жиды и
толстовцы", которых требуется утопить в центре Каспийского моря. Никто не
осмеливался возразить, а полиция с почтением выслушивала любую ахинею
иеромонаха. Возле ресторана "Северный полюс" Илиодор произнес страстную
проповедь на тему о том, что, пока в ресторане доверчивые христиане пьют и
закусывают, "жиды и писатели творят свое черное дело". На всякий случай
толпа ворвалась в зал ресторана, покалечив "доверчивых" христиан, а сам
владелец ресторана дал обет посетить святые места и, стоя на коленях,
всенародно поклялся быть исправным подписчиком на газету "Гром и Молния"
(которая, кстати, в свет еще не выходила)... Нашелся в Царицыне такой
мерзавец, который, стоя в дверях скобяной лавки, шапку-то снял (и очков не
носил, слава богу), но позволил себе при прохождении толпы, стыдно сказать,
засмеяться. Наказание было ужасно - смешливого торговца скобяными товарами
окунули в выгребную яму. Затем попалась какая-то дама сорока с лишним лет,
довольно симпатичная, которой Илиодор с высоты своей колесницы сделал
строжайшее внушение, чтобы она на чужих мужчин не засматривалась.
- Да что вы ко мне пристали? - обиделась та. - Я иду своей дорогой, а вы
идите своей. Какое вам до меня дело?
Илиодор велел ей в наказание примкнуть к его толпе.
- Да ты просто сумасшедший! - сказала дама.
Тогда Илиодор подозвал пристава и указал тому составить протокол об
оскорблении духовного сана. После чего тронулись дальше - с криками:
"Шапки и очки долой! Русь идет..." На балконе третьего этажа некие
супруги Николаевы осмелились пить чай с ежевичным вареньицем. Толпа пропела
им анафему, а Илиодор произнес зажигательную речь о падении нравов,
причислив любителей чаепития к зловредной секте читателей Льва Толстого. С
прапорщика запаса Волкова, идущего в банк за пенсией, сбили фуражку, а когда
он, наивный человек, сказал, что офицеров бить нельзя, Илиодор крикнул: "Это
социалист!" - и толпа смяла прапорщика. Жандармский полковник Тюфяев,
сопровождавший процессию, решил вступиться за Волкова, но Илиодор
скомандовал дружине ј 1, чтобы Тюфяева взяли и выяснили, нет ли у него
тайных связей с масонами и синедрионом. Профессиональный борец Корень шапку
перед илиодоровцами снял, перекрестившись, но с папироской не пожелал
расстаться, что его и погубило... Илиодор заметил дымок.
- Брось дымить, или не видишь, что Русь идет?
- Кака там ишо Русь? - не поверил Корень.
С волжским чемпионом классической борьбы, конечно, пришлось как следует
повозиться, и на подмогу дружине ј 1 была брошена в бой дружина ј 2. Борца
все-таки связали и, паля в небо из браунингов, оттащили в острог. Толпа
вышла на берег Волги, где заранее из досок и соломы было сооружено
гигантское чучело "гидры революции". Илиодор заверил демонстрантов, что
внутри "гидры" засели социалисты, евреи, толстовцы, кадеты и прочие, после
чего прочел им всем смертный приговор, начертанный на куске красного
картона. А когда чучело (под вопли "анафема"!) подожгли, Илиодору с
пристанской почты принесли телеграмму.
- Братия и сестры! Великая весть дошла до нас... На наши сладкие
виноградники едет могучий старец Григорий Распутин - ура великий изгонителъ
бесов приближается к нам - ура!
Все это происходило не при царе Горохе, а в царствование Николая II,
когда творили Максим Горький и Мечников, Репин и Циолковский, когда пел
великий Шаляпин и танцевала несравненная Анна Павлова, когда Заболотный
побеждал чумную бациллу, а макаровский "Ермак" сокрушал льды Арктики, когда
Борис Розинг обдумывал проблемы будущего телевидения, а юный Игорь Сикорский
вертикально вздымал над землею первый в России вертолет... Об этом следует
помнить, чтобы не впадать в ложную крайность.
****
Далее я вынужден следовать секретным отчетам полиции и запискам
Илиодора... Распутин приехал страшный! В каком-то драном полушубке с чужого
плеча, руки не мыл с неделю, лицо изможденное, взгляд скользящий, нечистый.
Сам признал, что в дороге насквозь пропился - приехал чуть ли не зайцем
без копейки. "Да и обшептали меня. Только было уснул, как все карманы
обчистили. Был руль, помню. Проснулся - нету..." Местная черная сотня
поднесла ему хлеб-соль на подносе, как союзнику, она собрала 150 рублей, на
которые справили Распутину новую шубу (был ноябрь 1909 года - уже холодало).
От Саратова Гришка ехал вместе с Гермогеном, который и нашептал Илиодору:
"Связались мы с ним, а зря... Бес он паршивый!" Илиодор отвечал епископу: "Я
же его в Царицыне уже за святого представил". На что получил ответ
Гермогена: "Козлом от него несет, а не святостью. Но коли нам пока угоден,
будем его держаться. Дай ему, собаке, похмелиться!" С разговорами о
трудностях в дороге и о том, что не стало в народе честности, Гришка вылакал
12 бутылок церковного кагору и даже не окосел. В оправдание себе сказал:
"Это ж духовное... такого мне хоть бочку ставь!" Илиодор вспоминал:
"Гришка охотно целовал молодых женщин, а старух отпихивал. Гришка у меня
исповедовался: "Что я буду делать, когда царицка шугнет меня от себя?" - Эта
фраза и некоторые другие дали мне понять, что против него собирается
кампания (верно: Столыпин уже начал ее!)... Гриша много рассказывал, как с
Вырубовой и другими женщинами ходил в баню... как радел с Вишняковой,
нянькой царских детей, и другими, как они в келье... обнимали его голову,
как Вишнякова рвала на себе волосы из-за того, что ей не пришлось лежать с
Гришей..." Рассказывая все это, Распутин выпытывал у монаха: "Ну, как?
Соблазняешься?" Давно известно, что монах занимает женщину так же, как
мужчину занимает монахиня. Женщина сердцем чувствует, что отречение мужчины
"от мира" есть прежде всего отречение от нее, и поэтому женщина так
стремится разбудить в монахе именно мужчину. Илиодор сейчас попал в
неприятное положение. Он жил в окружении женщин, легко перешагивал через
них, спящих на полу храмов, но берег себя в чистоте, никакого блуда за ним
никогда не водилось. И теперь ему стало ясно, что Гришка приехал неспроста,
- ему хочется сделать монаха сообщником в разврате... Илиодор это понял и
сказал так:
- А в народе-то про тебя скверно глаголют. Будто я позвал в Царицын не
святого старца Григория, а жулика Распутина...
- Это нехорошо, брат, - отвечал Гришка. - Я вить делаю новый подвиг,
церкви ишо неизвестный. Вишь, еропланы залетали... это новое. И я, брат,
тоже новый - вроде энтих еропланов. Какая с еропланов польза? Никакой. А с
меня много пользы.
Распутин был заранее разрекламирован в Царицыне как "изгонитель бесов",
причем Гришка уточнил по приезде:
- Женских бесов! А за мужских я не берусь... Первым делом поехали к жене
извозчика Ленке, на которую Распутин произвел должное впечатление:
"Огонек разума блеснул в ее черных красивых глазах, и она громко
закричала на старца: "Ты зачем меня лапаешь, а? Я тебе полапаю! Вот я тебе
как дам по морде, так будешь знать Ленку..." Что она и сделала тут же.
- Силен бес, ой, силен, - заговорил Распутин, пятясь. - Ну ее... Вот
стерва какая! Шарахнула-то здорово...
Следующий визит. Царицынская купчиха Лебедева, 55 лет, здоровая бабина
кустодиевского типа, пудов эдак на десять весом. Дом - полная чаша.
Распутин, как только осмотрелся средь богатой обстановки, сразу точно
установил верный диагноз:
- Бес есть... чую! - Он обошел все комнаты, остановился в угловой тесной
клетушке, где стояла широченная кровать. - Вот отседова бесу уйти уже
некуды, - авторитетно заявил он мужу купчихи. - Давай, батька, волоки сюды
свою бабу...
Лебедеву оставили с Распутиным наедине, а Илиодор с хозяином засели за
самоваром. Поговорили о суетности жизни и вообще... Вдруг раздался страшный
треск, и хозяин забеспокоился:
- Как бы мебель не попортили... эва как! Бес-то!
- Видать, бес не сдается, - отвечал Илиодор.
В клетушке долго слышалась страшная возня, будто здоровые мужики дрались
в чулане. Но при этом ни единого возгласа, ни мужского, ни женского, не
раздалось. А купец молился:
- Господи, помоги старцу Григорию беса осилить... Распутин выкатился из
чулана, примеряя к рубахе оторванный подол. Он был весь в поту, через лоб
пролегла яркая царапина.
- Ну, бес так это бес, скажу я вам! Не дай бог второй раз на такого
нарваться... Едва управился. Ба-альшой бес был. Сам видел. Сначала-то он -
под кровать. Я - за хвост и тащу его. Эй, хозяин, там в окошке стекла
вылетели. Так это не я! Это бес выскакивал... Дайте выпить чего! А то сил
моих не стало...
Цитирую: "Когда старец это говорил, несчастный муж плакал". Поехали с
третьим визитом. О нем писано: "Е.С.Г. - богатая купчиха, молодая и
красивая, а муж старый и некрасивый. От половой неудовлетворенности, считая
себя бесноватой, часто кричит..." Но когда Распутин стал уводить молодуху,
престарелый муж, еще не потеряв бдительности, почуял неладное и возроптал:
- Это по какому такому праву! ?н, значила, с нею останется, а я, значила,
как на гвоздиках тута сиди... Зачем же так?
- Старец святой жизни, - сказал ему Илиодор.
В деле запротоколировано, что из спальни слышались "закатистые смешки и
раздавались шлепанья ладонью по голому телу". Муж часто порывался встать, но
Илиодор его удерживал:
- Не мешай... это наважденье бесовское.
- Да рази так бесов изгоняют? - возмущался муж.
- А как изгонять - ты знаешь?
- Не знаю.
- Тогда сиди и не рыпайся...
Распутин с купчихой вышли потом к столу и стали алчно пить чай. Муж
посматривал на жену с большим недоверием.
- Ну, ладно, - сказал он ей, коля сахар. - На этот раз куда ни шло.
Но ежели ты еще заблажишь, я тебя вожжами так вздую, что любой бес из
тебя в момент выскочит...
Распутин попросил у него двадцать пять рублей.
- За што, мил человек?
- За беса.
- Вот с беса и получи...
Хитрущий Гермоген, почуяв назревание скандала, хотел уже скрыться в
Саратов, но Илиодор не отпустил его: "Мне одному с Гришкой не справиться...
Попробуй вдуди каждому в ухо, что он святой!" Дабы поднять авторитет
Распутина, втроем пошли в фотографию Лапшина, где чинно и благородно снялись
на карточку в порядке слева направо: Гришка - Гермоген - Илиодор (все сидючи
на стульях). Фотографии размножили в невероятных количествах и раздавали,
как иконки, молящимся в храме. А пока они там "гоняли бесов", газеты уже
начали травлю: Гришка читал ругань по своему адресу, страшно удивляясь,
откуда журналисты знают все подробности его прошлого, и он уговаривал
Илиодора ехать с ним в Покровское - там пережидать газетную бурю. Неожиданно
к возмущению газет подключилась и Дума, депутаты которой хотели ставить
перед правительством официальный запрос о Распутине.
- Ну, поехали... пропала моя головушка!
- Не ты ли, Гриша, учил меня: "Клопов не бойся, ежели кусают - чешись!"
Вот, миленький, и почесывайся...
Волгу сковало льдом, с вокзала покрикивали поезда. 27 ноября стали
собираться в дорогу. До места предстояло ехать 9 суток. Распутин перед
отъездом домой отбил телеграмму в Царское Село:
Миленький папа и мама вот бес то силу берет окоянай! А дума ему служит
там много люцинеров и жидов. А им что? Скорей бы божего по мазанека долой и
Гучков господин их прохвост клевета смуту делает. Запросы. Папа! Дума твоя
што хошъ то и делай. Какеи там запросы? Шалость бесовская. Прикажи. Не
какеих запросов не надо Распутин
Московский приват-доцент Новоселов выпустил о Распутине брошюру, в
которой разоблачил его как развратника-хлыста и обругал Синод за
попустительство распутинским оргиям. Брошюра тут же была арестована
полицией, но спекулянты продавали ее из-под полы за бешеные деньги. Газетная
шумиха вокруг имени Распутина охватила всю империю - "от хладных финских
скал до солнечной Тавриды". В разделе фельетонов читателю преподносили
теперь покаянные письма женщин - жертв "изгнания бесов". Прилагались
фотографии, на которых Распутин был изображен в кругу своих почитательниц.
Тиражи газет конфисковали, издателей штрафовали, а редакторов сажали.
Репрессии властей против газет имели обратное действие. Поместив
материалы о Распутине, издатель охотно платил пятьсот рублей штрафа,
понимая, что доход от продажи газет по повышенной цене даст ему пять тысяч
рублей чистой прибыли. Было из-за чего рисковать! Антираспутинская кампания
сделала имя Гришки широко известным: если кто раньше и не знал его, то
теперь все ведали, что такой гад существует и он неистребим! Натиском печати
исподтишка руководил сам премьер государства; одной рукой Столыпин
инспирировал разоблачения старца, другой налагал штрафы за публикацию статей
о нем... Думский же запрос о Распутине затормозил не кто иной, как самый
опасный враг Распутина - Родзянко, неуклюжий и рыхлый господин с седым
ежиком на крупной голове, часто небритый, умный и резкий.
- Не торопите события, господа, - сказал он думцам. - Дайте мне собрать
на Гришку побольше материалов.
Календари империи отмечали канун 1910 года.
8. РОДНЫЕ ПЕНАТЫ
Паровоз почти трагическим ревом покрывал безлюдье заснеженных сибирских
пространств. Редко мелькнет за окном вагона нежилая заимка, еще реже
встретится деревня средь вырубок, и совсем уж редко экспресс пронизывал
запитые электричеством вокзалы городов - с их суматохой носильщиков и
жандармов, с гамом ресторанов, с запахами духов и воблы, коньяку и дегтя.
Глядя на белые пажити и на леса, стынущие под снегом, Илиодор невольно
вспомнил, что писал великий Карлейль: "Россия безразлична к жизни человека и
к течению времени. Она безмолвна, вечна и несокрушима..."
Цитировать же эту фразу для Гришки не хотелось, ибо тогда пришлось бы
ему, дураку, разъяснять, кто такой этот Карлейль, а было монаху лень
заниматься просвещением варнака, который, поглядывая в окно, со значением
покрякивал:
- Кажись, и Курган скоро... станция-то с буфетом! Не сбегануть ли за
бутылочками? Деньги-то у тебя, Сережа, имеются?
- Я городу Царицыну полмиллиона задолжал, а где река текла, там всегда
мокро будет... Ох, великий должник я!
- Да не! - убежденно заявил Распутин. - Я вот ране, ищо в мужицком
положении, о мильене и понятия не имел. А теперича пообвыкся и вижу - мильен
нахапать завсегда можно.
- А сколько у тебя скоплено?
- Да нисколько! Это я так говорю, к примеру. У меня, брат, на гулянья
разные много вылетает. Опять же и на извозчиков, особенно когда пьяный.
Сядешь - он тебя возит, возит. Потом разбудит и "с вас, говорит,
шашнадцать с полтиной"! Ну, даешь...
Ехали они, ехали. К чертям на кулички: Разговаривали. Илиодор решил
выведать у Гришки тайну его успеха при дворе.
- Ты, Гриша, пей, а меня уволь. Я на вино слаб...
Подпоив Гришку, он повел на него атаку по всем правилам логики. Давно уже
приметив в Распутине непомерное тщеславие (не свойственное массе русского
крестьянства), Илиодор умышленно сыпанул солью на самую болезненную рану
Гришки:
- А не верю я тебе, Гриша, обманщик ты! Плетешь ты что-то о своем
положении при царях, да врешь, наверное.
- А хто тебя в Царицын устроил? Тока пальчиком шуранул, кому надо
подмигнул - и ты тама! Рази не я? Или, может, скажешь, что и газеты меня
задарма облаивают?
- Мало ли кого не лают в газетах, - подзуживал иеромонах. - Про меня,
эвон, тоже пишут, будто я разбойник какой.
- Нет, ты погоди... Да знаешь ли, куда я вхож к царям? Аж прямо в
спальню, да! Царицку целую, она ко мне жмется, как ребенок. Это ей, вижу,
нравится. А я - пожалте: нам не жалко!
- Врешь, - сказал Илиодор, словно ударил. Распутин даже зубами
скогорготнул - в ярости:
- Так я те докажу! Вот прибудем в Покровское, сундук отворю, у меня на
дне ево письма царицки лежат. Сам прочтешь...
- Нуну, - говорил Илиодор. - Покажи. Может, и поверю. За окном вагона
малость расступилась тайга, потянулся длинный унылый барак. Распутин приник
к оконному стеклу.
- Что за станция? Чичас сгоношу полящика.
- Сиди. Еще от поезда отстанешь. - Хто? Я? Тю... От своей судьбы еще не
отставал! Ехали дальше. Под ногами катались пустые бутылки.
- А ты гляди, как меня Русь-то знает! Буфетчик чичас, как другу:
"Григорья Ефимыч, для вас... что угодно... печенка свежайшая... пожалте!"
Кушай, Сережа, печенку энтую. - Распутин размотал жирный газетный лист, в
котором его ругали, обнажил мешанину грязно-серых кусков печенки. - Эх,
вкуснятина! - сказал. - Главное, даром! И платить не надоть...
- Ладно тебе. Ты лучше про царей расскажи... Распутин за четыре минуты
опорожнил четыре бутылки.
- А то вот ишо помню... Царь эдак-то поглядел на меня и говорит:
"Григорий, а ведь ты - Христос!" Ей-пра, не вру. Глядит прям в глаза и
говорит: "Не спорь, Григорий, я-то и сам вижу, что ты у нас Христос..." Мне
даже неловко сделалось.
Илиодора такие речи коробили. К царице, после свидания с нею, он
относился скверно. Но, будучи убежденным монархистом, страдал за эти
рассказы Распутина о царях, в которых Гришка всегда выглядел соколом, а цари
негодными цуциками.
- Не веришь мне, што ли? - ерзал Распутин.
- Не знаю, что и сказать... Верить ли тебе?
От недоверия Распутин откровенничал напропалую:
- В пятом годе (аль в шестом? - не помню), кады революция случилась, они
Митьку Козельского позвали. А он, убогонький, с ходу заблеял:
"Спасайтесь... всех перестукают!" Я в Царское прискакал. Гляжу, царь с
царицкой царенка пакуют в тряпки. Совсем уже обалделые, ни хрена не
понимают... В чемоданы шмотки пихают. Бежать чтобы... Эх, забыл я, как энта
страна-то у них называется, где у них деньги в банке лежат. В обчем, - когда
я увидел, как они чемоданы собирают, я тут наорал на них. Стыдил всяко. Они
присели. Потом царь с царицкой на колени передо мною опустились.
Вовек не забудем, говорят, что ты для нас, Григорий, сделал! А это верно
- улизнули б...
- Так уж они тебя и послушались?
- Ей-ей, - крестился Распутин, округлив глаза...
О царе он говорил с явной горечью, как о беспутном родственнике, который
мешает ему налаживать прочное хозяйство. Правда: если собрать все
высказывания Распутина об императоре, получится немалый том отрицательных
отзывов. Все похвалы Распутин расточал в адрес императрицы:
- Баба с гвоздем, она меня понимает. А царь пьет шибко. Пуганый. Я ему
говорю: "Брось пить, нешто пьяному-то тебе легше?" А он мне: "Ничего ты,
Григорий, не понимаешь". Я с него зароки беру, чтобы вина не пил. Беру на
месяц. Так он в ногах у меня наваляется: Григорий, просит, на две недельки.
Я ему на полмесяца указываю не нюхать даже. А он, быдто купец на какой
ярмарке, недельку себе выторговывает. Слаб! Слааб...
Вконец опьянев, Распутин вдруг раздавил в пальцах стакан, начал крыть
матюгами Столыпина и Феофана:
- Феофан сдохнет... Столыпин - тоже! Сестра царицкина, Элла, та, что в
монахини записалась, вот она да ишо фрейлина есть такая... Тютчева! Грызут
меня... Клопы, мать их...
- Чешись, коли кусают. Чешись, Гришуня! Илиодор оставил его внизу, полез
на верхнюю полку. Теперь надо было кое-что продумать, кое-что запомнить
навеки. Внизу, между диванов купе, тяжело и громко блевал Распутин...
****
Слезли с поезда в Тюмени, Распутин сказал, что у него тут есть одна
знакомая сундучница. Пошли к ней, чтобы переночевать, на улице Гришка все
время сосал грязный палец.
- Чего ты сосешь? - спросил Илиодор.
- Да бес! Кады изгонял его, он меня за палец хватил... Илиодор ночевал в
одиночестве, Гришка то прибегал откуда-то, то снова убегал, каждый раз меняя
на себе рубахи.
- Дела, брат... Тут такие дела, не приведи бог!
В сильный морозище ехали до Тобольска, потом на лошадях тащились в санках
по скрипучему снегу до Покровского.
- А я брату Антонию тобольскому еще из Челябинска телеграммку свистнул,
чтобы он тебе обеденку позволил отслужить.
Стало ясно, что Гришка везет Илиодора с определенной целью, дабы укрепить
свое значение среди односельчан.
- Ну и что тебе Антоний ответил?
- Да ничего... поганец такой!
В струях дымков открылось село Покровское, где домочадцы ждали своего
кормильца. От калитки до крыльца выстелили они ковры, по которым прошел сам
Распутин и провел по ним гостя. Даже внешний вид дома произвел на Илиодора
сильное впечатление. Внутри же - кожаные диваны, стеклянные витрины, пальмы
и фикусы в кадушках, буфеты натисканы хрусталем и фарфором, всюду масса
пасхальных яиц, писанок и крестиков - будто в молельне. По стенам висели
царские портреты в очень богатых золоченых рамках. Распутин, похваляясь, с
крестьянской бережливостью указывал, какая вещь сколько стоит.
- Вишь, как живу? - говорил, очень довольный... Парашка накрывала на стол
к ужину, девочки, дабы поразить заезжего гостя, тыкали пальцами в клавиши
рояля, а сын Митька прятался за углы, мычал идиотски: "Ммммм... гыгыгы!"
- Что он у тебя, Гриша... иль ненормальный?
- Да не, - отвечал Распутин. - Это он так... в его летах я тоже придурком
был, а потом вишь, каким стал.
За ужином проявила себя Парашка, которая, чтобы опередить предстоящие
изветы односельчан, сама брякнула Илиодору:
- Болтают тут у нас невесть што, а мы с моим Гришенькой душа в душу
живем, точно голубки... Верно, родимый?
- Ага, - отвечал тот, наматывая на вилку хвост селедки и отправляя ее в
рот. - С молокой попалась! - сообщил радостно. - Нук, Парася, ставь ишо
бутылочки три-четыре.
- Да будет тебе, - отвечала та, поводя рукою будто пава. - Эвон, сколько
уже вылакал-то.
- Тащи, стерва! Я тебе не царь - не сопьюсь... Забрехали собаки,
взвизгнула калитка, принесли телеграмму. При свете керосиновой лампы Гришка
прочел ее и засмеялся:
- Царицка жалится, что ей скушно. Ну, да я не поеду! На што ехать-то?
Слушать, как меня в газетах языками скоблят...
Илиодора уложили спать на кушетке в горнице. Он пишет, что жившие в
распутинском доме девки, Катя и Дунька Печеркины, стали стелить матрасы на
полу. Дунули на лампу - темно...
- Это вы зачем здесь? - взбеленился иеромонах.
- А нам отец Григорий велел.
- Брысь отседова, мокрохвостые...
Из-за стенки послышался голос Распутина:
- Ладно, ладно... они уйдут. Спи!
"Я понял, - писал Илиодор, - что Распутин хотел меня соблазнить на грех,
чтобы сделать меня связанным, когда я... дерзнул бы выступить против грязных
дел Григория". Утром монах проснулся от громкого скрипа половиц. Это блуждал
Распутин, немытый, нечесаный, в одних кальсонах, босой. "Враги, враги, -
бормотал он, - гнетут меня, анахтеми... помогай, боженька, их осилить!"
Вечером о
...Закладка в соц.сетях
